Грезы и сновидения

Оливия Шрейнер

ГРЕЗЫ И СНОВИДЕНИЯ

Дозволено цензурою. С.-Петербург, 15-го Сентября 1899 года.

Посвящаю эти сказки маленькой девочке, которая Бог

даст — дорастет до более зрелого понимания того, что

пока для нас еще не осязательно, но является нам

в грезах и мимолетных видениях.

O. Schreiner

Потерянная радость

День за днем там, где лучи солнца играют на морском берегу, сидела Жизнь.

День за днем зефир играл ее чудными волосами, и юный лик ее все смотрел в воду. Она сидела и ждала; но она не могла бы сказать, чего она ждала.

День за днем волны катились и набегали на песок и также убегали назад, унося с собой розовые ракушки. А Жизнь все ждала.

Она сидела, отражая в своих глазах солнце, и ждала до тех пор, пока усталая склонила свою голову на колена и заснула.

Вот что-то пристало к берегу, и на песке раздался скрип шагов.

Жизнь услыхала их и проснулась. Чья-то рука легла на ее плечо, и горячий трепет пробежал по всему ее телу. Она взглянула и увидала перед собой странные, широко раскрытые глаза Любви — и Жизнь узнала, кого ждала она здесь так долго.

И Любовь раскрыла свои объятия и прижала к себе Жизнь. И от этого объятия родилось создание, редкое и прекрасное! Радость; Первая Радость называлось оно.

Солнце казалось на светлой поверхности воды не так прекрасно, розовые бутоны, распускающие свои нежные лепестки для первого поцелуя с солнцем, не так румяны, как оно. Маленькое сердечко его билось часто, часто. Милое создание было так тепло и так нежно! Оно не говорило и не смеялось, но все резвилось на солнце. И Жизнь и Любовь были безгранично счастливы.

Они не говорили этого друг другу, но каждая из них в глубине своего сердца говорила себе самой: «оно будет наше во веки».

Потом наступило время — прошли ли недели, прошли ли месяцы? — Любовь и Жизнь не измеряют времени — когда милое дитя их стало другим, чем было прежде.

Оно так же резвилось и радовалось и так же лакомилось румяными ягодами, но по временам маленькие ручки его вяло опускались вниз и веселые глазки затуманивались слезами. И Жизнь и Любовь не смели смотреть друг другу в глаза, не смели спросить друг друга: «что сталось с нашим счастьем»? И только их сердца нашептывали им: «ничего, это пройдет, завтра оно опять прояснится». Но проходили дни за днями, и дитя, игравшее возле них, становилось все задумчивее и тоскливее.

Однажды Жизнь и Любовь легли и заснули; и когда они проснулись, милого создания их Радости уже не было. Только вблизи, на траве сидел какой-то маленький незнакомец с большими печальными и нежными глазами. Любовь и Жизнь не заметили его и прошли мимо, горько плача: «о Радость, наша Радость, неужели мы потеряли тебя на веки!»

Маленький странник с грустными глазами потихоньку подошел к ним, ласково взял обеих за руку и притянул их к себе; и Жизнь, и Любовь пошли дальше, ведя его с собой. Когда Жизнь в тоске опускала свой взор, она видела, как чудные глаза отражали ее слезы. И когда Любовь в безумном отчаянии вскрикивала: «Я устала, я изнемогаю. Я не могу идти далее. Свет позади нас, впереди одна тьма», — маленький розовый пальчик указывал на вершины дальних холмов, озаренные солнечным сиянием. Большие глаза были все также грустны и задумчивы и, на милых устах его играла все та же спокойная и ободряющая улыбка.

Когда же Жизнь об острые камни ранила свои ноги, незнакомец стирал кровь с ее одеяния и нежно целовал ее раны. И когда в пустыне Любовь лежала в изнеможении (ибо сама Любовь порою изнемогает), он своими маленькими босыми ногами пробегал далеко по горячему песку и даже здесь в пустыне находил воду в расселинах скал, чтобы утолить жажду Любви. Он не был в тягость им — он ничем не стеснял их, и только поддерживал их на их тяжелом пути.

Когда Любовь и Жизнь пришли в темное ущелье, где со скал висели ледяные сосульки — ибо Любовь и Жизнь проходят по удивительным, ужасным местам — когда все кругом было лед и снег и стужа, маленький странник прижимал их озябшие руки к своему теплому сердечку и согревал их и потихоньку увлекал их за собой все дальше и дальше.

Когда же они пришли в страну солнца и цветов, большие глаза его странно засветились и лицо его озарилось ясной улыбкой. Весело перебегая по мягкой траве, он собирал для них мед в дуплах деревьев и приносил его в своей ладони, черпая им воду листьями лилий, рвал цветы и плел венки на их головы и тихо, и радостно смеялся. Он трогал их своей нежностью, как бывало трогала их Радость, но ласки его были еще теплее.

Так продолжали они свое странствие и проходили по мрачным и по светлым странам, и никогда не покидал их милый и добрый спутник. Порой они вспоминали первую лучезарную Радость и тихо вздыхали про себя: найдем ли, найдем ли мы тебя опять наша Радость?

Но, наконец, они пришли туда, где восседает Мудрость, это старая странная женщина, задумчиво подпирающая своей рукой подбородок и тщательно собирающая из прошлого лучи света, чтобы озарить ими будущее.

И Жизнь и Любовь вскрикнули: «о Премудрая, поведай нам: когда мы соединились впервые, у нас было милое очаровательное создание — Радость, не омраченное ни одной слезинкой, солнечное сияние, не затемненное ни одним облачком. Как прегрешили мы, что мы потеряли его? Куда нам идти, чтобы найти его?»

И мудрая старая женщина ответила: — «если вы найдете его, откажетесь ли вы от того, кто постоянно сопровождал вас теперь?» И Любовь и Жизнь вскричали в отчаянии: «нет, нет».

«Отказаться от него? — сказала Жизнь. Кто же станет вынимать колючие шипы из моего изъязвленного тела? Кто, в минуты тяжелого, кошмара положит свои нежные ручки на мое пылающее чело и в дни холода и тьмы согреет мое озябшее сердце?»

И Любовь закричала: «лучше умереть! Без Радости жизнь тяжела, без него — невозможна. Лучше умереть, чем потерять его»!

И старая мудрая женщина ответила: «О слепцы и безумцы! То, чем вы обладали некогда, есть то самое, чем обладаете теперь. Когда Любовь и Жизнь встретились впервые, появилось на свет жизнерадостное создание — создание без печали и без тени. Но когда на жизненном пути появились тернии, когда тени сгустились, дни стали мрачнее, а ночи холоднее и длиннее, тогда понемногу оно начало изменяться. Любовь и Жизнь не хотели видеть этого, не хотели понять этого до тех пор, покуда внезапно, очнувшись, они не вскричали: „о, Боже, Боже! мы потеряли его! Где оно?“ Они не хотят понять того, что резвое дитя Радость не может остаться неизменным, следуя за ними в пустыни снега и стужи. Они не знают того, что тот, кто следует теперь за ними всюду, есть та же Радость, только выросшая и возмужавшая, верный спутник жизни, неутомимый и неустрашимый, нежный и любящий, теплый среди самых глубоких снегов, бодрый в самых знойных пустынях; имя его — Сострадание, это — истинная Любовь».

Охотник

(из истории Африканской фермы)

В одной долине жил охотник. Изо дня в день он охотился в лесах за дичью. И случилось однажды, что он пришел к берегу большого озера. Пока он стоял в тростнике, ожидая приближения птицы, на него упала большая тень, и он увидал в воде отражение. Он взглянул на небо, но видение исчезло. Тогда им овладело жгучее желание увидеть вновь это отражение в воде, и он стал сторожить и ждать весь день; но наступила ночь и оно не возвращалось. И он вернулся домой со своей пустой сумкой и был печален и молчалив. Товарищи его стали допытываться, какая тому причина, но он не отвечал им и сидел один, предаваясь своей скорби. Потом пришел его друг, и ему он сказал:

— Я видел сегодня то, что не видал еще никогда, — большую белую птицу, парившую на своих серебристых крыльях в бесконечной синеве. И теперь я чувствую, как в груди великое пламя пожирает меня. Это было мимолетное видение, отражение в воде, но теперь я не хочу ничего другого на свете, как обладать им.

Его друг засмеялся:

— Это был луч солнца, игравший на воде, или тень от твоей собственной головы, — сказал он, — до завтра ты забудешь о ней.

Но прошел день, другой и третий, а охотник все бродил один. Он все искал по лесам и полям, по озерам и тростникам, но не находил того, что искал. Он не стрелял больше дичи, на что была она ему?

«Что с ним?» — говорили его товарищи. «Он сошел с ума», — сказал один. «Нет, хуже того, — сказал другой, — он хочет видеть то, чего никто из нас никогда не видел: он хочет чуда». «Пойдем, оставим его», — сказали все. И он остался один.

Однажды, когда он бродил под ночною мглой, скорбя и плача, он увидал пред собой старую женщину. Она была больше и выше смертных.

— Кто ты? спросил ее охотник.

— Я — Мудрость, — ответила старая женщина, — но некоторые зовут меня Знанием. Всю свою жизнь я провела в этих долинах, но ни один смертный не видит меня раньше, чем не познает скорбь и страдание; только очи, омытые слезами, могут узреть меня, и я открываюсь только страждущим.

И охотник вскричал: О ты, жившая здесь столько времени, скажи мне, как зовут ту огромную чудную птицу, которую я видел парящей в поднебесье? Меня хотят уверить, что это было только сновидение, что я видел тень от своей собственной головы.

Старая женщина улыбнулась.

— Ее имя — Истина. Тот, кто видел ее однажды, никогда более не знает покоя. До самой смерти своей он жаждет ее.

Охотник вскричал:

— О, поведай мне, где могу я найти ее?

Но Мудрость сказала:

— Ты еще не довольно страдал, — и она скрылась.

Тогда охотник вынул из груди своей челнок воображения и намотал на него нить своих желаний; всю ночь он просидел и плел сеть. Поутру он разостлал золотую сеть по земле и бросил в нее несколько зерен легковерия, которые ему оставил его отец и которые он носил с собою в кармане. Зерна эти были как беленькие дождевики и, когда наступали на них, то из них вылетала бурая пыль. И охотник сел рядом и стал наблюдать. Первой попалась в сеть белоснежная птица с голубиными глазами и звучным голосом. Она пела: «Истина на небесах, Истина на небесах».

Второй попалась черная мистическая птица с темными прекрасными глазами, смотрящими в самую глубь души. Она пела все одно: «Бессмертие»!

И охотник взял их обеих на руки, ибо сказал себе: наверное они обе из чудной семьи истины.

Потом прилетела еще одна птица — зеленая с золотом и запела пронзительным голосом о награде после смерти.

И охотник сказал: Ты не так хороша, как первые, но все же ты тоже хороша, — и взял к себе и ее.

И прилетели еще другие разноцветные, веселые, певчие птички и клевали до тех пор, пока не осталось больше зерен. Тогда охотник собрал всех своих птиц, сделал крепкую железную клетку и посадил их в нее. И со всех сторон с песнями, с плясками стал сходиться народ и, увидев клетку, стал кричать: «О счастливец-охотник, чудо-человек. О прелестные птицы, очаровательные песни!»

Но никто не спрашивал, откуда взялись эти птицы, ни как их поймали. Они только пели и плясали вокруг них. И охотник тоже был рад, потому что говорил себе: конечно между ними должна быть и Истина. Со временем птицы потеряют перья, и я увижу ее белоснежную форму.

Но время проходило, народ все плясал и пел, а охотнику становилось все тяжелее и тяжелее на сердце. Опять он стал уединяться и тосковать, и опять ужасная жажда проснулась в его груди. Однажды, когда он был один и плакал, случилось, что он встретил Мудрость. Он рассказал ей, что он сделал. И Мудрость печально улыбнулась.

— Немало людей, — сказала она, — расставляли Истине сеть, но ни один из них не мог найти ее. Истина не может попасть в эту сеть, не может дышать воздухом этих долин. — И охотник вскричал с горечью:

— Значит, я должен сидеть здесь до тех пор, пока меня не сожрет это страшное пламя?

И Мудрость сказала:

— Слушай, и я скажу тебе, ибо ты много страдал и много скорбел: тот, кто пускается в поиски за правдой, навсегда должен покинуть эту долину суеверий, оставив в ней все, что принадлежало ему, до последнего лоскутка. Один он должен перейти в страну полного отречения и самоотвержения, должен оставаться в ней и бороться с искушениями, а когда займутся первые лучи света, он должен встать и следовать за ними в сухую пустынную страну солнца. Там перед ним встанут горы суровой Действительности; он должен взобраться на них: Истина обитает за ними.

— И он овладеет ею? Он будет держать ее в своих руках? — вскрикнул охотник.

Мудрость покачала головой.

— Он никогда не увидит ее, никогда не будет держать ее в своих руках. Время еще не пришло.

— Значит, надежды нет? — вскричал охотник.

— Слушай, — сказала Мудрость. — Некоторые уже всходили на эти горы; ступенька за ступенькой они взбирались по голым скалам и, подымаясь на те высоты, им иногда случалось находить белое серебристое перо, выпавшее из крыла Истины. И может случиться, — сказала старая женщина, подымаясь и пророчески указывая пальцем на небо, — может случиться, что когда человеческими руками будет собрано довольно этих серебристых перьев и из этих перьев будет свита веревка, а из веревки сеть, что сеть эта поймает Истину. Только Истина может удержать Истину.

Охотник поднялся.

— Я пойду, — сказал он.

Но Мудрость удержала его.

— Помни, — сказала она, — кто однажды оставляет эту долину, никогда более не возвращается. Хотя бы он семь дней и семь ночей плакал кровавыми слезами, он не может больше перешагнуть через границу. Раз переступив ее, возврата уж нет. На том пути, на который ты собираешься ступить, не жди награды. Кто идет, идет свободно, ради великой любви, наполняющей его душу. Награда его — в его труде.

— Пойду, — сказал охотник, — но скажи мне, когда я достигну гор, то по какой тропе идти мне?

— Я дочь накопленного веками Знания, — сказала старая женщина. — Я могу проходить только там, где прошло уже много людей. Только не многие взбирались на эти высоты, и каждый прокладывал себе сам свою стезю. Идущий туда, идет на свой страх; он не слышит более моего голоса. Я могу следовать за ним, но идти впереди не могу.

И Знание скрылось. И охотник повернулся и пошел к своей клетке и своими руками сломал ее железные прутья, и сломанное железо жестоко порезало ему руки. Иногда созидать легче, чем разрушать.

Потом он стал вынимать всех своих птиц, одну за другой, и пустил их на волю. Но когда очередь дошла до загадочной темнокрылой птицы, то он долго держал ее и смотрел в ее чудные, глубокие глаза, и птица испустила свой звучный и таинственный крик: «бессмертие». И он быстро проговорил: «Я не могу расстаться с ней. Я спрячу ее к себе и возьму ее с собой». И он спрятал ее на груди и прикрыл своей одеждой.

Но маленькая птичка становилась все тяжелее и тяжелее, до тех пор, покуда она не стала давить его грудь, как свинец. Он не мог двигаться с ней, не мог выйти с ней из долины. Тогда он снова вынул ее и стал смотреть на нее. «О, милая, ненаглядная, — сказал он с тоскою, — разве мне нельзя взять тебя с собой?» Он печально раскрыл руку. «Лети, — сказал он — может случиться, что одна нотка в песне Истины будет звучать так, как твой милый голос, но я никогда не услышу ее».

Печально он раскрыл руку, и птица улетела от него навсегда. Потом он достал челнок воображения, снял с него нить своих желаний и бросил ее наземь; пустой челнок он спрятал у себя на груди, ибо нит была сделана в долине, тогда как челнок достался ему из неведомой страны. И он был готов идти, но толпа обступила его с криком.

— Глупец, собака, помешанный, — кричали они, — как дерзнул ты сломать свою клетку, выпустить на волю всех своих птиц?

Охотник что-то сказал, но его не хотели слушать.

— Истина! Что такое истина? Можешь ли ты есть ее или пить? Кто когда-либо видел ее? Птицы твои были настоящие, живые! Все могли слышать их пение! О, глупец, гадина, — кричали они, — ты отравляешь воздух!

— Давайте побьем его каменьями, — кричали одни.

— Какое нам дело до него? — говорили другие. — Пусть, безумец, идет, куда хочет. — И они уходили от него. Но остальные начали собирать камни и грязь и стали закидывать его. И наконец, когда охотник был весь избит и изранен, он потихоньку пробрался в лес. Ночная мгла спустилась на долину, тени становились все гуще и гуще, а охотник все шел и шел. Наконец, он пришел к самому краю той страны, в которой завсегда бывает ночь. И он переступил через границу, и глубокий мрак окружил его. Он стал перед собой нащупывать дорогу, но ветки, до которых он дотрагивался, рассыпались и покрывали землю пеплом. На каждом шагу ноги его вязли, и из под них вылетало облако тончайшей неосязаемой пыли и обдавало ему лицо. И охотник сел на камень и закрыл лицо руками, ожидая появления света в этой стране мрака и самоотречения. И сердце его также наполнилось мраком.

Потом из болота, справа и слева, стал подыматься холодный туман и со всех сторон окутал охотника. Пошел мелкий невидимый дождь, и крупные капли стали собираться на его волосах и одеянии. Сердце его билось медленно, все члены его оцепенели. И он открыл глаза и увидел вдали два веселых пляшущих огонька. Он поднял голову, чтобы лучше рассмотреть их, и увидел, что они подходят все ближе и ближе. Они грели, светили и плясали точно огненные звездочки. Наконец, они встали против него. Из самой середины одного из них выглядывало лицо женщины с ямочками на щеках, смеющееся, окруженное золотистыми развевающимися волосами. В середине другого пламени переливались веселые журчащие струйки, пенившиеся, как вино в стакане. И оба плясали перед ним.

— Кто вы, — спросил охотник, — явившиеся ко мне в моем одиночестве и в мраке ночном?

— Мы близнецы — Чувственность и Сладострастие, — вскричали они. — Имя нашего отца — Человеческая Плоть, имя нашей матери — Невоздержность. Мы так же стары как холмы и реки, так же древни, как первый человек. Но мы не умираем.

Они засмеялись.

— О, дай мне обнять тебя, — вскричала первая, — мои руки нежны и теплы. Сердце твое замерло, но я отогрею его. О, приди ко мне!

— Я волью в тебя горячую жизнь свою, — сказала вторая, — мозг твой омертвел, члены онемели, но в них закипит сильная и свободная жизнь, дай мне оживить тебя.

— О, следуй за нами, — кричали они, — и живи с нами! Души, благороднее твоей, пребывали здесь во тьме, в ожидании, но они пришли к нам, и мы пошли к ним навстречу; с тех пор они никогда более не покидали нас. Все остальное — обман чувств, одни мы реальны, одни мы существуем. Истина — призрак; долина суеверий — фарс; земля — прах и деревья гнилы. Но мы, — дотронься до нас, — мы живы. Ты не можешь сомневаться в нашем существовании. Пощупай, сколько в нас теплоты. Приди к нам, иди с нами!

И они носились вокруг его головы и все ближе и ближе надвигались на него. Холодные капли на его лбу растекались, яркий свет резал ему глаза и ослеплял его, и замерзшая кровь его стала течь по его жилам. И он сказал:

— Зачем умирать мне в этой ужасной тьме? Они своей теплотой согреют мою замерзшую кровь.

Но в это мгновение перед ним пронесся чудный образ, который он так любил, и у него опустились руки.

Они продолжали кричать:

— Иди, иди за нами!

Но он низко опустил свою голову.

— Вы ослепляете меня, — вскричал он, — вы согреваете мое сердце, но не можете дать мне того, чего я так жажду. Я останусь здесь и буду ждать до самой смерти. Оставьте меня!