Грезы и сновидения

И он закрыл лицо руками и не хотел больше слушать их. Когда же он опять открыл глаза, их уже не было, и только два мерцающих огонька тихо исчезали в пространстве.

И долгая, долгая ночь продолжала свое бесконечное течение.

Все, покидающие долину суеверий, должны проходить через эту страну ночи, но некоторые остаются в ней только несколько дней, другие томятся месяцы, годы, и многие умирают в ней.

И, наконец, охотник увидел на самом горизонте слабое мерцание света; он поднялся и пошел к нему. И когда он добрался до него, он вступил в яркое солнечное сияние. И перед ним предстали могучие горы голых Фактов и голой Действительности. Они были освещены белым солнечным светом, и только вершины их терялись в облаках. И охотник увидал, что с самого подножья множество тропинок пробирается вверх по этим горам, и из груди его вырвался громкий, ликующий крик. Он выбрал самую крутую из них и стал подниматься по ней, и на скалах и горах раздалась его торжествующая песня. Страх его прошел. Предостережения были преувеличены. Было уже не так высоко и не так круто. Несколько дней, несколько недель, в крайнем случае несколько месяцев — и он достигнет вершины. И не одно только перо подымет он, нет, он соберет все перья, найденные другими людьми, сделает из них сеть и возьмет в плен Истину, он возьмет ее в свои руки, будет держать ее, будет держать ее крепко.

Он смеялся под веселым ясным солнцем и громко пел. Победа была совсем близка.

Однако, немного спустя, тропинка стала круче. Дыхание его стало тяжелее, и песня его замерла. Справа, и слева возвышались огромные голые утесы, на них не было даже ни мху, ни лишаев, и из расселин высохшей земли зияли бездонные пучины. То здесь, то там попадались ему белые кости. А вот уже и тропинка еле стала обозначаться; теперь остался только один след, но, наконец, и он затерялся. Охотник уже не пел, он прокладывал себе вперед дорогу, покуда он не дошел до огромной стены утесов, ровной, беспрерывной, тянувшейся, насколько мог охватить ее глаз. — Я высеку ступеньки в этой стене и, раз взобравшись на нее, я буду почти у цели, — сказал он себе мужественно. И он принялся за работу. Он достал свой челнок воображения и начал долбить им ступеньки. Но местами камни обсыпались, и иногда работа целого месяца скатывалась в бездну, потому что нижние ступеньки были сделаны из плохого камня. Но охотник не переставал трудиться и говорил себе: «раз поднявшись на эту стену, я буду почти у цели. Великий труд будет кончен».

И, наконец, он взобрался на самую вершину и посмотрел вокруг себя. Далеко под ним белый туман клубился над долиной суеверия, а вверху над ним высились новые громады гор. Они казались низкими прежде; теперь они были неизмеримой высоты. С вершины и до основания их окружали кряжи утесов, нагроможденные друг на друга гигантскими кругами. И над ним сияло вечное солнце.

И он испустил дикий, страшный крик. Он склонился к земле и, когда он поднялся, лицо его было мертвенно бледно. И он продолжал свой путь в глубоком молчании. Он не издавал ни одного звука. Рожденным в долинах трудно дышать разреженным воздухом гор; каждое вдыхание причиняло ему страдания и на кончиках его пальцев выступила кровь.

И достигнув следующей стены скал, он опять принялся за работу. Высота ее казалась бесконечной, и он не произносил ни слова. День и ночь раздавался стук его орудия о железные скалы, в которых он высекал ступеньки. Года протекали за годами, и он не переставал работать; но стена перед ним все так же подымалась к самому небу. Временами он молился о том, чтобы на этих голых скалах появилось хоть немного мху или лишаев, чтобы в них найти себе товарищей; но мольбы его были напрасны. И года проходили за годами; он считал их по числу ступенек, которые он выдалбливал; на каждый год их приходилось немного, совсем немного. Он больше не пел, он не говорил больше: «я сделаю то или другое», — он только работал. А по ночам, когда спускались сумерки, из пещер и расселин скал на него выглядывали странные, дикие рожи.

— Останови свою работу, одинокий человек, заговори с нами, — кричали они ему.

— Мое спасение в труде: если я остановлюсь хоть на минуту, вы все насядете на меня, — ответил он.

И они еще больше протягивали свои длинные шеи.

— Посмотри в расселины у твоих ног, — говорили они, — что там белеет? Это — кости! Такой же, как ты, отважный и сильный человек всходил на эти скалы. Но когда он взглянул наверх, он увидел, что стремления его напрасны, что он никогда не будет обладать правдой, что никогда не увидит ее, никогда не найдет ее. И тогда он лег здесь, потому что был в изнеможении. Он лег, чтобы заснуть на веки. Он сам усыпил себя. Сон — успокоение. Спящий не одинок, и руки и сердце его не чувствуют боли.

И охотник засмеялся, стиснув зубы. Он сказал:

— Неужели теперь, после того, как я вырвал из сердца все, что было у меня самого дорогого, скитался в стране ночи, поборол искушения, работал один, где никогда не раздавался голос человеческий, неужели теперь я лягу здесь для того, чтобы сделаться вашей добычей, вы, эхидны?

Он громко захохотал, и Отголоски Отчаяния исчезли, ибо смех мужественного сильного сердца наносит им смертельный удар.

Однако, немного спустя, они опять выползли и уставились на него. Знаешь ли ты, что волосы твои белы, — сказали они, — что рука твоя дрожит, как у ребенка? Видел ли ты, что кончик твоего челнока притупился, что он совсем откололся. Если только ты взберешься на следующую ступеньку, — говорили они, — это будет твоей последней ступенькой. Выше ты никогда не подымешься. И он ответил им: — Я это знаю, — и продолжал свое дело.

Старческие худые руки его плохо и неровно тесали камень, пальцы его скорчились и окостенели. Вся сила и красота этого человека исчезла.

И, наконец, из-за стены утесов выглянуло старое, высохшее и сморщенное лицо. Оно увидело, что перед ним новые цепи вечных гор вздымаются к небу и теряются в белых облаках, но дело жизни было свершено. Старый охотник сложил свои усталые руки и лег на краю бездны, у которой он проработал всю свою жизнь. Теперь, наконец, для него наступило время отдыха. Внизу под ним густой белый туман вился над долинами, и когда он прорвался в одном месте, глаза умирающего охотника увидали поля, деревья и луга, где он провел свое детство. Издалека до него доносились крики его прежних птиц и шум и песни пляшущей толпы. И ему показалось, что он слышит голоса своих старых товарищей и далеко, далеко видит свой родительский дом, озаренный солнечным светом. И крупные слезы выступили на глазах охотника.

— Те, которые умирают там, внизу, умирают не одни, — вскричал он.

Потом опять все заволоклось туманом, и он отвернулся. Я искал, — сказал он, — я упорно трудился долгие годы, но я не нашел ее. Я не отдыхал, не роптал и не видел ее. Теперь все мои силы ушли. На место, где я лягу, истощенный, придут другие люди, молодые и свежие. Они придут по следам, проложенным мною, взберутся на верх по ступенькам, высеченным мною. Они никогда не узнают имени человека, сделавшего их. Они будут смеяться над моей неуклюжей работой. Когда будут обваливаться камни, они будут проклинать меня. Но они взойдут по моей лестнице, они поднимутся благодаря моей работе! Они найдут Ее и с моей помощью! Ни один человек не живет для себя одного и ни один не умирает только для себя.

Из под морщинистых век его полились слезы. Если бы в этот час над ним в облаках появилась Истина, он не мог бы увидеть ее: мрак смерти застилал ему глаза.

Моя душа слышит радостное приближение их шагов, — сказал он, — и они взойдут, они взойдут!

Он поднес к глазам свою сморщенную руку.

И из облачного неба что-то упало и медленно стало опускаться в тихом неподвижном воздухе. Беззвучно оно упало вниз и мягко легло на грудь умирающего человека. Он пощупал рукой — это было перо. Он умер, держа его в своих руках.

Среди райских садов

Она шла по цветущим райским садам; чудный аромат цветов наполнял воздух, и она срывала цветок за цветком.

Вдруг Долг со своими бледными строгими чертами предстал перед ней и взглянул на нее. И она перестала собирать цветы, но продолжала идти среди них, улыбаясь и радуясь, и руки ее были полны цветов.

И Долг снова явился к ней и посмотрел на нее, а она… она отвернулась и пошла прочь от него.

Когда же она еще раз увидала его холодное бледное лицо, она выронила самые прекрасные цветы, которые были у нее в руках, и молча пошла дальше.

Но он опять вернулся к ней. Она испустила стон, низко наклонила голову и повернула к выходу. Но, когда она вышла и оглянулась и в солнечном сиянии увидала свои любимые цветы, она горько заплакала.

И она вышла из сада, и двери его навсегда закрылись за ней, но у нее оставались еще в руках те цветы и бутоны, которые она собрала в саду, и они распространяли свое нежное благоухание в пустыне. Но Долг неотступно следовал за нею. Снова он предстал перед нею со своим бледным мертвенным лицом; и она знала, зачем он пришел. Она раскрыла обе руки и выпустила все свои цветы, те цветы, которые она так любила, и пошла без них с сухими воспаленными глазами.

И наконец он приходит еще в последний раз. Она показывает ему свои пустые руки: ведь в них не осталось больше ничего. Но он все продолжает смотреть на нее. Тогда наконец она распахивает свою одежду на груди, достает оттуда маленький цветочек, который она схоронила там, и кладет его на землю. Теперь ей больше нечего давать…

И она пошла дальше, и серый песок пустыни вихрем закружился вокруг нее.

В далеком мире

Есть мир на одном из далеких созвездий, и там случаются вещи, какие не случаются здесь у нас.

В этом мире были мужчина и женщина; у них было одно общее дело, они шли рука об руку и были друзьями — и это явление, которое изредка встречается и в нашем мире.

Но в этом звездном мире было нечто, чего не бывает у нас. Там был дремучий лес; деревья в нем росли так густо, что стволы их переплетались между собой и летнее солнце никогда не заглядывало в него. В этом лесу был храм. Днем все бывало спокойно; но ночью, когда загорались звезды и лунный свет серебрил верхушки деревьев и все утихало внизу, если в эту ночную пору кто-нибудь один одинешенек пробирался к храму, преклонял колена на каменных ступенях алтаря и, обнажая грудь, наносил себе такую рану, что кровь капала на ступеньки алтаря, тогда, что — бы ни пожелал преклонивший колена, желание его исполнялось. И все это, как сказано, случается там потому, что это далекий мир и что дела там часто происходят не так, как они происходят у нас.

Итак, мужчина и женщина не покидали друг друга, и женщина желала наилучшего в мире своему другу и товарищу. Однажды ночью, когда от лунного света блестели все листья на деревьях и серебрились волны на море, женщина отправилась в лес.

Там было темно; только кое-где сухие листья под ее ногами освещались маленькими пятнами лунного света; а над головой ее ветки густо переплетались. Но чем дальше она шла, тем становилось темнее и, наконец, ни один луч не проникал больше в чащу. Тогда она пришла к храму. Она преклонилась пред алтарем, но ответа не было. И она обнажила свою грудь и сделала на ней рану острым камнем, лежавшим тут же. Медленно закапала кровь на каменистые ступени, и какой-то голос сказал: «Чего ты хочешь»? Она ответила: «Есть юноша, который мне дороже всех остальных в мире. Я хотела бы ему дать наивысшее из всех благ».

Голос спросил: «какое именно»?

Девушка сказала: «Я не знаю сама, но я хотела бы, чтобы ему было дано то, что для него будет наилучшим».

Голос отвечал: «Твоя молитва услышана: он получит то, о чем ты просила».

Тогда девушка встала. Она прикрыла грудь своей одеждой и, плотно сдерживая ее одной рукой, выбежала из леса так быстро, что из под ног ее вихрем вылетали сухие листья.

Там за лесом было лунное сияние, дул тихий ветерок и на морском берегу сверкал песок.

Она побежала по ровному берегу и внезапно остановилась. Вдали на воде что-то двигалось. Она осенила глаза рукой и стала вглядываться. Это была лодка; она быстро скользила по зеркальной поверхности моря. Кто-то стоял в ней во весь рост; луна не освещала лица, но она узнала его фигуру.

Лодка быстро удалялась; казалось, что она движется сама собой; при мерцании лунного света нельзя было разобрать в точности, притом же лодка была далеко от берега, но казалось, будто у кормы сидит еще кто-то. Лодка скользила по воде все быстрее и быстрее и уходила в море все дальше и дальше. Девушка бежала вдоль берега, но не приближалась к лодке. Одежда на груди ее распахнулась, она протянула вперед обе руки и ее длинные, блестящие на лунном свете, волосы рассыпались по плечам и спине.

И она услышала подле себя голос. Он спросил ее: «Что случилось»?

Она вскричала: «Своей кровью я купила для него наилучший из всех даров. Я пришла сюда, чтобы передать ему этот дар, а он… он уходит от меня».

Голос прошептал: «Молитва твоя услышана, ему уже дано то, о чем ты просила».

Она вскричала: «Что дано ему»?

Голос ответил: «То, чтобы он оставил тебя».

Девушка остановилась и замерла.

Далеко в море лодка исчезала за чертой лунного сияния. И голос мягко спросил девушку: «Довольна ли ты»?

Она сказала: «Я довольна».

У ног ее волны набегали одна за другой и тихо разбивались о морской берег.

Три сновидения в пустыне

Под мимозой

Однажды я проезжал по африканской равнине под палящими лучами знойного солнца. Я повел свою лошадь под мимозовое дерево, снял седло и пустил ее в засохший кустарник. Далеко кругом простиралась бурая обгоревшая земля. И я сел под дерево, потому что жара была нестерпима. Скоро тяжелая дремота овладела мною; я прислонился головой к седлу и заснул. И мне приснился странный сон.

Мне снилось, что я стою на краю пустыни и ветер со всех сторон заносит ее песком. И я увидел два огромных тела, подобных вьючным животным пустыни; одно из них лежало, распростертое на песке, а другое стояло возле него. И я, с любопытством, стал вглядываться в лежащее на песке тело, ибо заметил на его спине страшное бремя и такой слой песку, что, казалось, он образовался на нем веками. И я смотрел и дивился. И кто — то стоял молча около меня. И я спросил его: кто это огромное существо, распростертое здесь на песке? И он сказал: это женщина, та, которая в своем теле вынашивает человека.

— Почему лежит она здесь без движения, вся занесенная песком?

— Слушай, я расскажу тебе: прошли века и века с тех пор, как она лежит на этом месте и как ветер проносится над нею. Самый старый, старый человек никогда не видал, чтобы она пошевельнулась, и самая древняя книга повествует, что она лежала здесь так же и тогда, как она лежит теперь, вся занесенная песком. Но слушай, древнее самой древней книги, старее воспоминаний самого старого человека, найдены следы ее ног на Утесах Человеческой Речи, на обломках твердого камня Древних Обычаев, еще уцелевших до наших дней. Там ты найдешь следы ее ног рядом со следами того, который стоит подле нее. И знай, что она, лежащая теперь в прахе, некогда была свободна и рука об руку с ним странствовала по горам и долам.

Я спросил: почему же лежит она теперь?

Он сказал: много столетий тому назад Век мускульной силы настиг ее, когда, склонившись над своим младенцем, она кормила его своей грудью, и он взвалил на ее широкую спину бремя Покорности и привязал его крепкими узами неумолимой Необходимости. Когда же, оглянувшись на небо и на землю, она поняла, что для нее нет больше надежды, она приникла к земле под тяжестью бремени, от которого не могла освободиться, и с той поры она лежит здесь недвижно. Века проходили за веками, но узы неумолимой Необходимости не ослабевали.

И я посмотрел ей в глаза и увидел в них страшное вековое терпение. Земля под нею была омочена ее слезами и ноздри ее вздували песок.

И я сказал: пыталась ли она когда-нибудь сделать движение?

Он ответил: по временам один или другой из ее членов шевелился. Но она умна: она знает, что ей не встать, пока бремя лежит на ней.

Я спросил: отчего же тот, кто стоит подле нее, не оставит ее и не уйдет?

— Он не может, — сказал он, — посмотри…

И на земле между ними я увидал широкую связку, соединявшую их вместе.

— Пока она лежит, он должен стоять и озираться в пустыне.

И я спросил: знает ли он, почему он не может двигаться?

Он ответил: нет.

И я услышал звук чего-то треснувшего и, оглянувшись, увидал, что узы, прикреплявшие к ее спине бремя, порвались и бремя скатилось на землю.

И я спросил: что это?

Он ответил: это умер Век мышечной силы. Его убил своим ножом Век нервной силы. Неслышно и невидно он пробрался к женщине и своим ножом Механических Изобретений разрезал узы, привязывавшие к ее спине бремя. Неумолимая Необходимость сломлена. Теперь она может встать.

И я видел, что все еще недвижимая, она продолжала лежать на песке с открытыми глазами и вытянутой шеей. Казалось, что она что то высматривала на самом дальнем краю пустыни, но это что-то не появлялось. И мне захотелось знать, спит ли она, или бодрствует. И, взглянув на нее, я заметил, что тело ее дрогнуло и глаза ее засветились, как освещается темная комната внезапно ворвавшимся лучом солнца.

И я спросил: что это?

Он шепнул мне: тсс… ей пришла мысль, не может ли она подняться?

И я глядел. Она приподняла голову, и в песке я увидал углубление, в котором так долго лежала ее голова. Она взглянула на землю, потом на небо, потом на него, стоявшего возле нее, но взоры его были обращены вглубь пустыни. И я опять заметил, как трепет пробежал по ее телу и она прижалась коленами к земле так, что на них выступили жилы, и я вскричал: она сейчас встанет!