Как делаются деньги? Философия посткредитного капитализма

В результате кантианского исследования разума были намечены условия возможности опыта как такового, то есть структуры трансцендентальной субъективности. Знание этих структур не говорит нам о том, как обстоят или не обстоят дела. Оно не предполагает фактических утверждений об эмпирическом мире. Скорее, трансцендентальные структуры субъективности являются категориями опыта, которые нам необходимы, чтобы хотя бы помыслить мир в каждом возможном эмпирическом состоянии. Эмпирический стол может быть круглым или квадратным, но чтобы человек мог испытать его в той или иной форме, мы должны предположить, что он или она обладает определенной предварительной способностью воспринимать, позволяющей испытать объекты во времени и пространстве. Структуры трансцендентальной субъективности являются условиями возможности любого опыта эмпирического мира.

Переход Канта из области эмпирического в область трансцендентального сравним с переходом Башелье от точных прогнозов – вроде тех, что можно обнаружить в техническом и фундаментальном анализе – к вероятностным оценкам будущих движений цен. Скептическое отношение Башелье к возможности знания о финансовых рынках касается только сиюминутного движения цен вверх и вниз. В терминах Канта это прогнозы, основанные на апостериорных вероятностях. Когда же дело касается априорных вероятностей, фактически можно делать прогнозы, хотя и в вероятностных, а не в абсолютных категориях. Весь смысл работы Башелье – как раз показать, что подобные прогнозы возможны. Внедрение Башелье стохастического анализа в изучение финансовых рынков позволяет рассчитывать различные вероятности. И, таким образом, намечает условия возможности различных траекторий движения цен.

Не что иное, как ГЭР, содержащаяся в утверждении Башелье о том, что математическое ожидание спекулянта равно нулю, прокладывает дорогу для того, чтобы считать колебания будущих цен случайными событиями, соответствующими характеристикам броуновского движения. Неявный кантианский вопрос, подспудно содержащийся в работе Башелье, выглядит так: «Как возможны априорные прогностические суждения?» Отвечая на этот вопрос, Башелье делает для современных финансов то, что Кант сделал для современной философии. Он обеспечивает финансы фундаментом в виде независимой дисциплины, изучающей априорные законы рынка без обращения к предпосылкам экономики, которые могут быть ошибочными. Таким образом, он завершает свою диссертационную работу словами: «Сам того не ведая, рынок подчиняется закону, который им управляет – закону вероятности»[75].

Реальное как риск

С помощью Жижека мы можем осмыслить этот парадигматический скачок от прогнозирования в точных категориях к анализу диапазона вероятных исходов как способ воспринимать реальное как риск. У Уильямса внутренняя стоимость акции образует пространство реального. Разрыв между символическим и реальным появляется в результате «ошибки» в оценке истинной инвестиционной стоимости акции или другой ценной бумаги финансовым аналитиком. Задача фундаментального анализа в том, чтобы хотя бы минимизировать этот разрыв с помощью точного оценивания стоимости, тем самым приближаясь к полной символизации реального. Уильямс относится к выплате будущих дивидендов как к заранее заданной траектории. Если бы только аналитик обладал полным знанием, он мог бы спрогнозировать будущий денежный поток.

Башелье пренебрегает аргументацией Уильямса, называя ее «сугубо личностной». Неоклассические финансы идут дальше подобной аргументации и уходят в область «априорной» вероятности, принимая неопределенность вместо того, чтобы пытаться ее исключить с помощью прогнозирования. В неоклассических финансах неопределенность не является производной ограниченности человеческого знания и разума. Она считается неотъемлемым элементом деловой жизни в общем и жизни финансовых рынков в частности.

Обращаясь с неопределенностью как с риском, современные финансы получают возможность подобраться к ней с помощью статистического анализа. Теория вероятностей является системой символизирования реального. Если мы взглянем на ситуацию, обусловленную случайностью, исход такой ситуации можно рассматривать как проявление реального, которое «сопротивляется символизации». Сидя за рулеточным столом, невозможно предсказать, выпадет ли красное или черное, а когда что-то выпало, нечем объяснить соответствующий исход. Однако как только мы абстрагируемся от одного случая и начнем смотреть на игру обобщенно, то есть когда мы отойдем от краткосрочной перспективы в сторону долгосрочной, исход рулеточной игры перестает быть бессмысленной загадкой. С точки зрения теории вероятностей последовательность исходов вращения рулетки создает весьма предсказуемую закономерность, полностью постижимую с помощью теории. Для настоящего игрока, который ставит все на исход одной-единственной игры, капризная природа рулетки может быть великой тайной. Но для отстраненного статистика никакой тайны нет, и игра не представляет из себя ничего, кроме последовательности исходов, обычно распределенных вокруг среднего значения[76]. Рулетка – всего лишь очередной пример броуновского движения.

Революционную идею о том, чтобы обходиться с финансовой неопределенностью как с риском, вероятно, стоит приписать Гарри Марковицу в связи с его работой о выборе портфеля[77]. Хотя Марковиц отталкивается от фундаментального анализа в том виде, в каком его представил Уильямс[78], он совершает парадигматический разрыв с этим подходом к финансовым рынкам.

Мы уже увидели, как теория Башелье вводится через фундаментальное различие между двумя типами вероятностей. Похожим образом Марковиц начинает с аналитического разделения:

Процесс выбора портфеля может быть разделен на два этапа. Первый этап начинается с наблюдений и получения опыта и заканчивается возникновением убеждений о том, как доступные ценные бумаги будут вести себя в будущем. Второй этап начинается с этих убеждений о будущем поведении бумаги и заканчивается выбором портфеля[79].

Затем он особо подчеркивает: «Данная статья касается второго этапа». Мы легко можем опознать в первом этапе работу именно фундаментального анализа. Но Марковиц добавляет очень важный аспект к оценке ожидаемой будущей доходности. Цены на финансовых рынках не только отражают ожидания будущей доходности, но и ее дисперсию. Марковиц называет это правилом «ожидаемой доходности – дисперсии доходности», или просто правилом E – V. На эффективном рынке не нужно выбирать между высокой ожидаемой доходностью и низкой дисперсией доходности. Если ценные бумаги А и Б торгуются по одинаковой цене, но у А выше ожидаемая доходность, чем у Б, это происходит из-за того, что у Б ниже дисперсия доходности. Когда инвестор решает купить, придержать или продать ценную бумагу, он оценивает не только будущие дивиденды, которые ценная бумага может обеспечить, но и вероятность того, что эти дивиденды будут отклоняться от ожидаемых показателей.

Как было замечено выше, у Уильямса отклонения от ожиданий можно отнести только к недостаткам суждения отдельного фундаментального аналитика. Хотя Марковиц, безусловно, не отрицает возможности такого ошибочного суждения, он также вводит другую возможную причину отклонения от ожидаемого значения. Это понимание риска как дисперсии доходности.

Марковиц включает риск как неотъемлемую часть процесса инвестирования. Вместо того чтобы стремиться к абсолютной определенности, которая в любом случае невозможна, мы должны скорректировать наши теории финансовых рынков так, чтобы включить в них наличие риска. Марковиц предлагает «вероятностное переформулирование анализа ценных бумаг»[80]. Здесь мы видим, как разделение Марковицем процесса выбора портфеля на два этапа соотносится с ранее упомянутым разделением на априорные и апостериорные вероятности. В то время как неверные суждения фундаментального анализа ценных бумаг возникают в области апостериорных вероятностей, риск является априорным источником неопределенности.

В фундаментальном анализе каждая ценная бумага рассматривается отдельно. Анализ дает рекомендации относительно того, стоит ли покупать, придержать или продавать каждую отдельную ценную бумагу. В рамках этого подхода добавление риска как дисперсии доходности нужно только для того, чтобы выровнять конкретную инвестицию с определенным уровнем неприятия риска инвестором. Отдельные инвесторы могут иметь разные предпочтения выбора между ожидаемой доходностью и риском. Вводя второй этап выбора портфеля, Марковиц трансформирует финансовую торговлю из задачи индивидуального «выбора акций» в задачу создания полного портфеля, состоящего из нескольких ценных бумаг.

Разумеется, дисперсия доходности ценных бумаг выводится из неопределенности, присущей экономическим обстоятельствам базового актива. Однако, рассматривая ценные бумаги в совокупности, а не по отдельности, Марковиц обращает наше внимание на то, как одни ценные бумаги склонны к синхронным колебаниям, а другие колеблются независимо друг от друга. Иными словами, подход к анализу ценных бумаг как к совокупности обнаруживает разные уровни «ковариации»[81] между различными наборами акций. Принятие ковариации к рассмотрению в процессе выбора портфеля позволяет инвестору компенсировать риски одних акций другими. Это означает, что обычно избегающий риска инвестор может польститься на ценную бумагу с высокой волатильностью, обещающую «премию за риск», не отказываясь от своих предпочтений, при условии, что он формирует портфель, состоящий из некоторого количества некоррелированных высокорискованных ценных бумаг. Тут мы обнаруживаем подоплеку давно известной стратегии диверсификации. То, что Марковиц изначально предлагает, не является, таким образом, особенно новой стратегией, а скорее, математическим обоснованием существующего «здравого смысла».

Теория о выборе портфеля Марковица и понятие о риске были более детально разработаны Уильямом Шарпом в его модели оценки капитальных активов (Capital Asset Price Model; CAPM)[82]. Модель Марковица требует ввода данных об оценках ковариации каждой пары ценных бумаг, которые планируется включить в портфель. По мере того как количество таких оценок ковариаций увеличивается экспоненциально с увеличением количества рассматриваемых ценных бумаг, модель быстро становится очень сложной, даже для ограниченного количества ценных бумаг. Самый главный вклад Шарпа в теорию состоит в замене многочисленных значений ковариаций между парами ценных бумаг на всего лишь одно оценочное значение для каждой акции, а именно на ковариацию акции с рынком в целом, выраженной через некий рыночный индекс. Шарп обозначает этот параметр ковариации с рынком как β (бета).

Вклад Шарпа в портфельную теорию не сводится к простому упрощению модели, облегчающему ее использование в реальных торгах. Его модель учитывает строгое разграничение между двумя формами риска, связанными с владением финансовым активом. Первая относится к волатильности актива, являющейся производной от его колебаний относительно общей экономической активности. Вторая – это остаток, то есть идиосинкратический (нефакторный)[83] риск отдельного актива, не зависящий от общего состояния рынка. Шарп называет первую форму «систематическим риском», или бетой, а вторую – «несистематическим компонентом» риска[84]. Как и в случае с Марковицем, практическая польза модели Шарпа заключается в том, что она позволяет выработать стратегию диверсификации:

Диверсификация позволяет инвестору избежать любого риска, кроме того, что связан с колебаниями экономической активности – такой риск остается даже при эффективных комбинациях. И поскольку все другие типы риска можно избежать через диверсификацию, для оценки рискованности актива значима только чувствительность нормы его прибыли к уровню экономической активности[85].

В 1980-е был популярен R&B-хит с такими строчками: There’s not a problem that I can’t fix / Cause I can do it in the mix[86]. По крайней мере что касается несистематического риска, стратегия диверсификации, построенная на CAPM Шарпа, именно это и обещает. Различие между несистематическими и систематическими рисками является фактически различием между риском, от которого можно избавиться с помощью диверсификации, и тем, от которого нельзя.

Вероятность как символизация

Познавательная ценность теории вероятностей обусловлена тем, что массовые случайные явления в своем совокупном действии создают строгие, неслучайные закономерности[87].

Используя философские термины, можно сказать, что Колмогоров описывает здесь трансформацию обычно хаотичного и непредсказуемого реального в упорядоченный и предсказуемый символический порядок с помощью теории вероятностей. Это то, что происходит при «вероятностном повороте» современных финансов, начатом Башелье и завершенном Марковицем и Шарпом. Для того чтобы объяснить, как теория вероятностей работает в категориях жижековской триады реальное – символическое – воображаемое, будет полезным задействовать конкретный пример преобразования реального в символическое, который предоставляет Лакан.

Игра с подбрасыванием монетки часто используется в финансовой теории для того, чтобы проиллюстрировать, как случайность и вероятность работают на финансовых рынках. А вот как Лакан использует эту игру, чтобы показать взаимодействие между реальным и символическим[88]. Представьте следующее: подкидывая монетку десять раз, мы получим случайную последовательность выпадения орла или решки. Результат может выглядеть так:

Таблица 1 Последовательность подбрасываний

Сначала последовательность представляется в чистом виде хаотичным, беспорядочным и бессмысленным выражением реального. Теперь мы объединим отдельные подбрасывания в накладывающиеся друг на друга группы по три, то есть номера (1,2,3), (2,3,4), (3,4,5) и так далее. Эти совокупности обозначаются в соответствии со следующим правилом: (ООО, РРР) = (α); (ОРР, РОО, РРО, ООР) = (β); (ОРО, РОР) = (γ). Таким образом создается новая последовательность:

Таблица 2 Последовательность символизации

Хотя исходы в последовательности отдельных подбрасываний, разумеется, остаются совершенно случайными, символизация внесла элемент закономерности и упорядоченности в символическую цепочку. Определенные последовательности стали невозможными, а другие необходимыми. Например, γ не может следовать сразу за α, поскольку это бы означало сдвиг в ряду подбрасываний с орлов на решки, или наоборот. Такой сдвиг создал бы совокупность β между двумя другими. Еще одним примером является тот факт, что между двумя γ-совокупностями непременно должно быть четное число β-совокупностей. β символизирует сдвиг в последовательности с орлов на решки, или наоборот. Если бы подряд следовало три орла, должно было быть 0, 2, 4, 6 и т. д. таких сдвигов, прежде чем мы вернулись бы к трем последовательным орлам.

Лакан стремится показать, как упорядоченность и закономерность возникают ex nihilo из символизирования чистой случайности реального, хотя поначалу символизация может показаться «невинной» процедурой фиксирования реальных событий. Это сопоставимо с привнесением порядка в хаос через процедуры символизирования и агрегирования теории вероятностей. Лакан обобщает суть игры с монеткой замечанием, чрезвычайно похожим на приведенную выше цитату из Колмогорова: «Мы наблюдаем выделенную из реального символическую закономерность, которая исправно фиксирует любую непроизвольность реального, но тем самым еще больше подчеркивает его произвольность»[89].

У Марковица мы обнаруживаем две такие процедуры для агрегирования. Первая – обращение с неопределенностью будущей траектории движения ценной бумаги как с риском смещает фокус с сиюминутных движений цены вверх/вниз на долгосрочную перспективу. Это позволяет тому, кто принимает финансовые решения, игнорировать краткосрочные колебания и основывать свою торговую стратегию на расчете вероятностей. Вторая заключается в переходе от выбора отдельных акций к созданию портфеля, что тоже всегда позволяет рассматривать ценные бумаги в совокупности. И вновь торговая стратегия основывается не на предсказании поведения отдельных ценных бумаг, а на расчете вероятности поведения совокупности ценных бумаг в портфеле. Иными словами, расчет вероятностей представляет из себя процедуру символизирования реального, в результате чего становится возможным принимать рациональные решения перед лицом обычно непредсказуемых событий. В рамках такого управления риском мы наблюдаем то, что Хакинг называл укрощением случайности[90].

Фантазия о присоединении к рынку

Важно отметить, что в случае теории вероятностей утверждение Жижека о том, что символизация не является полной, остается верным. Закон больших чисел является законом именно о больших, а не о малых числах. Только на совокупном уровне последовательность событий представляет принцип упорядоченности. Только на совокупном уровне случайность укрощается. Отдельное событие остается беспорядочным, неукрощенным и «не поддающимся законам». Историк Томас М. Кавана суммирует недостатки теории вероятностей:

Теория вероятностей дает ответ на случайность, создает отдельное научное направление. Однако она может сделать это, только отказавшись сперва от любых притязаний говорить о том, что с точки зрения игрока, человека, ожидающего исход случайного события, является самым важным: о текущем моменте, о том, что дальше произойдет, о конкретном событии. Как наука о случайности теория вероятностей может говорить о реальном, но для этого ей сначала нужно выйти за пределы реального, заняв выгодную отстраненную позицию, исключающую какое бы то ни было вовлечение в один, а не другой исход. Та реальность, о которой говорит теория вероятностей, всегда абстрактна и не имеет сколько-нибудь убедительного отношения к какому бы то ни было конкретному моменту или ситуации[91].

Таким образом, отдельное событие является избытком реального, который выпадает из символизации. Отдельное событие обозначает границу теории вероятностей. Идея здесь такая же, что и у Башелье. Современная финансовая теория мало что может сказать о движении вверх/вниз цены одной акции или другой ценной бумаги в самом ближайшем будущем. Поэтому непосредственное движение цены вверх/вниз является избытком реального, который «сопротивляется символизации».

Согласно Жижеку, системы символизации поддерживаются фантазиями из воображаемого порядка, которые нужны, чтобы обеспечить работу процесса символизации, несмотря на присущие ему ограничения. В случае теории вероятностей это обеспечивается тем, что мы можем назвать «фантазией долгосрочности». В последовательности случайных событий в соответствии с законом больших чисел в конце концов, после «большого числа» событий, проявится закономерность. Это то, что Колмогоров называет «неслучайной закономерностью», и она принимает форму нормального распределения вокруг определенного среднего значения. Принять долгосрочную перспективу – значит переключить внимание с ближайших исходов отдельных событий на закономерность, которая в результате проявится в совокупности событий.

Мы можем вспомнить, что концепция фантазии у Жижека не предполагает, что идея является «неправильной», «ложной» или «иллюзорной». Не означает она и того, что «за» фантазией прячется какая-то подлинная реальность. Описывая теорию вероятностей как фантазию, мы не хотим сказать, что теория вероятностей ложна или иллюзорна. Воображаемая идея долгосрочности позволяет нам воспринять определенную вероятностную реальность, в которой реальное отдельного события делается абстрактным.

Мы увидели, как и технический, и фундаментальный анализ указывают на стратегию торгов, которая стремится распознать несоответствия на рынке между ценой и стоимостью – между символическим и реальным – чтобы извлечь из них выгоду. Также мы увидели, что стратегии, основанные на теориях Марковица и Шарпа, не ставят своей целью отбор отдельных выгодных акций или выход на рынок или уход с него в правильный момент. Если исходить из того, что рынки эффективны и цены на рынках управляются правилом E – V, то остается признать такие стратегии бессмысленными.

Если в моделях Марковица и Шарпа существует несоответствие между символическим и реальным, то оно не является несоответствием между ценой и стоимостью отдельной ценной бумаги. Скорее, несоответствие обнаруживается между рынком в целом и соответствующей производящей экономикой в целом. В то время как фундаментальный анализ Уильямса указывает на выгодные сделки по покупке или продаже акций и ценных бумаг на рынке, у Марковица и Шарпа рынок как таковой является источником выгоды. Фундаментальный анализ является теорией о том, почему надо вкладываться в одну акцию, а не в другую. Марковиц и Шарп продвигают теорию о том, почему надо инвестировать в финансовые рынки, вместо того чтобы класть деньги в банк или хранить под матрасом. Правило E – V может применяться для определения цен на финансовых рынках относительно друг друга – отсюда расхожая фраза: без риска не бывает доходности. Но обещание, что диверсификация позволяет инвестору «избежать любого риска, кроме того, что связан с колебаниями экономической активности», минимизирует риск участия в рынке в сравнении с неучастием. Конечно, в зависимости от оценки системного риска, на практике это почти означает, что мы можем нарушать правило E – V на совокупном уровне. В «долгосрочной перспективе» хорошо диверсифицированный портфель обещает создать доход, эквивалентный среднему рыночному значению, только подвергаясь при этом «системному риску» от совокупной экономической деятельности. Поэтому рынок в целом обеспечивает оптимальное соотношение ожидаемой доходности и риска.

В фундаментальном и техническом анализе мы обнаруживаем фантазию победы над рынком. Поскольку в условиях рыночной эффективности это невозможно, портфельная теория базируется на фантазии о присоединении к рынку. Фантазия исходит из определенного образа рынка, который в своей основе имеет две ключевые предпосылки. Во-первых, рынок как обобщенное явление движется синхронно с уровнем производительности в соответствующей экономике. Это означает, что, если цены финансовых активов на рынке в целом растут по прошествии значительного периода времени, что, например, выражается ростом индекса Доу-Джонса, происходит реальный экономический рост. Также это означает, что для падения общего уровня цен на финансовом рынке должен произойти спад в производительности реального сектора экономики. Во-вторых, относительные колебания между ценами отдельных акций или других ценных бумаг на рынке в долгосрочной перспективе соответствуют структуре нормального распределения.

Эта фантазия продвигает образ финансового рынка как места, где коллективная прибыль общества распределена «поровну» среди инвесторов, которые вложили свой капитал в рынок. «Поровну» в данном случае значит не то, что каждый получит одинаковую долю, а то, что каждый получит одинаковую долю пропорционально тому, что он вложил. Такой образ представляет рынок в общем-то справедливым местом. С точки зрения Марковица и Шарпа, рынок не является местом, где умные люди делают деньги за счет менее умных. Если инвесторы будут придерживаться свода практических механических правил, они смогут пребывать в уверенности, что рынок обеспечит их справедливой доходностью от сделанных инвестиций.

Примечательно сходство, существующее между портфельной теорией и теорией игр в версии Джона фон Неймана и Оскара Моргенштерна. На основе упрощенной игры в покер между двумя игроками Нейман и Моргенштерн разработали понятие так называемой стратегии минимакс[92]. Это оптимальная стратегия, основанная на допущении, что каждый игрок является совершенно рациональным и обладает всей полнотой знания о стратегии другого игрока. При таких условиях задачей каждого игрока является минимизация максимального выигрыша оппонента. Схожим с современной портфельной теорией образом стратегия минимакс выражается в вероятностных терминах. Оптимальная стратегия не предписывает каких-то конкретных отдельных ходов для конкретных ситуаций в игре. Вместо этого стратегия состоит из набора различных вероятностей, которые определяют, какой нужно сделать ход. Если, например, игрок в покер имеет на руках среднюю комбинацию карт, стратегия минимакс советует ему делать ставку с частотой X процентов, ответить с частотой Y процентов и пасовать с частотой Z процентов. Так же, как Марковиц сместил угол зрения с отдельной ценной бумаги на портфель, теория игр отслеживает не отдельный ход, а, скорее, то, какой результат дает последовательность ходов в долгосрочной перспективе. Две теории также объединяет предположение, что обыграть своего оппонента невозможно. Допущение об идеальной рациональности каждого игрока, которое мы обнаруживаем у Неймана и Моргенштерна, сравнимо с допущением об эффективности рынка Марковица и Шарпа. Нейман и Моргенштерн замечают, что, хотя стратегии минимакса «совершенны с оборонительной точки зрения, они (в общем случае) не дают максимального выигрыша при (возможных) ошибках противника, т. е. они не рассчитаны на наступление»[93]. Если мы сравним современную портфельную теорию со стратегиями, основанными на фундаментальном и техническом анализе, мы увидим, что последние две являются наступательными стратегиями, направленными на то, чтобы победить рынок, в то время как первая является стратегией оборонительной, которая всего лишь стремится минимизировать максимальные потенциальные потери от инвестиции.

Когда игрок применяет оптимальную стратегию минимакс, он трансформирует развлекательную и непредсказуемую деятельность в механическое выполнение стратегических правил, которые приводят к определенному вероятностному распределению исходов. Представьте, что, играя в «Камень, ножницы, бумага», один из игроков применяет стратегию случайного выбора того, что показать. В таком сценарии каждый из трех возможных вариантов – камень, ножницы или бумага – может быть выбранным с вероятностью 33,3 %. Вне зависимости от стратегии оппонента это приведет исход игры к схеме нормального распределения, оставляя каждому игроку пятидесятипроцентный шанс на выигрыш. Можно сказать, что такой подход устранит игровой элемент.

Современная портфельная теория делает то же самое с торгами на финансовых рынках. Согласно Марковицу и Шарпу, рынок – это не игра, где игроки соревнуются, стараясь предсказать движения рынка. Современная портфельная теория трансформирует финансовые торги в механическое применение стратегических правил, которое распределяет прибыли базовой экономики среди инвесторов пропорционально их инвестициям в финансовый рынок. Таким образом, современная портфельная теория убирает игровой элемент из торгов на финансовых рынках.

Фантазии ценообразования

Принципиально важно вспомнить, что модель выбора портфеля, созданная Марковицем и усовершенствованная Шарпом, все равно опирается на вводные данные, необходимые для определения того, чтó должно быть включено в портфель; эти данные состоят из оценок доходности и дисперсии различных ценных бумаг, рассматриваемых для портфеля. Для этого нужен некий вариант фундаментального анализа. Марковиц замечает: «Чтобы использовать правило E – V при выборе ценных бумаг, нам необходимы процедуры для нахождения приемлемой μi ожидаемой доходности и σij ковариации. Эти процедуры, я полагаю, должны совмещать статистические техники и суждения практиков»[94]. Такие «практики» – это фундаментальные аналитики.

То, что Марковиц предлагает – это просто-напросто количественный метод для решения проблемы диверсификации. В терминологии Башелье портфельная теория Марковица исследует математическую область априорных вероятностей. При этом теория Марковица все равно опирается на данные, образовавшиеся в области апостериорных вероятностей, то есть в области фундаментального анализа. У Башелье мы находим стремление к науке, полностью свободной от этой последней области. Башелье очевидно пренебрегает выводами, вытекающими из этой области, поскольку они представляются «сугубо личностными», а не математически обусловленными.

После прорывов, совершенных Марковицем и Шарпом в сфере портфельной теории, следующим шагом в эволюции современных финансов может считаться развитие теории ценообразования опционов Блэком, Шоулзом и Мёртоном. Эта теория представляет из себя кульминацию истории дисциплины финансов, поскольку она, похоже, осуществила мечту Башелье об исключительно количественной теории финансов, не замаранной регистром качественных суждений.

Теории Блэка, Шоулза и Мёртона относятся к производным финансовым инструментам. Деривативы – это финансовые продукты, которые не являются базовыми активами в производящей экономике. Они могут принимать разные формы, такие как опционы, фьючерсы, свопы и другие. Деривативы относятся только к ценам ценных бумаг, которые затем могут отсылать к чему-то за пределами рынка. В этом смысле рынки деривативов создают метарынки внутри финансовых рынков. Опцион на покупку акций, например, дает держателю право – но необязательно обязывает – купить определенное количество акций компаний по определенной цене в какой-то определенный момент в будущем. Деривативы любопытны тем, что они не отражают факт владения базовым активом, в том же виде, в каком акция отражает владение долей в компании. Это делает оценку деривативов очень замысловатым занятием.

На самом деле Башелье уже предложил формулу для ценообразования таких деривативов, как опцион на государственную облигацию. И хотя Блэк, Шоулз и Мёртон внесли некоторое количество корректировок и уточнений в изначальную модель Башелье, их основным достижением является, пожалуй, то, как они формализовали и обосновали свою модель, а не ее содержание как таковое, которое было опубликовано Блэком и Шоулзом в 1973 году. Блэк, Шоулз и Мёртон использовали эффективный рынок как мерило оценки верной цены опциона, что явилось новшеством. Эта идея описана в самом первом предложении важнейшей статьи Блэка и Шоулза: «Если опционы корректно оценены на рынке, то будет невозможно извлечь гарантированные прибыли за счет создания портфелей, состоящих из длинных и коротких позиций в опционах и их базовых акциях»[95].

В данном случае Блэк и Шоулз прямо исходили из утверждения Башелье о том, что математическое ожидание спекулянта равно нулю. Когда эта аксиома применяется к рынкам деривативов, это означает, что на эффективном рынке невозможно получить прибыль путем арбитража между рынком деривативов и рынком базовых активов. Идея о невозможности арбитража развивается и у Мёртона[96].

Опционы предоставляют их держателю возможность получать прибыль от роста цены базовой акции (или другого актива); держатель же рискует только тем, что заплатил за опцион, – в случае если цена акции остается постоянной или снижается. Поэтому мы можем себе представить ситуацию, когда трейдер приобретает опцион на покупку акций и одновременно в короткую продает определенное количество базовых акций. Если цена акции растет, он делает на опционе деньги, но теряет на короткой позиции. Если цена акции падает, он теряет то, что заплатил за опцион, но зарабатывает на короткой позиции. На эффективном рынке – так гласит аксиома теории Блэка, Шоулза и Мёртона – прибыль от такой стратегии нулевая вне зависимости от изменений цен акций, поскольку цена на опцион будет образована таким образом, что две части сделки станут друг друга аннулировать. Арбитраж невозможен.

Формула для «рационального» или «справедливого» расчета цены опциона может быть выведена из аксиомы о невозможности арбитража. Цена опциона должна отражать вероятность заработать на портфеле базовых акций, который воспроизводит опцион. Если вероятность сделать деньги высока, цена соответствующего опциона должна быть высокой. Если вероятность низка, цена должна быть низкой.

Формула Блэка и Шоулза для расчета европейского опциона колл выглядит так (разница между европейскими и американскими опционами колл будет объяснена позже):

N(.) является всего лишь функцией кумулятивной плотности нормального распределения, так что цена опциона (С) есть функция пяти переменных:

1. Страйк-цена, т. е. цена, по которой опцион можно купить при истечении контракта (X).

2. Время до истечения контракта (τ).

3. Текущая цена базовой акции (S).

4. Безрисковая процентная ставка (r).

5. Дисперсия цены акции (σ).

Первые две переменные – страйк-цена и время – напрямую оговорены в контракте на опцион. Третью и четвертую – текущую цену и процентную ставку – в идеале можно увидеть непосредственно на текущем рынке. Предполагается, что процентная ставка является постоянной. Ключевая переменная – пятая, дисперсия цены акции. Эта переменная является мерой волатильности акции. По существу, цена опциона является отражением волатильности базовой акции. Даже если нюансы формулы представляются сложными, смысл, на самом деле, очень прост.

Поскольку опцион колл дает его держателю право, но не обязанность, приобрести акции по определенной цене в определенный момент в будущем, опцион на волатильные акции является более ценным, чем опцион на стабильные. Рассмотрим две разные компании. Компания А – специализируется на паромных перевозках по 20 направлениям в Скандинавии и прилегающих странах. Компания Б – маленькая компания, которая занимается биотехнологиями, разрабатывает и патентует компоненты для медицинских товаров. Успешные патенты продаются более крупным медицинским организациям для дальнейшей разработки и продвижения. Текущая цена акций каждой из компаний – 100 евро. Теперь рассмотрим два идентичных опциона в каждой из компаний, которые дают держателю право приобрести за год 10 000 акций компании по страйк-цене 130 евро. Несмотря на то что цены на акции идентичны, разумно предположить, что они обладают разным уровнем волатильности. Компания А является традиционной и работает в относительно предсказуемой сфере бизнеса. Акции такой компании характеризуются обычно низкой волатильностью, и вероятность того, что контракт истечет, а текущая цена акций окажется выше страйк-цены, крайне мала. Компания Б работает в непредсказуемой сфере бизнеса. Разработка новых идей – рискованное дело, и существует значительный шанс провала. Однако, если компания преуспеет с одним из своих продуктов, прибыли могут стремительно возрасти. Опцион в компании А практически ничего не стоит, поскольку вероятность того, что цена акций вырастет на 30 % в течение одного года, крайне мала. Хотя есть существенный риск того, что компания Б обанкротится за год, опцион в этой компании намного более ценен, поскольку есть также существенная вероятность, что цена акций уже подросла больше чем на 30 %.

В то время как суть этого простого примера легко уловить с помощью экономического здравого смысла, достижение Блэка и Шоулза состоит в том, что их формула позволяет нам отрешиться от здравого смысла и осознать эту и даже более сложные ситуации в чисто математических категориях. Снова рассмотрев пять вводных переменных формулы, мы видим, что четыре из них заданы непосредственно контрактом или текущим состоянием рынка. С небольшими, казалось бы, оговорками, даже пятая переменная, дисперсия акции, может быть выведена напрямую из данных по ценам на рынке.

Первая оговорка – ценовые колебания на финансовых рынках являются стохастическими и нормально распределенными. Это прямое следствие теории случайных блужданий. Вторая оговорка – дисперсия этих колебаний постоянна на протяжении значительных периодов времени. Эти оговорки позволяют нам просчитать волатильность акции на основе исторических данных о ее цене. Другими словами, все, что нам нужно, чтобы высчитать правильную цену опциона на покупку акций, – это график, показывающий колебание цены акции за прошедшие, скажем, год или два. Вот как Мёртон пересматривает формулу Блэка и Шоулза с точки зрения минимальных требований к вводным данным:

Точная формула цены актива, основанная только на наблюдаемых переменных, – редкое явление ‹…› Отличительные характеристики формулы Блэка и Шоулза – это количество переменных, от которых она не зависит. Цена опциона не зависит от ожидаемой доходности обычной акции, предпочтений инвестора относительно риска, или от совокупного предложения активов. Она зависит от процентной ставки («наблюдаемой») и общей дисперсии доходности обычной акции, которая часто является постоянным значением, и потому четкие оценки возможны на основе данных временных рядов[97].

Мы видели, как Марковиц и даже CAPM в конечном счете опираются на «фундаментальный» вклад, то есть на вводные данные, выведенные из фундаментального анализа в виде оценок ожидаемой будущей доходности и ковариации между различными акциями. С помощью формулы Блэка и Шоулза финансы, похоже, смогли перерезать пуповину, соединявшую их с экономикой. Формула работает без каких-либо «экономических» вводных, то есть без качественных оценок, относящихся к базовой экономике. Теория позволяет рассчитать правильную цену определенных ценных бумаг на рынке, не обращаясь к внерыночным данным. Все, что нам нужно, чтобы проанализировать рынок, – это за ним наблюдать. В этом смысле теория ценообразования опционов является формой неографизма.

Вертикальный арбитраж

Повторяющаяся тема в работах Жижека – это отношения между желанием и законом. Стоит отметить, что в этом контексте Жижек подразумевает законы не только юридические, но и религиозные, моральные и даже научные. С одной стороны, закон ограничивает доступ субъекта к различным объектам желания. «Не прелюбодействуй» – очевидный пример. С другой стороны – и это имеет психоаналитический смысл – сам запрет, установленный законом, делает запретный объект желанным в первую очередь[98]. Помимо того, что закон является символическим выражением запрета, он же предполагает фантазийную подкладку, которая структурирует желание субъекта по отношению к запретному объекту. Закон несет в себе предписание собственного нарушения.

Если мы рассмотрим упомянутую выше аксиому Блэка и Шоулза о невозможности «гарантированной прибыли» (арбитража) как выражение закона эффективного рынка, мы сможем заметить фантазийную подкладку под законом, просто переставив «не» в самом первом предложении их статьи. Формулировка примет следующий вид: «Если опционы некорректно оценены на рынке, то будет возможно извлечь гарантированные прибыли за счет создания портфелей, состоящих из длинных и коротких позиций в опционах и их базовых акциях». Мы видим, что логический смысл предложения не изменился. Изначальная формулировка утверждает, что гарантированные прибыли невозможны на идеальном рынке. Кажется логичным вывести из этого, что на неидеальном рынке возможно получить гарантированную прибыль. На символическом уровне две формулировки – это просто два способа сказать одно и то же. Однако на уровне воображаемого создаются два очень разных фантазийных образа.

Первым является образ эффективного рынка, который следует имманентным рыночным законам, таким образом осуществляя свою функцию формирования верных цен и управления распределением капитала для реальной экономики. Второй – это образ неэффективного рынка, своего рода Содом и Гоморра в области финансов, где возвышенный объект рынка – гарантированная прибыль, полученная путем арбитража, – может быть незамедлительно присвоена. Хотя может показаться, что эти образы являются диаметрально противоположными, учитывая их фантазийный характер, они не являются взаимоисключающими. Оба образа присутствуют при формировании современных финансовых рынков. Вероятно, самой выдающейся иллюстрацией функционирования обоих этих образов является факт присуждения Майрону С. Шоулзу и Роберту К. Мёртону Нобелевской премии. (Фишер C. Блэк умер в 1995 году и поэтому не успел получить премию.) В то же самое время Шоулз и Мёртон были сотрудниками хедж-фонда Long-Term Capital Management (LTCM), который заработал миллиарды, обнаруживая возможности для арбитража, используя традиционные стратегии, построенные на модели ценообразования опционов. Мы еще вернемся к LTCM. Кажущийся парадокс между получением Нобелевской премии за открытие имманентного рыночного закона и одновременно извлечение прибыли из отклонений от этого закона, случающихся на реальном рынке, символичен для функционирования современных финансов. Мы вернемся к этому парадоксу в следующей главе.

Теория Блэка, Шоулза и Мёртона была историческим прорывом по нескольким причинам. Она не только стала кульминацией процесса размежевания финансов и экономики; теория и формула также дали толчок к распространению новой спекуляционной парадигмы. Эта парадигма характеризуется присвоением спекулятивной прибыли через арбитраж.

Смысл арбитража заключается в извлечении выгоды из разницы цен на один и тот же актив на двух или более рынках. Простой пример: покупка золота по одной (низкой) цене на Лондонском рынке драгоценных металлов (LBMA) и продажа по другой (высокой) цене на Нью-Йоркской товарной бирже (NYMEX), при допущении, что условия поставки одинаковы на обоих рынках. Арбитраж никоим образом не является новым явлением, и в своем общем виде не имеет корней в работах Блэка, Шоулза и Мёртона. Однако теория ценообразования опционов обеспечила новую форму связи между различными рынками, тем самым открыв невиданные прежде возможности для арбитража.

В этом простом примере торговли золотом арбитраж возникает между двумя эпистемологически однородными рынками, LBMA и NYMEX. На этих рынках торгуются одинаковые активы, но просто в разных местах. Рынки деривативов являются метарынками, поскольку стоимость опционов, фьючерсов, свопов и других ценных бумаг, торгуемых на этих рынках, является производной[99] ценового поведения базовых активов. Формула Блэка и Шоулза обеспечивает связь между этими двумя эпистемологически разнородными рынками: с одной стороны непосредственно рынка для торговли акциями (или другими ценными бумагами), а с другой – метарынка соответствующих деривативов. Формулу можно использовать для того, чтобы, во-первых, идентифицировать деривативы, которые оценены неверно, и, во-вторых, чтобы посчитать, как составить и скорректировать портфель базовых активов для того, чтобы осуществить арбитраж.

Мы можем концептуализировать разницу между двумя формами арбитража, обозначив их как как горизонтальный и вертикальный арбитраж. В такой терминологии горизонтальный арбитраж относится к арбитражу между однородными рынками, например к торговле золотом на LBMA и NYMEX. Вертикальный же будет обозначать форму арбитража, которая осуществляется между эпистемологически разнородными рынками, например, рынком акций и соответствующим ему метарынком деривативов этих акций.

В предыдущей главе мы увидели, как фундаментальный анализ нацелен на обнаружение расхождений между текущей ценой акций и «истинной ценностью» соответствующей компании. Фундаментальный анализ извлекает выгоду из этого с помощью так называемого value trading, торговли недооцененными активами. Если использовать философские категории, можно сказать, что мы имеем дело с расхождением между символическим и реальным. Технический анализ, напротив, работает так, что предсказывает будущие колебания цен исключительно на основе предыдущих колебаний, прибыль от таких предсказаний получается через динамическую торговлю. Технический аналитик не пытается выйти за пределы символического порядка рынка. Вместо этого он считывает знаки символического порядка рынка. Если он знает законы, присущие рынку, он, предположительно, может использовать эти знаки, чтобы предвидеть, как цены будут двигаться в будущем.

Современные неоклассические финансы обычно представляют из себя диаметральную противоположность технического анализа. Их приверженцы считают, что неоклассические финансы основаны на строгих научных методах, и смотрят на технический анализ не иначе как на спекулятивное гадание, нечто вроде финансового шарлатанства. Ключевым элементом эмпирического доказательства гипотезы эффективного рынка является статистическое опровержение возможности получить прибыль путем динамической торговли. Как мы уже видели, в 1961 году Сидни С. Александр думал, что он статистически доказал прибыльность «техники фильтра». Однако три года спустя он опубликовал вторую статью, в которой пересмотрел свои выводы и подверг серьезным сомнениям прибыльность этой техники[100]. Уход Александра от своей собственной изначальной гипотезы иногда воспринимается как доказательство упадка технического анализа и подтверждение состоятельности ГЭР[101]. Взаимоотношения между неоклассическими финансами и фундаментальным анализом – не столь однозначные. С одной стороны, ГЭР утверждает, что на эффективном рынке невозможно извлечь прибыль с помощью value trading, основанном на фундаментальном анализе, поскольку вся значимая информация об активах всегда уже заложена в текущей рыночной цене. С этой точки зрения технический анализ – трата времени. С другой стороны, неоклассические финансы отдают отчет в том, что кто-то должен делать «грязную» работу, эмпирически изучая экономические обстоятельства деятельности компаний и других акций, чтобы финансовые рынки могли эффективно функционировать. В 1980 году Гроссман и Стиглиц разрешили эту неоднозначность, приведя аргументы в пользу того, что минимальное количество неэффективности необходимо для функционирования эффективного рынка, поскольку эта неэффективность позволяет фундаментальным аналитикам быть вознагражденными за ту работу, которую они проделывают по нахождению информации об активах на рынке[102]. Если бы рынки были совершенно эффективны, не существовало бы стимула собирать рыночную информацию. Но и без этих сведений рынок бы не смог функционировать эффективно. Поэтому, даже если фундаментальный анализ не является частью парадигмы современных финансов и даже если фундаментальному анализу не хватает строгого математического фундамента, который играет столь принципиальную роль в самоощущении неоклассических финансов, эмпирическое исследование базовой экономики по-прежнему воспринимается как необходимое условие рыночной эффективности. Если посмотреть с такой стороны, фундаментальные аналитики – это пехота финансовых рынков.

Хотя неоклассические финансы являются действительно новой парадигмой для размышления о финансовых рынках, они во многом наследуют фундаментальному и даже техническому анализу. Если мы взглянем на спекуляцию вертикального арбитража с философской точки зрения, мы увидим, что она является гибридом разновидностей спекулятивной прибыли, обнаруживаемых в фундаментальном и техническом анализе. Фундаментальный анализ работает между двумя онтологическими уровнями. Первый – символический порядок финансового рынка, где котируются акции. Второй – это реальный порядок бизнеса, где может быть найдена внутренняя стоимость компаний. В неоклассической идее информационно эффективных рынков эта онтологическая разница изначально нивелируется, поскольку предполагается, что вся значимая информация о стоимостях базовых активов всегда уже включена в текущие рыночные цены. Тем не менее с теорией ценообразования опционов и вертикальным арбитражем различие между разными уровнями опять подается в новом виде. Это больше не различие между реальным бизнесом (стоимость) и символическим рынком (цена). Теперь это, скорее, различие между с одной стороны рынком деривативов, а с другой – соответствующим рынком акций, облигаций и валют.

В отличие от разницы между ценой и стоимостью в фундаментальном анализе, теория ценообразования опционов и вертикальный арбитраж не выходят за пределы символического измерения. Вместо этого происходит удвоение рынка внутри символического порядка, что создает разницу между двумя отдельными уровнями цен. Именно вертикальный арбитраж становится разновидностью неографизма. Похожим на старомодный графизм образом неоклассическая теория ценообразования опционов может не полагаться на внерыночные данные. Ей не нужно выходить за пределы символического. Базовые активы являются просто еще одним ценовым рядом. Вертикальный арбитраж – это гибрид, сочетающий метафизику фундаментального анализа с разъединением финансов и базовой экономики, которое можно найти в техническом анализе.

Часть II. Философия денег

Глава 3. Анализируя деньги

Теперь оставим в стороне исследование финансовых рынков, чтобы посмотреть на феномен денег как таковых. Варианты анализа финансовых рынков, представленные в предыдущих главах, были направлены на изучение того, как финансовые активы торгуются при колеблющихся ценах и как траектории этих цен могут или не могут быть предсказаны. Очевидным условием функционирования финансовых рынков являются, конечно же, деньги. Как мы уже упоминали в начале книги, философские свойства денег часто либо упускаются из виду, либо берутся за данность. Это справедливо не только в отношении нашего повседневного использования денег для покупки продуктов или выплат по ипотеке. Это также справедливо в случае теорий современных финансов. Задача философии на данном этапе – задержаться на самоочевидности денег и подвергнуть это явление тщательному анализу.

Самый любопытный факт о философии денег заключается в том, что ее не существует. Возможно, это несколько упрощенный и самонадеянный постулат, поскольку на самом деле есть некоторое количество современных философов, которые пишут о деньгах. Тем не менее философия денег не представляет из себя сложившейся области исследования и уж точно она не считается такой же обязательной частью философского образования, как философия науки, моральная философия, философия языка, философия искусства. В лучшем случае она обретается где-то на периферии дисциплины.

Когда дело доходит до вопроса о деньгах, то оказывается, что XX век был отмечен определенным разделением труда между философией и экономикой. Когда Смит писал «Исследование о природе и причинах богатства народов» в XVIII веке или даже когда Маркс писал «Капитал» в XIX веке, не существовало четкого разделения между философией и экономикой. Обе эти работы считаются классическими в обеих областях. Но в XX веке экономическая дисциплина была отделена от философии и развилась в независимую область исследований, основанную на отдельном наборе концепций и методов. По иронии судьбы публикация «Философии денег» Зиммеля в 1900 году отметила конец, а не начало философского изучения денег.

С точки зрения философии самым естественным местом для изучения денег является экономика. В лучшем случае философы, социологи и другие гуманитарии могут изучать эффекты, которые капитализм и другие формы экономической организации оказывают на социальную и психологическую жизнь людей. Природа явления денег как таковых не входила в сферу их интересов.

В течение XX века экономика развивалась в направлении естественных наук, таких как физика и химия[103]. Этот тренд был ознаменован тем, что неоклассическая экономика становилась мейнстримом дисциплины, и значение математики росло. Экономика мейнстрима берет за отправную точку некоторое количество метатеоретических предпосылок о том, что агенты рациональны, максимизируют свою полезность и полностью информированы о доступных опциях[104]. Эти предпосылки позволяют задавать вопросы, строить и проверять гипотезы, которые обычно формулируются в категориях причинно-следственных связей между экономическими переменными. Как инфляция соотносится с безработицей? Как изменения процентной ставки влияют на ВНП[105]? Стимулирует ли неравенство экономический рост? И так далее. В изучении этих проблем вопрос о природе денег – скорее помеха, чем необходимость. Экономика мейнстрима склоняется к тому, чтобы изучать эффекты, которые производят деньги и решения, принимаемые в отношении денег, а не сам объект. Размышления о природе денег, кажется, непременно ведут к метафизическому философствованию, которое находится далеко за пределами математической тестируемости. В лучшем случае вопрос «Что есть деньги?» отодвигается в сторону с помощью отсылки к четырехсоставному определению денег как средства обращения, единицы счета, средства сбережения и меры отложенных платежей, что развязывает экономике руки для того, чтобы заниматься более важными вещами. В худшем случае вопрос просто игнорируется.

Получается, что вопрос денег проваливается между двух стульев. В то время как философия обладает подходящими методами для изучения такого объекта, как деньги, последние не считаются подходящим объектом для философского изыскания. Экономика, с другой стороны, действительно является научной дисциплиной, занимающейся изучением денег, но у нее нет подходящих методов, чтобы подобраться к данному объекту напрямую. Задача последующих глав – устранить разрыв между философией и экономикой, развив философскую теорию денег. Метод для развития теории будет сходным с тем, что использовался для анализа финансовых рынков. Мы снова применим тройственное жижековское различие между реальным, символическим и воображаемым, чтобы разобраться с функционированием денег.

Как было замечено во вступлении, будет, конечно, упрощением заявить, что вопросом денег в последние сто лет полностью пренебрегали. Некоторые исследователи в области неортодоксальной экономики, экономической социологии и антропологии денег действительно занимались этой темой. Все же потенциал, отличающий философию денег, лежит в создании новых концептов, которые могут сформировать настоящую теорию денег, идущую дальше эмпирических изучений того, что деньги делают. Этим мы сейчас и займемся.

«Денег не существует»

Когда выстраивают анализ вокруг вопроса «Что есть деньги?», неизменно предполагают, что деньги – конкретная вещь и что возможно определить эту вещь с помощью одной вразумительной теории. В анализе, который последует далее, я собираюсь дезавуировать эту предпосылку.

Заголовок настоящего параграфа, конечно же, является парафразом пресловутого высказывания Лакана «Женщины не существует»[106]. Смысл высказывания не в том, что в мире нет женщин, а в том, что суть того, что значит быть женщиной, нельзя определить в общем. Лакановское высказывание стало причиной многих споров, особенно среди феминисток. Данная книга не ставит своей задачей участие в этой полемике. Вне зависимости от обоснованности лакановской теории о женщинах, его соображение представляется напрямую применимым к деньгам. Поэтому предпосылка последующего анализа именно в том, что «Денег не существует». Это делает задачу разработки философской теории денег парадоксальным предприятием, поскольку ей придется учесть тот факт, что деньги не могут быть описаны одной состоятельной исчерпывающей теорией.

Деньги бывают разных видов. Сегодня большинство людей связывают концепцию денег с банкнотами и монетами, которые лежат у них в кошельке. Однако наличные составляют лишь частичку всех денег в обороте. Большая часть денег состоит из различных долговых обязательств банков и финансовых институтов. Более того, границы между тем, что считать, а что не считать деньгами, определены не вполне четко. Сами по себе они являются предметом научного оспаривания. Например, некоторые люди задавались вопросом о том, стоит ли считать деривативы отдельной формой денег[107]. Конкретно к этому вопросу я вернусь в шестой главе. Так или иначе, суть всего лишь в том, что вместо поисков теории или определения, которые объяснили бы природу денег в ее разных ипостасях, я предлагаю принять тот факт, что деньги избегают всеобъемлющей теории. На языке Жижека деньги – это реальное, сопротивляющееся символизации. В то же время (и эту мысль я раскрою в следующей главе) само функционирование денег зиждется на общей иллюзии пользователей денег, что разные формы денег в конечном счете являются одной и той же вещью.

Вместо того чтобы выстраивать анализ вокруг вопроса «Что есть деньги?», я собираюсь задать вопрос вроде того, что я использовал при анализе финансового рынка («Как можно делать деньги на финансовых рынках?»). Поскольку нас больше не интересуют деньги только лишь в контексте финансовых рынков, я перефразирую вопрос в более общем виде: «Как можно делать деньги?» Здесь важно напомнить о двойственном значении фразы «делать деньги». Чаще всего, когда мы используем это выражение – например, когда мы говорим «давайте делать деньги», – мы на самом деле имеем в виду «давайте приобретем каких-нибудь денег». В таком значении «делание денег» предполагает не то, что мы добавим новых денег к массе существующих в мире, а то, что мы всего лишь присвоим какое-то количество из уже существующих. В контексте моего анализа финансовых рынков «делание денег» подспудно так и интерпретировалось. Но в текущем анализе денег я собираюсь обратиться к более дословной интерпретации этой фразы. Тогда вопрос становится следующим: «Как это возможно, что деньги появляются на свет?»

В экономической науке нет консенсуса относительно природы и эволюции денег. Далее я буду разделять три теории денег: товарную, хартальную и кредитную. Помимо объяснения основных идей каждой теории, я проанализирую эти теории с точки зрения их философских свойств и предпосылок. Я не стремлюсь уладить разногласия между различными теориями в пользу одной из них. Скорее, моя цель – продемонстрировать, как теоретические разногласия в вопросе о деньгах становятся симптомом природы этой вещи как таковой. Поскольку денег не существует, неудивительно, что существует спор о том, что это такое! Как мы увидим, наличие разных предполагающихся ответов на вопрос «Что есть деньги?» является неотъемлемой частью функционирования денег в разных исторических и социальных контекстах. Эти ответы работают в качестве идеологических фантазий, поддерживающих функционирование денег.

Травматическое образование денег: от $ к $

Анализ денег разворачивается в том же направлении, что и предшествующий анализ финансовых рынков. Началом анализа финансовых рынков было различие между ценой и стоимостью. Цена – это символическое выражение реальной стоимости актива. Символический порядок финансового рынка генерирует цену, которая отвечает на вопрос: «Чего это стоит?» Функционирование денег еще более фундаментально, чем функционирование рынка, поскольку деньги являются самим условием, позволяющим говорить о чем-то в категориях цены. Деньги – непременное условие для различения стоимости и цены.

Для того чтобы деньги позволяли различать стоимость и цену в отношении товаров, которые мы покупаем и продаем, денежная система также должна учитывать различие между стоимостью и ценой применительно к самим деньгам. Вот тут анализ денег становится непростым занятием. Когда мы спрашиваем о цене денег, мы неизменно сталкиваемся с тавтологией, поскольку цена денег может быть выражена только в самих деньгах. Цена 100 $ – 100 $. Когда мы начинаем спрашивать о стоимости денег, незамедлительно возникает некая форма онтологической двусмысленности. С одной стороны, стоимость денег выражается количеством товаров, которые на эти деньги можно приобрести. С другой стороны, необходимым условием для наличия у денег покупательной способности является то, что они в первую очередь обладают какой-то иной ценностью. Грубо говоря, различие между тремя теориями денег, представленное в этой главе, сводится к их соответствующим представлениям о том, что является источником ценности денег.

В «Бытии и времени» Хайдеггер намеренно обходит вопрос о том «Что есть субъект?», предлагая следующее определение Dasein, термина, который он использует, чтобы обозначить человеческих существ: