Разведчики

А разве немцы сами не шли?

Обычно ведь как? Придушишь немца, и пока он не очухался, его пер на себе «верблюд». А как очухается, уже, конечно, сам.

А у Вас самого было какое-то прозвище?

Меня после одного случая прозвали «Пан». Уже где-то за Брестом мы форсировали какую-то речушку. А по ту сторону находилась польская деревня, и мне приказали разведать, что там. Вдвоем с Матюхиным пошли туда. Переправились, полазили там, нашли одного мужика, вроде все тихо. Захожу в сарай, а там стоит серый жеребец, мощный такой жеребчина. И карета. Но я же не деревенский, обращаться с лошадьми не умел, попросил напарника: «Запряги, давай!» А сам нашел там польскую шляпу, у нее торчали кистики такие, вроде как перышко. В общем, надел шляпу, натянул какой-то мундир, сел в эту коляску, а Матюхин на козлы. Так к своим и приехали. А ребята как увидели нас, стали кричать: «Пан приехал! Пан приехал!», вот отсюда и пошло.

Расскажите, пожалуйста, о том, как Вам пришлось ходить в поиски. Как их организовывали, как далеко ходили, насколько успешно?

Я вам сразу скажу. Еще до недавнего времени я все помнил, но вот в последние два года голова стала плохо работать, и я многое забыл. Но если не ошибаюсь, всего на моем счету шестнадцать вылазок, и все, кроме одной, успешные. Лишь однажды нам не удалось притащить «языка».

Давайте тогда начнем с этого неудачного поиска.

Мы же всегда ходили на задания нашей группой, а тут по какой-то причине не получилось. Набрал четверых ребят, пошли, взяли «языка», но уже на обратном пути немцы нас обнаружили и открыли сильный минометный огонь. Но мы все-таки прорвались на нейтральную полосу и засели в глубокой воронке. Пятеро и немец с нами. Сидели-сидели, и вот тут, я и сам до сих пор не понимаю почему, почувствовал острое желание уйти. Говорю ребятам: «Все, хватит сидеть, пошли!» Но смотрю, никто даже не собирается идти. А меня что-то прямо тянет, прямо толкает уйти из этой воронки. Все-таки выскочил, думал, они побегут за мной. Пробежал метров пятнадцать – двадцать, оглянулся, никто за мной не бежит. Возвращаюсь, а там уже кровавая лужа и месиво: головы, руки, ноги – прямое попадание мины… В общем, вернулся я один, все рассказал, так и так получилось, тут наш начальник разведки, капитан, пистолет выхватывает и в крик: «Расстреляю!» Обошлось, но я потом чужих ребят с собой никогда не брал. Думал, всего один раз взял и сразу так попался… Невезучие какие-то…

Немецкие пленные (из личного архива)

А так обычно наши вылазки проходили по одному похожему сценарию. Разведчики-наблюдатели, которые постоянно находились на передовой, подбирали нам место для перехода. Помню, как-то они в стереотрубу заметили, что в одном месте немецкий офицер ходит в туалет в одно и то же время. И говорят мне со смехом: «Старшой, приведи нам того засранца. Он все время туда ходит, наверное, уже все там обосрал…» Пошли, подождали, он, как обычно пришел. Снял пистолет, сел, а тут мы сзади подходим: «Хенде хох! Ауфштейн!» Привели, оказался майор.

В какое время переходили линию фронта?

Мы ходили только ночью. А как перейдем, сразу искали провода связи. Подключались к ним, Янина слушала, и уже потом решали, в какую сторону идем. Или же врываемся в переднюю линию, хватаешь первого попавшегося, придушишь немного и тащишь.

Далеко ходили?

Когда как, но в основном старались уйти подальше. Особенно если непременно нужен офицер, то приходилось заходить дальше. В последнюю нашу вылазку именно так и получилось.

Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.

В январе 45-го мы стояли в обороне на Сандомирском плацдарме. Ходили там за «языками», все было. И за несколько дней до наступления приходит начальник разведки нашего дивизиона, капитан Кочарыгин, что ли, вызывает: «Ну, старшой, нужен язык! Нужен особый язык! Для штаба фронта!» Три раза он это повторил. А что я могу сказать: «Будет сделано!»

Высмотрели место для перехода, перешли, быстро нашли связь. Ольга подключилась к ним, подслушала: «Ой, тут штаб какой-то, потому что немаленький разговор!» Прошли по этой линии километров пять, смотрим, стоят четыре или пять отличных блиндажей. Сняли часовых, и мы с Ольгой ворвались в блиндаж. Дело уже под утро, а там два полковника не спят – склонились над картой. Чтобы шума не поднимать, я одного сразу ножом по горлу, а второго по черепку, кляп в рот, и потащили.

Обратно шли долго. Ведь зачастую в темноте провод потеряешь, опять ищешь его. Немцы, кстати, чтобы свои провода отличать, старались их как-то отмечать. Например, красные тряпочки наматывали или еще как-то. В общем, в ту же ночь мы не успели вернуться, поэтому целый день провели в лесу в двух кучах хвороста. Ребята в одной, а мы с Ольгой и немцем в другой. И только на следующую ночь вышли к своим. Помню, что это было на старый Новый год.

А назад, кстати, линию фронта как переходили?

Всяко бывало. И тем же местом и другим, по ситуации смотрели. Прошли передовую, смотрим, земля трясется… Что такое, думаем? Смотрим, а пехота уже рассредоточилась, а кругом танки, много танков. Тут какой-то полковник, видно, командир полка, нас увидел: «О, мне как раз язычок нужен!» Говорю ему: «Товарищ полковник, если вам язык нужен, то сходите и возьмите!» Он сразу за пистолет и на меня: «Ты как разговариваешь?!» Я затвор передернул: «Товарищ полковник, у вас в пистолете семь патронов, а у меня семьдесят два! Мы «языка» тащим для штаба Фронта! Для самого Жукова!» Тут он сразу аж присел… – «Лучше дайте нам машину!» Поехали и смотрим, а там орудия чуть ли не на каждом метре стоят. А стволы у них аж синие уже, но по пояс голые солдаты снаряды все подносят и подносят…

Брошенное немецкое орудие (из личного архива)

Приехали, а там даже не НП, а какая-то гора – блиндаж в двенадцать накатов, заваленный сверху камнями. Говорю часовому: «Ведем «языка» к Жукову!», а он не пускает. Тут вышел какой-то подполковник: «Давай, заводи!» Завели, расспросили, как что, начали допрашивать немца. Потом Жуков спрашивает меня: «Ты что, один за ним ходил?» – «Нет!» – «Заводите всех!» Ребята зашли, и Жуков спрашивает: «Какие-то награды у нас есть?» Этот подполковник полазил в каком-то ящичке: «Нет, товарищ маршал, одна мелочь. Самое большое – «звездочка!» И нам всем пятерым вручили по ордену Красной Звезды. Нас даже сфотографировали в этот момент, но, к сожалению, эта фотография куда-то у меня затерялась.

Приезжаем в свой дивизион, все рассказали, а Кочарыгин аж разъярился: «Почему приказ не выполняешь?!» Мол, почему «языка» привезли не к нему, а сразу к Жукову? Он же за это дело награды получал. – «Как не выполняю? Позвоните Жукову и спросите!» Ну, тут он маленько утихомирился, а то сразу «расстреляю»…

А Вы не боялись, что Вас за такое поведение могут отправить в штрафную роту?

Так мы же и сами были как штрафники, ничем не лучше.

А как началось наступление, все время бои, бои, бои… Освобождали Варшаву, Лодзь, Коло, но особенно тяжелые бои шли в Познани. Там же была целая крепость. Орудия чуть ли не на пневматике выезжали из укрытий, обстреляют нас, а потом сразу обратно в укрытие. Долго так с ними возились бы, пока какой-то поляк из местных не подсказал: «Нужно прокопать от реки канал и пустить им туда воду!» Тогда мигом подняли все силы: войска, поляков и где-то за сутки прокопали траншею метров на 300–400. Пустили туда воду, и немцы сами вылезли… Уже после войны я как-то оказался в Польше и в том числе довелось побывать и в Познани. Побывал на экскурсии в этой крепости и поразился – там же целый подземный город… Из тех боев, в которых мне довелось участвовать, самые тяжелые были именно в Познани и в Берлине. На перекрестках стояли бетонированные доты, и из них немцы лупили из крупнокалиберных пулеметов и зениток. Пули и снаряды летали вокруг, как пчелы… Именно там меня и ранило единственный раз.

Белоклоков А.Е.

Недалеко разорвался снаряд, и осколок попал мне в левую руку. Но я даже и не почувствовал сперва, пока мне кто-то не сказал: «А ты чего, старшой, весь в крови?» Фрида Марковна, наш врач, меня перевязала, наложила швы, но в санбат я не пошел, потому что дивизион пошел вперед, и я боялся, что не попаду в Берлин.

А в Берлине, помню, в одном месте застряли, и мне говорят: «Старшой, дот мешает продвижению!» И мы втроем, но не с моей группы ребята, пошли. А пробирались как. У них же на весь квартал один дом, так мы во двор, или по крышам, или межквартирные стены взрывали гранатами. Нашли в одном месте склад фаустпатронов, а нас ведь уже научили, как ими пользоваться, и прямо закидали ими этот дот…

А еще когда только пробирались к доту, в одном месте, смотрим, горит подвал. Пламя из него иногда прямо вырывается и водкой пахнет. Говорю ребятам: «Давайте залезем, посмотрим, что там!» Зашли, а там целый склад – стоят ящики с бутылками и большие деревянные чаны. И когда пошли обратно, решили зайти и набрать водки. Набрали бутылок десять, пришли обратно, и тут нас увидел начальник разведки. Сразу ко мне: «Откуда, гаденыш, столько водки приволок?!» – «Так там целый склад есть, можете сходить!» – «Ты давай не разговаривай, а принеси еще!» Взяли мешок, пошли туда, а там уже столпотворение: подводы понаехали, машины, а в самом подвале по колено водки разлито. Ведь солдатня как? Кран один, так он стрельнет в чан. Весь чан уже перестреляли… Но потом немцы засекли, что там много наших собралось, и как обстреляли из минометов… Все кинулись разворачиваться, крик, шум, ругань. Много наших там погибло…

Где и как встретили Победу?

В Берлине. Помню, числа 2-го оказались в Рейхстаге. Почти из всех его окон висели флажки с белыми флагами, так я рубаху с себя снял, разорвал, и тоже наделал и повесил флажков на 2-м этаже. Потом начали по подвалам лазить. Смотрю, солдат несет коробку часов и всем раздает. Мне тоже дал. Хорошие часы, они у меня потом еще долго были.

Страничка из красноармейской книжки

В общем, полазили там, потом смотрю, ребята на стенах расписываются. А у меня был немецкий офицерский кортик, который я подобрал в каком-то доме. Отличная вещь, насквозь пронизывал… И этим кортиком я на стене вывел – «разведчик Белоклоков из Башкирии». И когда в 48-м году проездом из Ленинграда я опять оказался в Берлине, то пошел посмотреть на Рейхстаг и видел свою надпись.

Как победу отметили?

В воздух палили все, страшная пальба… Но мне больше запомнилось другое. В июне в какой-то деревеньке под Берлином наше командование решило устроить гулянку для офицеров. Всех немцев эвакуировали, всю деревню оцепили, а наш взвод в числе других прислали для охраны. Легковушек с офицерами понаехало, наверное, штук пятьдесят. И ниже подполковника никого не было, да и то единицы. А остальные сплошь полковники да генералы. Окна в доме большие такие были, и мы с ребятами, конечно, – посматривать в них.

Когда приехал Жуков, ему поднесли что-то вроде торта, сделанного в виде Кремля. Выпивал, как все, и совсем не чувствовалось, что он там командует. Но пробыл недолго, потом встал, ни с кем за руку не прощался и ушел. А все остальные ближе к полуночи уже подпили, и вся солдатня собралась под окнами, смотреть, как они гуляют. Помню, как какой-то генерал снял обувь и вышел танцевать в носках…

Но вскоре какой-то полковник, который, видимо, там командовал, наказал официантам наскоро убраться и сам все закрыл. Но только все ушли, как кто-то прикладом разбил стекло, и вся солдатня полезла в окно, точь-в-точь как в фильме «Веселые ребята»… Бросились к столу. Кто жрать хотел, стали собирать еду, а я нашел какую-то кастрюлю и ходил вдоль стола и сливал в нее водку. Литров десять, наверное, собрал. Потом пошли обратно через поле, и где останавливались, отпивали из этой кастрюли…

А вообще Вы на фронте выпивали?

У нас многие выпивали, и я в том числе. Тем более всем выдавали по сто граммов, а нам, разведчикам, сто пятьдесят. И продуктов нам больше выдавали, а когда в разведку шли, старшина нам всем наливал по фляге. А вернулись – отбирал. Но мы, конечно, редко возвращали. Так что у нас всегда было что выпить. В батарее было четыре девушки: две радистки, телефонистка и у фотографов, так чуть свободная минутка, они сразу к нам, потому что знали, что у разведчиков всегда что-то есть: шоколад, спиртное. Напоишь их… И награды обмывали. В стакан с водкой макнешь их три раза и – вперед… Но после войны, конечно, строго стало и почти не пили.

Какие, кстати, у Вас боевые награды?

Ордена Славы 3-й степени, Красной Звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией». (На сайте www.podvig-naroda.ru есть выдержка из наградного листа, по которому ефрейтор Белоклоков А.Е. был награжден медалью «За боевые заслуги»: «Ефрейтор Белоклоков показал себя смелым, мужественным бойцом. Звукопост тов. Белоклокова работает безотказно. Несколько раз под огнем противника восстанавливал связь.

Когда в районе Хохонруг противник произвел огневой налет и связь со 2-м звукопостом была выведена из строя, тов. Белоклоков под сильным обстрелом вышел на линию и восстановил связь, чем обеспечил работу батареи. При этом были засечены пять артиллерийских батарей противника, которые были подавлены огнем нашей артиллерии.

В гор. Берлин во время развертывания звукопоста противник произвел огневой налет по кварталу, по которому должна проходить связь. Несмотря на обстрел, тов. Белоклоков своевременно проложил связь». – Прим. Н.Ч.)

Насколько справедливо награждали?

Да вроде справедливо. Но вот наш капитан с нами в поиски не ходил, а ордена получал исправно.

А Вы почему, кстати, по всем армейским документам Антон?

Родители меня назвали Антоном, но когда демобилизовался, то здесь, в Стерлитамаке, подружился с одной девчонкой. Но ей мое имя не нравилось, казалось слишком простым, и через ее отца, а он был начальником городской милиции, я поменял себе имя в документах.

Как Вы сами считаете, благодаря чему живым остались?

А черт его знает… Это меня бабушка, наверное, отмолила. Она у нас прожила 106 лет, была очень набожная, и когда я приехал в отпуск, сказала мне: «Толенька, я за тебя так молюсь, так молюсь! Все время перед иконами стою, лишь бы ты остался жив…» А когда я на фронт уходил, она мне крестик с собой дала, и я его все время носил. Командиры попрекали, конечно, но почти все деревенские и крестики носили, и иконки в мешочках. Ведь когда под бомбежками или под пулями сидишь, только и бормочешь «Господи, Господи…» Вроде как особо и не веришь, а чуть прижмет, сразу «Господи, помоги!».

Но Вы можете выделить самый явный случай, когда могли погибнуть?

Да считай каждый день мог погибнуть, на передовой это легче легкого… Правда, я почему-то и не думал, что погибну. Была какая-то внутренняя уверенность, что останусь живым. Но взять, например, этот случай с воронкой. Я когда дома рассказал про него, как меня оттуда буквально кто-то вытолкнул, то бабуля мне так сказала: «Это твой ангел-хранитель тебя охранял!»

Марта Бауэр

Или, например, такой эпизод. Как-то уже в Германии нас на недельку вывели на отдых. Расположились в каком-то доме, а для наших «студебеккеров» вырыли укрытия. Но ночью один из шоферов что-то проверял, зажег подфарник, а тут, откуда ни возьмись, налетели немецкие самолеты и бомб пять сбросили. Много ребят из дивизиона погибло, в одном доме вообще всех наших смешало, а я опять живой… А кому-то не так везло…

Служил у нас, например, такой Юра Ревич. Москвич, отец у него был вроде как дирижер. Когда уезжали на фронт, то из Москвы приехала его мама и ехала с нами чуть ли не до самой Орши. И все наказывала капитану: «Если останется жив, все для тебя сделаем!» Но под конец войны Юра погиб… (По данным ОБД-Мемориал стрелок 311-й СДОС (112-й ОРАД) красноармеец Ревич Юрий Вениаминович 1926 г.р. погиб 16.03.1945 г. Извещение было отправлено на адрес отца: Москва, ул. Герцена, 13, кв.14. – Прим. Н.Ч.)

А у Вас на фронте не было такого ощущения, что мы воюем с неоправданно высокими потерями?

Как вам сказать… Все-таки мы, русские Иваны, во многом дураки и очень часто шли напропалую. Многое по-дурацки делали… Как-то в Польше я видел последствия боя у деревни Миясо, что ли. Так там стояло штук 15–20 наших подбитых танков… То ли командование виновато, то ли там место такое дурное. С одной стороны озеро, с другой – сопка, поэтому их там зажали и пожгли…

С товарищами на границе с Германией

А Вам самому много немцев пришлось убить?

Сколько убил, не считал. Но только часовых я человек десять снял…

Хорошо известно, что застрелить, например, или зарезать – это совсем не одно и то же.

Ножом, конечно, тяжелее убивать. Я же когда тому офицеру горло перерезал, то голова совсем отвалилась… Но это поначалу еще брезговали, а потом уже настолько привычные стали. Конечно, жалко было погибших, очень жалко, особенно если кто-то из знакомых погибал на твоих глазах. Но к смерти быстро привыкли, думали: сегодня его, а завтра меня… Ведь когда после боя столько трупов кругом валяется, то на них уже и внимания особого не обращаешь. Со мной даже был такой случай.

Как-то нам принесли поесть, и я стал смотреть, куда бы присесть. Смотрю, немец лежит, ноги поджал и руки вроде как-то так перед собой. Так я ему на коленки сел, котелок сунул в руки и сижу хлебаю… Но тут старшина проходил, как увидел, пнул меня, я в одну сторону, котелок в другую: «Совсем обнаглел, сидеть на мертвом человеке!» – «Так это же не человек, а фашист…»