С гор вода

— Хорошо! Хорошо!

И бодро бившаяся кровь точно радостно поддакнула:

— Хорошо!

— Ну, идемте обедать, — сказал ему Лев Семенович. — Ух, вкусно сейчас дернуть одну рюмашку водки и закусить маринованным грибком!

— А вторую парниковой редиской? — весело спросил Богавут.

Светлая, как морская волна, мысль торкалась в виски, сладко оглаживала сердце, приветливо замирая, нашептывала в каждой жилке:

— Надежда Львовна сама прелесть. И маринованные грибки совсем не ерунда. И редиска не ерунда. Не ерунда и этот золотистый воздух, и все, что ты видишь вокруг. Это — жизнь!

Вероятно, что-то вроде этого пришло на мысль и Льву Семеновичу, ибо у самого крыльца он вдруг сказал:

— И ухажерище же я был в молодости. У-ух! Ухажер, питух и картежник. Семьдесят тысяч я в четыре года профуфыкал! В драгунском Вознесенском. Да! Знай наших, чёрт меня побери!

Подойдя к столу; и со вкусом налив две рюмки водки, он сказал:

— Итак, за здоровье драгунского Вознесенского и за Бебеля? Да? Или сперва за Бебеля?

Богавут засмеялся.

— Нет, сперва за здоровье здесь присутствующих дам, потом за драгунский Вознесенский, а затем за Бебеля, — сказал он.

— Браво, браво! Мы выпьем сегодня по три рюмки водки. Браво! — закричал Лев Семенович.

Лидия Ивановна поморщилась:

— Лёв, не мешало бы потише. Ведь ты не подпрапорщик.

Губы Надежды Львовны приветливо улыбнулись Богавуту, но глаза глядели как всегда: удивленно и, пожалуй, точно испуганно.

Подали зеленые щи из щавеля, поджаренные, осыпанные сухарем яйца и вкусные, приятно щекотавшие обоняние ватрушки с творогом. Делая серьезное лицо и раздувая щеки, Лев Семенович провозглашал четвертый тост, вдруг порешив выпить и четвертую рюмку водки:

— За благосостояние всех и за золотые мечтания всех бла-а-родных людей, однако, благоразумно повинующихся законной власти! — восклицал он, обсасывая зеленые от щавеля усы.

После обеда у Богавута всегда находилось часа полтора свободного времени, и теперь, пользуясь свободой, он пошел в сад. И, конечно, он был уверен, что встретит там Надежду Львовну. В эти часы, обыкновенно, весь дом спал, и только она одна гуляла по саду и читала какую-нибудь книгу. В боковой липовой аллее, на скамье, он увидел ее. Обрадовался, и голову слегка сладко закружило.

— Я на вас сердита, — сказала она ему, капризно выдвигая пухлую нижнюю губку.

Однако, подвинулась на скамье, точно желая дать ему место рядом. Но он не сел. Худощавое бледное лицо, с пышно взбитыми волосами, с большими серыми глазами, словно недоумевающими или испуганными, и приветливо улыбающимися яркими, как лепестки цветов, губами, точно дразнило его. Точно что-то обещало и сейчас же отталкивало. Бросало от тоски к радости. Сердцу порою сердито хотелось одолеть ее, стать над ней господином и причинить ей боль. Чтобы она долго помнила его, ибо только одни боли не забываются. Или пасть перед ней на колени, истребить собственную волю и провозгласить над собой светлое главенство женщины.

Она говорила:

— Я на вас сердита за вчерашнее. Мне кажется, вы меня совсем не уважаете. Относитесь ко мне с легкомысленным презрением. Но что с вами сегодня? Вы сегодня какой-то особенный как будто?

— Какой? — чуть прошептал он. Он и в самом деле был сейчас особенно бледен и серьезен.

— Какой-то такой. Непонятный. Таинственный… Кто вы? — спросила она его вдруг тепло и даже, пожалуй, любовно.

Не хотелось шутить и лгать, но и всей правды сказать было невозможно.

Чуть пожав плечами, он ответил:

— Я — мост через великую реку к великому берегу. Через мою спину перевозят тысячепудовые орудия. И я должен хоть истекать кровью, но быть твердым и стоять непоколебимо: это — я.

Она уронила на колени руки и, качая головой, проговорила:

— Не понимаю я вас… Вы нарочно подзадориваете любопытство и бросаете страшные, загадочные слова!

Он ответил:

— Я — живой факел. Меня облили смолой и подожгли. Кричат: «Освещай дорогу в будущее и гори!» И вот я наполовину в огне.

Он утвердительно кивнул головой.

— Это — я, — произнес он твердо и серьезно. — Я, я!

И, повернувшись, быстро пошел прочь от нее.

— Антон Григорьевич! — окликнула она его тихо и точно грустно.

Он оглянулся, останавливаясь. Ее лицо снова точно дразнило его, и яркая улыбка больно надкалывала сердце.

— Я хочу вам сказать…

— Что? — переспросил он.

— Что я больше не сержусь на вас и, в знак примирения, разрешаю вам поцеловать мою руку. Поглядите: разве она совсем уж не соблазнительна для вас, моя рука?

Дразнящий, искрящийся ток будто отделялся от нее к нему навстречу, тревожа сердце.

Припомнились громкие обещания грачей:

— Хорошо! Хорошо!

Он стоял в нерешительности.

— А если, — выговорил он, наконец, — а если поцелуй женской руки переломит хребет моста, и тысячепудовые орудия полетят в тартарары? Что, если?

И, махнув рукой, он проворно ушел из сада. Он слышал, как она уныло вздохнула.

Когда она раздевалась, чтобы ложиться спать, она долго рассматривала в зеркало свою тонкую, красиво выточенную фигуру. И с досадой думала о Богавуте:

«Кто он? Дурак? Сфинкс? Или кто?»

Сердце томилось капризной досадой, а порою всепрощающей мягко-приветливой тоской.

Перед самым сном ей внезапно пришло в голову:

— Может быть, просто он хотел мне намекнуть своим ответом, что болен какой-нибудь легкомысленной болезнью? Это с его стороны благородно!

Рядом всколыхнулась другая мысль:

«Пьяного мужа безалаберная жена, кажется, снова очень хочет прыгнуть в омут».

В мыслях она стала жестоко бранить себя, томясь среди приветливых подушек.

Но глаза уже закрывались, и теплое тело охватывала сладкая истома сна, отодвигая действительность и задергивая ее сказочными занавесями.

III

Еще с вечера душный воздух обещал разразиться грозой, и деревья сада, беспокойно выгибаясь под ветром, тревожно шептались о том, что неизбежное уже пришло и стоит где-то близко.

— Разве вы не слышите его жаркого дыхания? Неизбежное уже здесь, рядом! — шептались деревья, перевертывая побледневшие листья.

И их шепот возбуждал тревогу в сердце Богавута. Ночью ему не спалось. Припоминалось то, о чем вспоминать не хотелось, и сердце мучительно покалывали черные предчувствия. Злые глаза глядели на него из мрака и говорили:

— Не думай, что ты спрятался от нас: мы видим тебя. Вот ты!

Обессиленный и измученный, он встал с постели, проворно оделся и вышел из своего маленького флигелька. На дворе шумел ветер. В долинах, между буграми, что-то протяжно дудело. В доме с мезонином все спали. Даже в окнах мезонина не светилось огня.

«И она спит», — подумал Богавут о Надежде Львовне. «Как тяжело!» — вырвалось у него со стоном.

— Тяжело! Тяжело! — гудело между буграми жалобно.

Там точно бегали невидимые, в шелестящих одеждах, и порою издавали на длинных свирелях жалобные, протяжные ноты. И облака в небе сбивались в хмурые взлохмаченные группы, как перепуганные стада. Богавут прошел в сад. Калитка сердито хлопнула за его спиной, заскрежетав железом щеколды. Это напомнило лязг оружия.

«Пришли за мной, чтоб взять меня», — пришло на мысль Богавуту.

Он почти упал на скамью, повергнутый в тоскливое смятение, стиснув виски.

«Этот час настанет, этот час скоро настанет», — мучительно крутилось в нем «неизбежное уже за спиною».

— Счастья для меня уже не существует? — спросил он кого-то тоскливо.

Душным туманом дохнуло в лицо. Вершины деревьев, выгибаясь, загудели над ним.

— Не существует, — послышалось в их шелесте.

— Не существует, — плаксиво откликнулись между буграми свистящие свирели.

Он поднялся было со скамьи, пробуя преодолеть смятение, пересилить себя, умиротворить всполошившуюся мысль, но снова опустился как подкошенный.

— Василий Сергеевич, Василий Сергеевич, — будто залепетали деревья.

— Вздор, — проговорил Богавут вслух, — пустяки.

А в памяти выплыло:

Покидая кофейню, он старался незаметнее шмыгнуть мимо ярко освещенных окон и слиться с толпой, болтливой, нарядной и пестрой, празднично настроенной теплым вечером.

Мелькнуло жирное и бритое лицо актера, пестрая шляпа кокотки, нафабренные усики веселящегося, неунывающего старичка. Раздраженно проржал громоздкий автомобиль. Шмыгнула девочка с картонкой, с недетским взором. Стаей прошло несколько гимназистов, дергая друг друга за локти и оживленно разговаривая. Пробежали двое студентов, на ходу объясняя друг другу какую-то сложную теорему.

— Василий Сергеевич, — вдруг услышал он ласковый и приветливый голос.

И сразу его бросило в озноб. Мысли спутались, как листья в бурю, и холодные пальцы ужаса коснулись сердца.

«Это не меня, это не меня, это — простое совпадение», — пытался он убедить себя.

Он поспешнее зашагал по панели, догнал тех двух студентов и пошел с ними рядом.

— Василий Сергеевич, — опять послышалась за его спиною все так же приветливо.

«Это не меня, в этом не может быть никакого сомнения», — порешил он.

Однако, вдохнув в себя как можно больше воздуха, он пошел еще поспешнее, стараясь не отстать от студентов. Прикрываясь за их спинами, он намеревался все же, из предосторожности, незаметно юркнуть в первый же боковой переулочек.

«А там на извозчика, и — айда! Вон отсюда!» — думал он, насупясь, глубже засовывая руки в карманы пальто.

Опять рядом заржал автомобиль, медленно и важно, с сознанием силы, проплыв мимо панели.

Два студента с жаром спорили. Один говорил:

— Твое доказательство, действительно, чрезвычайно просто, но лишено точности, вызывает тысячи вопросов…

— Каких? — кипятился второй. — Если тебе не все понятно…

Недалеко за спиной ласково послышалось:

— Василий Сергеевич сильно изменился, но все же я его признал сразу.

— А я его так давно не видел, что положительно не узнал, — точно извинялся второй голос, слегка скрипевший.

Богавута снова, точно обдало ледяным душем.

«Это говорят обо мне, не иначе, как обо мне», — снова тяжело поднялось в нем, охватывая ужасом, тоской и смятением.

В сознании шевельнулось:

«Что же теперь делать? Сложить руки и сдаться или попытаться спастись бегством?»

— Попытайся, пытайся! — жарко заколотилось сердце.

«И попытаюсь», — решил он, насупясь, тяжело дыша, весь набираясь решимости.

Мимо его плеча свободно и ловко скользнула сильная фигура полицейского офицера с портфелем под мышкой, в щегольском с иголочки пальто. Офицера сопровождал городовой, поспешно оправлявший на себе револьверную кобуру.