Разведчики

Вы испытывали к немцам ненависть?

Не ко всем. Конечно, были среди них и злые и грубые, но многие относились к нам хорошо. Когда союзникам выделили зоны в Берлине, то они в ответ выделили нам зону за Эльбой, и мы оказались в городе Гера. Прекрасный городок, а я там вообще жил как туз. Познакомился с одной девчонкой, а она оказалась дочерью самого бургомистра города. Марта Бауэр ее звали. И пока жили там, все бегал к ней в самоволки. Так не поверите, ее отец и мать ко мне настолько хорошо относились, словно к родному сыну.

Сейчас принято говорить, что наши войска в Германии чуть ли не поголовно занимались насилием и мародерством.

Такое было, но во время войны. И грабили и насиловали, там святых было мало… Да я и сам не святой… Бывало немца поймаешь, обыскиваешь: «Часы есть?» – «Найн! Найн!» Я так одного старика лет семидесяти даже избил. Нашел у него в носке золотые карманные часы. Стекла закрывались крышками, и какая-то надпись, видимо, дороги ему были как память. Конечно, потом мне было стыдно. Отобрал и ладно, но зачем же бить старика? Но я разозлился, ведь соврал, что нет, и врезал ему прикладом раза два-три. Но в 49-м как-то ушли на обед, так кто-то стащил у меня эти часы и снял с кителя орден Славы. Сколько ни искали, но так и не нашли.

А так сколько всего там творилось!.. Но насиловали в основном не фронтовики, а тыловики. Ведь когда в Берлине начались бои, из него хлынула масса гражданских беженцев. Шли по дорогам со своими тележками, набитыми барахлом, и вот тут их тыловики ловили, грабили, а девушек насиловали. А фронтовикам просто некогда было этим заниматься. Ведь все время наступали, бои, бои, бои.

Белоклоков А.Е.

Но, конечно, ситуации бывали разные. Вот у нас, например, был один Лева из Ленинграда. Так он этих немцев бил беспощадно. Спрашиваю его: «Лева, ну зачем же ты так?!» – «Все мои в блокаду с голоду умерли, а я их что, жалеть буду?!» И разве его нельзя понять?..

Были у Вас какие-то трофеи?

Пистолет был, парабеллум, кортик, много часов. Дома все пустые, зайдешь, хозяев нет, сбежали, но в доме все чистенько, прибрано. А наши зайдут, начнут все колотить, посуду швырять. Я все ругался на них, не мог понять, для чего это делают. Помню, зашли в один дом, тут один из наших из автомата тррррр по буфету… Спрашиваю: «Ванька, какого хера?» – «Так вчера кто-то среди посуды двое часов нашел». Так что когда ходили по домам, первое, что искали, это часы. В какой-то момент у меня их штук сорок набралось. Бывало, отдыхать сядем, я их из сумки вывалю, и как дурак сижу, любуюсь, как они тикают. А что вы хотите, мы же и не видели их… Наши грамотные ребята, москвичи или ленинградцы, подсказывали – эти хорошие, а эти можно сразу выбросить. Помню, нашей врачихе – Фриде Марковне – подарил из своей коллекции женские золотые часики.

А дяде я прислал опасную бритву, так она оказалась просто исключительного качества. Он ею лет двадцать потом брился, пока она не сточилась совсем. Говорил, что совсем не чувствуешь, как бреет. А когда демобилизовался, какие-то вещи, даже велосипед с собой привез.

И посылки домой посылал. Помню, прислал родителям какие-то костюмы, ботинки, даже шляпу-цилиндр. Такой, знаете, который сожмешь, а потом стукнешь по нему, он откроется. И думал, где бы трость достать для полного комплекта. Думал, вот приеду домой, так наряжусь… Но родители все это барахло продали в наш театр.

Многие ветераны признаются, что некоторые офицеры слишком усердствовали в «трофейном вопросе».

Я не то что видел, однажды нам пришлось грузить: грузили целый самолет барахла для какой-то московской шишки. Там в основном хорошая мебель была. Но в этом вопросе не только командиры злоупотребляли.

На почте, например, эти крысы-почтовики постоянно придирались то угол им не тот, то шов не такой, как нужно, чтобы люди психовали, бросали, а они сразу подбирали…

Еще что было. За передовыми частями шли трофейщики, вот они собирали всякое добро. А с Украины гражданские привозили снаряды, а как ехать обратно, добра наберут по брошенным домам, до вокзала довозили, там в пустые вагоны кидали и домой. Но эти украинцы все подряд набирали. Даже поговорка такая была: «Где хохол прошел, там еврею делать нечего». Помню, в Польше, что ли, один такой хохол загрузил на повозку полные тюки, а тут налет. Во время бомбежки лошадей убило, все расшвыряло, так среди этого барахла оказалось все, вплоть до нестиранных трусов…

А вообще какое впечатление на Вас произвела заграница?

В Германии, конечно, очень понравилось. Города красивые, чистые, аккуратные. И в Польше показалось неплохо, вот только народ плохой… Не любили поляки нас, и были случаи, что убивали наших солдат. Даже после войны такое случалось. Я в Германии до 49-го года служил, сколько в самоволки бегали, показывали ребятам из призыва 28-го года, где какие магазины, где проститутки, и всегда все спокойно. Даже не слышали почти, чтобы такое было, а вот в Польше убивали…

Правда, в Германии был такой случай. Как-то мы попали в караул. Я как разводящий развел всех по постам, а сам, думаю, пойду-ка в сад наберу яблок. Взял плащ-палатку, пошел, смотрю, какого-то солдата человек двадцать немцев окружили с вилами, граблями и точно кончили бы его. Но я из автомата как очередь дал, все немцы сразу разбежались. А если бы оказался без оружия, то и меня бы точно убили…

А так, конечно, бросались в глаза чистота, достаток. Ведь до этого нас учили и внушали, что за границей везде нищета. А как зашли, то во всей Германии я нигде не видел дома, покрытого соломой. Или жесть или черепица. А уровень культуры такой, что нам и сейчас до них как до неба…

Из Берлина нас вывели под Потсдам, в деревню Гельтоф, что ли. Там на реке Хафель большое озеро чуть ли не на сто километров, и нас расположили в замке посреди этого озера, в котором раньше располагался немецкий госпиталь. Наше отделение приехало одним из первых, а там красота: чистейшая вода, рыбки разные плавают. Все чистенько, аккуратно, приятно посмотреть кругом, но как только там поселились наши… Мослы с кухни надо выносить на помойку, так нет же, стали бросать их прямо в окно… На окне висела сетка от мух, так ее порвали и прямо в озеро…

А какие туалеты были! Чуть ли не в мраморе, красивые умывальники, краны шикарные. А наши пришли, сразу все переломали, канализация забилась… Приехал ее чистить вроде как один из местных бауэров. И что вы думаете?! Оказался русский, сибиряк, который в Первую мировую попал в плен и так и остался потом там жить. Так он нам сказал так: «… у немцев за столько лет ни разу не пришлось чистить канализацию, а как вы пришли – через каждые две недели…» Так что в этом отношении мы были некультурные. Ну о чем говорить, если когда мы вошли в Германию, то сам командир дивизиона учил нас, как пользоваться унитазами. С ногами же залазили… А с другой стороны, где нам было этому учиться?!

Даже такой пример. Немку на улице поймаешь: «Пошли!» Так она сначала лезет в сумочку, а там платочки, тряпочки, даже пузырек с водой. Не то, что наши Машки, подолом обтерлась и пошла…

С особистами приходилось общаться?

Они уже только после войны активизировались, а во время войны я их и не помню.

Почти все ветераны признаются, что им хоть раз пришлось присутствовать на показательных расстрелах.

Нет, показательных расстрелов я ни разу не видел. Но этот наш Олег Кочарыгин однажды застрелил одного солдата. За что, не знаю, за дело, наверное. Потому что над тем солдатом был товарищеский суд. Он вроде кого-то из наших солдат застрелил, то ли еще что натворил…

Вообще наш капитан был вредный, но справедливый. Но бывало так с ним поругаемся, что я ему сам говорил: «Смотри, капитан…»

А на фронте конфликты между солдатами, драки, например, случались?

На передовой такого не помню, а вот после войны всякое случалось. А уж как мы дрались… Я же по своей дурости даже в Ленинград попал на учебу.

Вскоре после войны наш разведдивизион расформировали, и я попал в артиллерийскую часть. Но я-то в артиллерии не очень, поэтому меня назначили в расчет подносчиком снарядов. Там нами командовал какой-то лейтенант, и вот как-то на занятиях на полигоне мы должны были ползать по-пластунски. А мне это надо, я ведь пол-Европы на животе прополз? В общем, крепко поскандалили с ним, и когда пришли в часть, он мне так сказал: «Вот ты, старшой, какую пользу Родине принес?!» Этот сопляк только прибыл с училища и меня такое спрашивать… У меня аж все вскипело внутри… Рядом висел противопожарный щит, так я в бешенстве к нему подпрыгнул, схватил кирку и плечо ему фактически сшиб напрочь… Его увезли в госпиталь, но он, наверное, калекой остался…

Меня, конечно, – на гауптвахту и должны были судить. Но этот самый Кочарыгин узнал об этом и пришел за меня заступаться: «Его нельзя судить, он же у меня был первым разведчиком! Об их группе даже во фронтовой газете писали». А тут как раз набирали группу, чтобы направить на учебу в Ленинградское училище, и он добился, чтобы меня в нее включили.

Девяносто человек нас собрали и отправили в Кингисепп. В 1-ю школу АиР. Если не путаю, это расшифровывается как артиллериийско-инструментальная разведка. Помню, рядом с этой подготовительной школой стояла чайная, но денег у нас почти не было, так мы туда прямо с вещами ходили. Мы же из Германии все с вещами приехали. У кого чемодан, у кого два. А там в Ленинграде я познакомился с девчонкой, стал ездить к ней на свидания, и однажды произошла такая история.

Как обычно, проводил ее, но на вокзале нарвался на патруль: «Ты чего не по форме одет?» А мы еще в Германии пошили себе новую форму, поэтому выглядел я отлично: китель, офицерский ремень, фуражка. Говорю им: «Так форма сейчас такая!» – «Нет, по уставу фуражка сержантскому составу не положена!» Взяли и оторвали мне козырек… Я ее сразу выбросил и так добрался.

Благодарность

Благодарность

А потом в Кингисеппе как-то на берегу реки смотрю, двое купаются, и среди них тот самый, что мне козырек рвал. Побежал к своим ребятам в казарму, а там у меня был друг, Вася, Шумилин, что ли. Такой боевой парень, чуть ли не полный кавалер орденов Славы. Я к нему: «Вася, там те ребята, что козырек мне рвали!» Он кого-то еще крикнул, пошли и как избили обоих…

Потом пошли в столовую, но не успели даже из нее выйти, как этой матросни прибежало человек пятнадцать – двадцать, и тут уж у нас чуть ли не резня началась… Но наваляли им и погнали до самой казармы. Оказывается, у них у лесочка была какая-то школа.

Потом во второй раз они пришли еще больше народу. Но мы их заметили и приготовились к встрече. У нас же девяносто человек берлинцев: «Мы Берлин брали?» – «Брали!» – «Рейхстаг брали?» – «Брали!» – «Так неужто мы каких-то морячков не побьем?!» Такая драка началась, что дошло до стрельбы в воздух из автоматов… Погнали их опять. Потом они сами к нам вышли: «Кто у вас старший? Давайте мириться!» В общем, начальник этого училища так сказал: «Нет, из вас не офицеры, а бандиты получатся! Так что езжайте-ка вы обратно к своему Жукову…» И человек сорок нас отправили обратно в Германию. В этом училище мы проучились год, а должны были два. Но я и не расстроился. У меня как раз чемодан уже опустел, поеду, думаю, опять чемоданы набивать…

Привезли нас в Потсдам, и там я встретил Федю – водителя нашего командира дивизиона. Он рассказывал, что у него и отец и мать работали шоферами в Кремле. Он меня как увидел: «Толь, а ты знаешь, ведь то дело на тебя еще не закрыто! До сих пор ищут!» А чего меня искать? Но тут меня опять этот Кочарыгин выручил. Он меня просто обменял в другую часть, от греха подальше… Так я попал в другую бригаду, в которой служил до демобилизации. Служил неплохо и про училище никогда не жалел. В 1950 году демобилизовался и поехал домой. Поступил на завод учеником турбиниста и проработал там 44 года. У меня всего одна запись в трудовой. После выхода на пенсию еще двенадцать лет там проработал, а окончательно ушел с должности «старший машинист паровых турбин». В двух браках родил троих сыновей, есть трое внуков.

Какое у Вас сейчас отношение к Сталину?

Положительное, и мне очень не нравится, что сейчас его везде хают. Почему его во всех грехах обвиняют, если он так страну поднял?! С его именем в бой шли. Как крикнут: «За Родину! За Сталина!», так после этого как побежишь и бьешь, как не знаю что…

М.Л. Шиндер

Наш русский народ нужно в кулаке держать. И пока он держал, и дисциплина была, и успехи. А сейчас что? Россия разваливается, а им Сталин во всем виноват… А без Сталина мы бы не победили! При нем железная дисциплина была, сказано – сделано.

При слове «война» что вспоминается?

Разное, но чаще, конечно, все эти наши вылазки. Но вы знаете, сейчас вспоминаю, и самому не верится, неужели это я ходил в тыл к немцам?! Ведь мало когда на три километра ходили, обычно на пять, на десять. За хорошим «языком» далеко приходилось ходить. И сам не понимаю, как это нам так ловко удавалось…

Вот, например, лично мне на «Соде» довелось пускать самую первую турбину. Помню, стою за пусковым штурвалом, и ноги трясутся ходуном… Думаю, что ж такое, ведь на фронте никогда такого не было, а тут всего прямо трясет… Но я не считаю, что хлебнул больше других. Вот матушка-пехота, так та хлебала по полной… С одной стороны, в разведке и страшно и сложно, но в пехоте еще страшнее…

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Шиндер Михаил Львович

М.Л. Шиндер

Родился 26/9/1925 в городе Васильков Киевской области. Мой отец был с 1891 года рождения, в Первую мировую войну в 1914 году его призвали в армию, и в Пруссии он попал в немецкий плен. Отец в семнадцатом году вернулся на Украину, вступил в Красную гвардию, воевал за Советскую власть в отряде у Щорса и в полку у Боженко, а после войны вернулся к мирному труду. В 1931 году моего отца арестовали органы НКВД, осудили по политической статье, и заключение он отбывал на строительстве канала Москва – Волга. Весь срок – «на тачке и лопате», отец потом рассказывал, что за время строительства канала погибло 80 % заключенных. Отец вернулся из заключения в 1936 году и стал работать извозчиком в Киеве, у него было две лошади, так он возил на них грузы для различных учереждений. Самое странное, что после того как отец вдоволь нахлебался горького лиха в лагере, он продолжал верить в Советскую власть. Когда отца посадили, то мать с младшими детьми осталась в нашем доме, а нас, меня и старшего брата Давида, он с 1923 года рождения, власти отправили в детдом в село Ракитное под Белой Церковью. Через два года мы с братом оттуда сбежали, прошли пешком 36 километров и вернулись к матери в Васильков. Все мое детство – один сплошной и беспросветный голод, по дороге в школу огрызки с земли подбирал, так кушать хотелось. Наш город Васильков был совсем маленьким уездным городком, примерно 15 тысяч жителей, 70 % из которых составляли евреи. Я сначала учился в еврейской школе, а потом перешел в русскую школу-семилетку № 8, в которой в основном учились дети кадровых армейских командиров, ведь вокруг нашего города находилось немало различных воинских частей. В пяти километрах от Василькова находился аэродром Западынка и большие склады с горючим, в городе размещалось авиатехническое училище, а неподалеку, в Голосеевском лесу, дислоцировались кавалеристы. Перед войной я вступил в комсомол и закончил семь классов школы. Двадцать второго июня на рассвете Васильков подвергся первой бомбежке, бомбили армейские склады с горючим, а потом ночные бомбежки повторялись почти каждый день. Сразу стали действовать немецкие агенты-сигнальщики, подавали летчикам сигналы фонариками и ракетами.

В июле мы решили перебраться из Василькова к отцу в Киев, тогда многие решили оставить городок, спасаясь от приближающейся линия фронта. Люди еще не успевали отъехать сто метров от своих домов, как соседи-украинцы бросались грабить «еврейское добро». Отец тогда снимал угол на Саксаганской, и когда семья собралась уезжать в эвакуацию, то мы с братом решили на один день вернуться в Васильков и взять кое-что из оставленных теплых вещей. Приехали, а наш дом уже подчистую разграблен. Сели в поезд, налетела немецкая авиация и разнесла все вагоны. От Боярки до Киева шли с братом пешком. Добрались до Киева, и нас останавливает комендантский патруль, спрашивают Давида: «С какого года?» Брат отвечает: «С двадцать третьего»: «Твой год уже призывной, остаешься здесь». Потом обращаются ко мне: «А ты с какого года?» – «С двадцать пятого». – «Проходи, свободен!» Дошел до Саксаганской, стоит телега отца, вся семья вокруг. Мама была тогда на пятом месяце беременности. Спрашивают меня: «А Давид где?» – «Мобилизовали». И тут отец говорит: «Я у немцев три года в плену был, на земле у хозяина работал. Немцы не все плохие. Снимай Мишка семью с телеги, мы остаемся, никуда не поедем.» Тогда я взял у отца кнут из руки и сказал: «Ты, батя, оставайся, а мы поедем!» – и погнал лошадей. Отец только смотрел нам вслед. Но все для нас сложилось удачно. Через какое-то время отец сам решился на уход на восток и догнал нас уже на полпути к Воронежу. Кругом паника и хаос, нас периодически бомбили…

Возле Сум нам невероятно повезло, только наша телега переехала мост через реку, как за нашей спиной высадился немецкий десант, и немцы просто перебили из автоматов всю колонну беженцев, следовавших за нами. Какие-то мгновения спасли нам жизни, а задержись мы хоть на минуту… Проделали долгий путь до Воронежа, семьсот километров, а там на станцию подогнали двухосные пустые вагоны-«телятники», в которые битком набивали беженцев с Украины. Мы поехали на восток, в глубокий тыл, питаясь в дороге тем, что у кого было в запасе. Добрались до Северного Казахстана, проехали Акмолинск, и на станции Атбасар нас высадили из вагона и стали распределять по окрестным деревням. Нам досталась деревушка, расположенная в 35 километрах от Атбасара. Отец стал работать возчиком в Атбасаре, я на быках возил уголь в ящике на одну тонну с железной дороги на электростанцию. Рядом широкая река Ишим, но зима в казахской степи была суровой, холода стояли лютые. Мне еще не исполнилось семнадцать лет, как я пришел в военкомат – проситься добровольцем на фронт.

От старшего брата мы с лета сорок первого никаких вестей не имели – «пропал без вести», но родители не возражали и даже одобряли мое желание уйти добровольно на войну. Мне потом отец на фронт письма писал: «Сынок, воюй как следует!»

В военкомате начальник второй части, казах в звании капитана, быстро оформил мое заявление и уже через пару дней я находился в запасном полку, расположенном в 12 километрах от казахского города Петропавловска. В лесу были вырыты землянки, внутри нары в два яруса. В полку готовили сержантский состав. Прошла всего пара недель, как в запасной полк приехали «покупатели», проводить курсантский набор в Ташкентское пехотное училище имени Ленина. Я со своими 7 классами школы считался образованным, подходящим кандидатом на учебу, и меня вместе с другими «грамотными» привели на «отборочную комиссию». В комнате висела школьная доска и два подполковника проводили набор. Я зашел, мне дают в руки мел и говорят: «Напиши Н₂О», написал. – «Что это?» Я усмехнулся: «Вода». – «Молодец, ты принят в училище». Вернулся в свою землянку. На следующий день мне приказали собрать вещи, и старшина привел меня на вокзал. На путях стояли теплушки с солдатами. Старшина показал мне на один из вагонов и говорит: «Этот твой, залезай». Состав тронулся, я у ребят спрашиваю: «Ну что, в училище едем?» – «Какое училище? Ты что, охренел? Мы на фронт едем!» Посадил меня старшина в эшелон с маршевой ротой, и через десять суток дороги я ночью уже стоял у берега Волги, ожидая переправы в разрушенный горящий Сталинград. По кромке левого и правого берега возле места переправы стояли заградотряды, и бойцы-заградотрядовцы смотрели на нас свирепыми взглядами… Переправились… и тут началось самое страшное. Мы стоим у берега, человек четыреста, еще никого не распределили по полкам, и тут налетели немцы и стали нас бомбить… Про Сталинград вообще мне тяжело вспоминать…

Но в Ташкентское пехотное училище Вы в итоге все равно попали?

По чистой случайности. Стечение обстоятельств. Во время одной из бомбежек на моих глазах бомбой накрыло землянку, всех засыпало, и я, под разрывами, кинулся раскапывать завал, надеясь кого-то спасти из заживо погребенных. Вытащил живой одну женщину, и когда она пришла в себя, то спросила: «Сержант, как твоя фамилия, с какого полка?» Я ответил и сразу забыл об этом случае. Через несколько дней меня «выдернули» из батальона и приказали явиться в штаб дивизии. Завели к подполковнику, он спросил, что произошло во время той бомбежки, и я догадался, что эта спасенная женщина скорее всего его «фронтовая» или законная жена. И стал меня подполковник расспрашивать дальше, из какой я семьи, откуда на фронт призывался.

И я по наивности, как веселую байку, рассказал свою историю, как ехал в Ташкент, в училище, а угодил в самое сталинградское пекло. Он пожал мне руку, а еще через несколько дней меня опять вызвали в штаб и вручили… направление на учебу в ТВПУ – Ташкентское военное пехотное училище. Прошло еще несколько месяцев, я уже был курсантом, как осенью сорок третьего года на общем построении мне вручили медаль «За отвагу», пришел пакет из моей дивизии с наградой. Я связал эту медаль со спасением женщины и не носил эту награду на гимнастерке, ведь не за боевой эпизод ее получил, а «случайно»…

Когда Вас выпустили из училища?

Наш курс хоть и был ускоренным, но все равно – тогда с шестимесячной подготовки стрелковых офицеров уже перешли на девятимесячный курс обучения, да еще после выпуска нас немного задержали в округе, и на фронт я приехал только в начале апреля 1944 года. Вагон молодых лейтенантов, выпускников ТВПУ, приехал в Москву, мы договорились в комендатуре, чтобы нам позволили на сутки остаться в столице, мол, хотим посмотреть город, а сами решили, что нам все равно скоро погибать, и сговорились между собой, что все загуляем на пять дней в Москве. В назначенный час все снова собрались в установленном месте, и мы поехали на запад, где в штабе фронта нас распределяли по частям. Четыре выпускника ТВПУ попали в один полк: я, Вася Васильев из Ферганы, Иосиф Каплан и еще один парень-узбек, фамилию которого я точно сейчас вспомнить затрудняюсь.

Как начиналась офицерская фронтовая жизнь?

Я попал во 2-й стрелковый батальон 941-го СП, но начинал свою «офицерскую карьеру» не с должности командира стрелкового взвода. Поступил в распоряжение майора Кудряшова, который меня использовал очень своеобразно, держал «для особых поручений», или как «резерв» – для замены выбывших из строя офицеров. Почти каждую ночь меня посылали на «нейтралку», где я должен был, замаскировавшись, засекать немецкие огневые точки. И когда мне предложили уйти в полковую разведку, то я ответил: «Согласен безоговорочно! Сколько можно быть на побегушках у начштаба».

Почему решили из батальона перевести именно Вас в разведчики?

Был убит командир взвода полковой разведки лейтенант Сушенцев. И комбат в штабе полка предложил меня, мол, парень опытный, «сорвиголова», и так все время на «нейтралке» торчит, такой справится.

Как разведчики приняли нового взводного?

Пришел во взвод, говорю: «Здорово, славяне! Я ваш новый командир». Разведчики на меня ноль внимания, сидят, едят из котелков, никто даже не встал, делают вид, что меня не замечают. Сел рядом, кого-то по-хамски сдвинул в сторону, нагло забрал у одного бойца ложку и стал молча хлебать варево из котелка вместе со всеми. Разведчикам подобный «демарш» понравился. Сразу вопросы – «Откуда родом, товарищ лейтенант?» – «Из-под Киева». – «А медаль за что получил?» – «Это мне по ошибке дали, спутали с кем-то». – «А училище где заканчивал?», и пошла беседа, лед был растоплен. На следующий день один из разведчиков, старшина Кулик, достал из своего вещмешка немецкий автомат и три магазина к нему и, косясь на мой «ППШ», сказал: «Возьми, лейтенант, фрицевский автомат полегче будет». Во взводе полковой разведки по штату положено 36 человек, но на тот момент числилось всего 24 бойца, и это считалось очень неплохо, приличный комплект личного состава. Шесть разведчиков имели звания старшины. Почти все бойцы взвода имели большой фронтовой или партизанский опыт, с такими надежными людьми можно было воевать рядом хоть всю жизнь.

Кто из личного состава наиболее запомнился?

Старшина, помкомвзвода Шевакулев Иван Иванович, русский богатырь, прекрасный человек, 29 лет от роду, ростом почти два метра.

Разведчики: казах Банкенбаев Ильдар, узбек Рустам Альметов, хакас Петр Маняшин, два Кулика, один помоложе, – украинец из Сибири, другой Кулик – «старший», которому было лет за тридцать, он был «из блатных», попал в разведку из штрафников.

Белорус Петр Касюк, который владел немецким языком, воевал в партизанах и даже одно время был заслан служить к немцам под видом местного полицая.

Сержанты Салов, Васильев, Леша Кузнецов. Если посидеть и память напрячь, то многих еще вспомню.