Родословная советского коллектива

Родословная советского коллектива

Памяти Ивана Яковлевича Донцова и Алексея Ивановича Плешакова

Предисловие: как возникла и о чем книга

Без малого тридцать лет назад советский коллектив — дружная семья строителей светлого будущего страны и человечества, единственно дозволенная форма социальной жизни граждан — канул в историю. Вместе с породившим и взрастившим его общественным строем. Звучащий сегодня шлягер начала 70-х гг. «Мой адрес — Советский Союз» — явная ностальгия по мироощущению молодости. Популярность написанной три десятилетия спустя песни Олега Газманова «Сделан в СССР» также отчасти обусловлена склонностью находить утешение в воспоминаниях об идеализированном прошлом. Впрочем, прошлое — фундамент настоящего. Частотные словари русского языка свидетельствуют: «коллектив» не исчез из повседневной лексики, хотя употребляется реже прежнего, как синоним любой сплоченной просоциальной группы. Никто из наскоро опрошенных 20—30-летних не вспомнил о коммунистической бригаде, где с нами Ленин впереди, о социалистическом соревновании, ленинском субботнике, о советском народе как новой исторической общности и прочих полумифических реалиях советской жизни. Причастность коммунистическим идеалам, марксистско-ленинскому мировоззрению из нынешнего «коллектива» напрочь выветрилась. Здесь-то и возникает главный вопрос: а была ли она ему когда-либо присуща? Ощущали ли и в какой мере советские люди официально декларированное мессианское предназначение деятельности собственных объединений? Насколько искренней была эта вера? В каких ритуалах воплощалась? Будила радостный энтузиазм или страх ослушания? Как сказывалась в человеческих отношениях, сопутствующих коллективному бытию? Какую роль в динамике коллективообразования играли культурно-исторические события российской общественной жизни? Экономическое положение?

Внятных, фактически обоснованных ответов в отечественной социальной психологии пока нет, да и их поиск спросом не пользуется. Быть может, еще не настало время тревожить коллективистское прошлое соотечественников постарше? Быть может, задачу воссоздать биографию и сводный психологический портрет многоликой «коммунистической общины» перепоручить грядущим поколениям исследователей? Тело Ленина будет предано земле, его взгляды и дела перестанут будить страсти, а советский период нашей истории сольется в восприятии со временем Ивана Грозного. Нынче-то, по данным ВЦИОМ[0-1], примерно треть сограждан старше 18 лет оценивают итоги деятельности Ленина как позитивные, его взгляды соответствующими собственным, а тело вождя — неприкосновенной ценностью. Четверть опрошенных считают: его нужно захоронить, но не сейчас, а когда уйдет поколение, для которого Ленин дорог. Показательно — за последние 10 лет оценки не изменились.

Соблазн завещать научным потомкам рассказ о судьбе коллектива и тем избежать критики профессиональных обществоведов и возмущения простых свидетелей, чьи воспоминания не совпадут с моим повествованием, велик. Останавливает парадоксальный совет Иисуса ученику: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф 8: 22; Лк 9: 60). Фразу толкуют давно, охотно и по-разному. Я понял ее по-своему: смертным надлежит самим завершить земные дела и не оставлять долгов в наследство. Интерес к коллективу не случаен в моем научном анамнезе. Это, вероятно, скажется в субъективности оценок, но убережет от дилетантства. Впрочем, беспристрастные и всесведущие летописцы мне не известны. Поделюсь личной, точнее — биографической причиной нестихающего интереса к коллективным формам жизни сограждан. Запаситесь терпением, читатель, начну издалека.

Дед по отцу, Иван Яковлевич Донцов, рожден в 1877 г. в Полтавской губернии. Казак, служил в армии в чине фельдфебеля, в начале прошлого века обосновался в теперешней Сумской области с женой и четырьмя детьми. Держу «учетную карточку выселяемого кулачества»: экспроприированы дом, магазин, амбары, сараи, тракторы, веялки и иной инвентарь, четыре лошади, жеребенок, три коровы, отара овец. В страду нанимал двух работников. Раскулачен в 1928 г., в 1931 г. — выслан на Урал, работал на руднике под Свердловском. В 1937 г. по доносу осведомителя особой тройкой УНКВД по Свердловской области обвинен в том, что, «оставаясь непримиримым врагом Советской власти, систематически вел махровую к-p (контрреволюционную. — А.Д.) пропаганду против политики партии и советского правительства. В к-p духе истолковывал Сталинскую конституцию, восхваляя старый царский строй. Высказывал к-p повстанческие и пораженческие намерения». Это я буквально процитировал выписку из протокола заседания тройки, приговорившей Ивана Яковлевича к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет. В одном из них он и умер от истощения зимой 1942 года, за 5 лет до истечения срока. Справку о полной реабилитации за отсутствием состава преступления я получил в конце 90-х. «Состава» и вправду не было: лагерное начальство поддержало просьбу нетрудоспособного заключенного о пересмотре дела, следователь прокуратуры нашел ее обоснованной, но тройка оставила приговор в силе. А если бы его отменили, превратило ли бы это И. Я. Донцова в активного поборника советской власти и колхозного строя? Сомневаюсь. Он этого и не обещал. Просил провести остаток дней в кругу семьи.

Мистика, но почерк, похоже, унаследовал от него. О внешности не скажу. В глубоком детстве старинную дагеротипную фотографию молодого деда видел у старшей сестры отца: в казачьей форме, молодцеватый, с двумя сотоварищами. Снимок затерялся, лица не помню. Единственный чудом уцелевший подлинник — свидетельство об окончании народного училища, выданное 1 сентября 1890 г. Лебединским уездным училищным советом Харьковской губернии. В моем распоряжении, кроме того, ксерокопии дел о раскулачивании, высылке, обвинении по ст. 58—10 УК РСФСР, документов из Томско-Асинского ИТЛ, в том числе заявления о пересмотре дела, а также справки о смерти, выданной в Темниковском ИТЛ, куда деда с частью заключенных перевели после закрытия Томасинлага в 1940 г. Место захоронения найти не удалось: заключенных хоронили в общих могилах без указания фамилий.

На могиле деда по материнской линии, Алексея Ивановича Плешакова (1895—1956), бываю регулярно. Уроженец Кирсановского уезда Тамбовской губернии, из семьи крестьянина-батрака, в юности и сам батрачил. С 1915 по 1917 г. воевал на фронтах Первой мировой, в 1918 г. вступил добровольцем в Красную армию, после демобилизации в 1922 г. занимал разные административные должности уездного масштаба, был председателем нескольких сельсоветов. С 1930 г. член ВКП(б). В 1936 г. окончил Высшие курсы советского строительства при Президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), который в те годы являлся высшим органом государственной власти. С 1938 по 1955 г. — управляющий подведомственным НКВД/МВД Тамбовским областным архивным управлением, капитан. Отец трех дочерей. Смотрю на фотографию, где рано поседевший дед в форме и трое внучат в матросках, по одному от каждой дочери. Ребенком подолгу гостил у него с бабушкой Дарьей Андреевной, профессиональной медсестрой, лечившей мои ссадины и ушибы. Сохранился довольно полный личный архив деда: приказы о назначении и переводе с должности на должность, благодарности, мандаты участника разнообразных конференций «с правом решающего голоса», подробные конспекты трудов Маркса, Ленина, Сталина, выписки из резолюций партийных съездов.

Повременим с поспешным выводом о классовой предопределенности судьбы: беднейшие односельчане А.И. Плешакова участвовали в Тамбовском восстании 1920—1921 гг., а зажиточные земляки И. Я. Донцова ударно строили Днепрогэс. Пока продолжу родословную. Мой отец, кулацкий сын Иван Иванович, подростком бедствовал с матерью Елизаветой Михайловной (1882—1942) в хибаре на окраине Харькова, приторговывал папиросами россыпью у вокзала, но пристойно учился, судя по сохранившимся табелям ученика, занимался в радиокружке и награжден значком «Активист-радиолюбитель» Радиокомитета при ЦК ВЛКСМ.

В 1936 г. окончил школу и поступил в Харьковский финансово-экономический институт, в 1940 г. завершил его полный курс по специальности «государственные и местные доходы СССР» с присвоением квалификации «экономист-финансист». Перечитываю и думаю: уж не ирония ли судьбы научить ставшего к тому времени комсомольцем сына раскулаченного считать доходы страны Советов?! В 1940 г. призван в РККА, где и прослужил всю войну стрелком, а затем кассиром 851-й полевой кассы Госбанка 294-й Черкасской стрелковой дивизии. В 1942 г. на Волховском фронте стал коммунистом, награжден медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией» и др. После демобилизации в 1945 г. 27-летний лейтенант направлен на работу в контрольно-ревизионное управление Министерства финансов СССР по городу Львову, где и прослужил до выхода на пенсию.

В 1947 г. отец женился на капитанской дочке Марии Алексеевне Плешаковой, студентке филологического факультета Львовского университета, которая в октябре 1949 г. родила меня, Александра Ивановича. Отучившись на факультете психологии МГУ имени М. В. Ломоносова, в 1975 г. я там же защитил кандидатскую, а в 1988 г. — докторскую диссертацию на тему «Психологические основы интеграции коллектива». По материалам кандидатской опубликованы «Проблемы групповой сплоченности» (М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979. 128 с.), «Психологическое единство коллектива» (М.: Знание, 1982. 64 с.), а «докторской монографией» послужила «Психология коллектива. Методологические проблемы исследования» (М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. 208 с.), вышедшая немыслимым в наши дни тиражом 59350 экземпляров. Искренне благодарен благословившим эти труды классикам отечественной социальной психологии Галине Михайловне Андреевой, Евгению Сергеевичу Кузьмину, Артуру Владимировичу Петровскому, Михаилу Григорьевичу Ярошевскому.

Как ранее незнакомые люди, оказавшиеся по необходимости, желанию или случайно в одно время в одном месте, становятся реальной психологической общностью, где ценят и любят друг друга, умеют работать вместе и гордятся принадлежностью к целому? Благодаря чему это происходит? В чем выражается? Долго ли длится? Это, если кратко, предмет моего научного интереса в те неблизкие годы. Откуда он вырос? Возможно, из поэмы «Владимир Ильич Ленин» В. В. Маяковского, любимого поэта пионерского детства, которую знал наизусть и с выражением декламировал родителям. Напомню несколько строф:

Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают, как платье. Хочу сиять заставить заново величественнейшее слово «Партия». Единица! — Кому она нужна?! Голос единицы тоньше писка. Кто ее услышит? - Разве жена! И то если не на базаре, а близко. Партия - это единый ураган, из голосов спрессованный тихих и тонких, от него лопаются укрепления врага, как в канонаду от пушек перепонки. Плохо человеку, когда он один. Горе одному, один не воин — каждый дюжий ему господин, и даже слабые, если двое. А если в партию сгрудились малые — сдайся, враг, замри и ляг. Партия — рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак. Единица — вздор, единица — ноль, Один — даже если очень важный — не поднимет простое пятивершковое бревно, тем более дом пятиэтажный. Партия — это миллионов плечи, друг к другу прижатые туго. Партией стройки в небо взмечем, держа и вздымая друг друга.

Чеканный ритм завораживал, как звук тамтама, а на словах «я счастлив, что я этой силы частица, что общие даже слезы из глаз», кажется, всхлипывал. Не будем обсуждать художественные и прогностические достоинства реакции поэта на смерть творца советской власти. Речь о другом. «Откуда у хлопца испанская грусть?» — спросил М. Светлов в знаменитой «Гренаде» за 10 лет до испанских подвигов советских военных. Вот и мне теперешнему интересно: откуда у мальчишки с не самой «праведной» родословной — ее не замалчивали — сугубо большевистская убежденность в солидарности и единстве обездоленных как залоге всеобщего счастья? Второклассником, поступая в театральную студию львовского Дворца пионеров, прочел отрывок цитированной поэмы, начиная с «если бы выставить в музее плачущего большевика...». Руководивший тогда студией ныне знаменитый театральный режиссер удивленно поднял бровь, но принял.

Не уверен, что понимал лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», размещенный на гербе СССР. Он ассоциировался со сценой штурма Зимнего дворца в фильме С. М. Эйзенштейна «Октябрь». Уверен — не понимал доводов Н. С. Хрущева о «новой исторической общности», прозвучавших на XXII съезде КПСС в 1961 г. Но хорошо помню общешкольное ликование 12 апреля того же года. Помню радостное возбуждение в праздничной толчее на майской демонстрации. Восторг, когда наш 3 «А» собрал больше всех макулатуры. Помню, как хором обещали «горячо любить свою Родину. Жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия». В пионеры нас принимали торжественно, в большом красивом зале музея вождя. Помню ночной костер в пионерском лагере. Походы в театр всем классом. Совместную работу в школьном музее Холма славы, где захоронены воины, павшие в боях за Львов. Помню поездку в Ленинград с активом исторического кружка. Можно продолжить, но ответ на светловский вопрос, думаю, ясен. Основой детской веры в коллектив послужил образ жизни советского ребенка в 50-е — начале 60-х гг., а патетические примеры из официально героизированного исторического прошлого концентрировались либо на революционном братстве борцов со старым режимом, либо на коллективном энтузиазме созидателей и защитников нового. Беспрецедентные тиражи многочисленных изданий романа Н. А. Островского «Как закалялась сталь» (1934) обусловлены не только обязательностью его изучения в школе, но и исключительной популярностью у нескольких поколений читателей.

С начала 1990-х гг. интерес исследователей к проблеме коллектива, еще недавно столбовой в отечественной социальной психологии, резко пошел на убыль. Никого не виню: в достойный внимания исторический артефакт советский коллектив еще не превратился, а как требующая научной заботы реальность исчез. Для меня тоже. В последние годы авторитетные коллеги, знакомые с моими давними изысканиями, все чаще стали предлагать вернуться к теме и подвести итоги. Особенно настойчив был Евгений Александрович Климов, которого я сменил на посту декана факультета психологии Московского университета. Широко эрудированный человек с нетривиальным взглядом на мир и пытающуюся его постичь психологию, начинал по обыкновению издалека. Говорил: сотрясающие страну политические и экономические пертурбации не отменяют архетипы социального поведения человека. Знаток Библии, цитировал Екклесиаста: «Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: // ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его. // Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться? // И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется» (Ек4: 9—12). Потом призывал изучить, что же сейчас представляют собой человеческие «скрутки» в сфере труда, чем нынешняя «команда» отличается от давешнего «трудового коллектива»? «Разобраться бы, чем он на самом деле был этот далеко не вчерашний «коллектив», — думал я, но кивал головой.

Несколько лет назад Галина Михайловна Андреева, основатель кафедры социальной психологии, где я всю жизнь работаю, самый требовательный научный судья с академического младенчества, дипломной работы, написанной в 1972 г. под ее руководством, неожиданно спросила, не пора ли переиздать «Психологию коллектива» с комментариями? Поблагодарил за идею, вспомнил затасканную присказку Гераклита о непрестанной изменчивости — «все течет», предположил: комментарий окажется пространнее исходного текста, чуждого современному читателю, даже из профессионально просвещенных. Посетовал на поглощенность ученой поросли сегодняшним днем науки, небрежение к ее истории и методологии, желание немедленно услышать единственно верный конечный «диагноз», не заморачиваясь поиском отдельных «жемчужин» в известной куче противоречивых мнений. Договорились вернуться к разговору. Не случилось.

Что смущало в собственном манускрипте? Утратившая социальную актуальность тема? Пожалуй, нет. Возникновение и распад человеческих сообществ — непреходящая проблема любого строя, неизбежно мизерный тираж переиздания нашел бы аудиторию. Кроме того, как следует из ранее сказанного, личностной значимости «коллектив» не растерял, а популярность короля эстрады людям моей профессии не грозит. Содержание и логика изложения тоже вполне приемлемы. Сосредоточившись на теории, эмпирическими данными и методическими ухищрениями их получения текст не перегрузил, позже детально представил их в диссертации. Что же до декларированных закономерностей интеграции группы в условиях тогдашнего общества, они и сейчас кажутся мне обоснованными. Не стыжусь я и обязательных в начале 80-х годов прошлого века ссылок на труды классиков марксизма-ленинизма и их идейных наследников. Идеологические «святыни» нетрудно обнаружить в любом «печатном» рассказе о социальной жизни: от вырезанного на камне Кодекса Хаммурапи (XVIII в. до н. э.), где обещано «сокрушить делающих зло и защитить слабых от сильных», до статьи во вчерашней газете, призывающей ужесточить законодательную борьбу с нарушителями правил дорожного движения, пренебрегающими ценностью собственной и чужой жизни. Насколько явны и как оформлены подобные аксиологические императивы — вопрос вторичный.

И все же, пролистав книгу, от знаменитого возгласа Александра Сергеевича «Ай да Пушкин!» воздержусь. Причину недовольства помог образно представить и прочувствовать Платон — его «символ пещеры», иллюстрирующий границы нижней ступени познания в диалоге «Государство, или О справедливости». Познающих мир людей философ уподобил узникам пещеры с оковами на шее и ногах, неподвижно сидящих лицом к стене и способных увидеть только то, что прямо перед глазами. За их спинами — длинный широкий просвет, вдоль которого проходит дорога, огражденная невысоким барьером. По дороге шествуют люди, несут утварь, статуи, каменные и деревянные изображения живых существ. Обернуться узники не могут и видят лишь тени проносимых мимо предметов. Эти тени они и принимают за единственную и достоверную истину, воздавая «почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появляется сперва, что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее»[0-2]. Если же «с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света... он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тени от которых он видел раньше»[0-3], и его не убедят заверения, что лишь теперь, «приблизившись к бытию», он узрел нечто «подлинное».

Пришло болезненное сомнение: а что, если «символ пещеры» свойственен не только мыслительным потугам профана, но и просвещенному разуму? И не подпал ли я сам его «обаянию», когда, назвав важнейшим критерием достоверности психологического «портрета» группы степень его соответствия «оригиналу», тем не менее принципиально устранился от рассмотрения реального бытия этого оригинала в меняющемся социальном контексте?[0-4] «Принципы познания психологии коллектива», «методологические основания ее теоретической реконструкции» — звучит академично, но не уводит ли в царство теней? Даже общепринятые и вполне убедительные мнения о т. н. «социальной действительности» не гарантируют ее подлинности. Отбросим злонамеренное или подневольное мифотворчество.

Мираж вполне искренне можно принять за реальность. Все так. Но следует ли по этой причине «воскресить» женитьбу «по портрету» и «по доверенности», практиковавшуюся рядом средневековых монархов? Насколько знаю, единственный портрет был правдивее оригинала — Дориана Грея. И правда эта оказалась омерзительной и удручающе убогой. Можно ли удостовериться в истинности изображенного отечественными авторами характера коллектива? Как?

Поделился сомнениями с сыном Дмитрием, кандидатом психологических наук, доцентом родного факультета. Сославшись на Платона, не утаил критического отношения к ранее написанному. Сын с трогательным почтением относится ко мне и моим творениям, скрупулезно считает новомодные индексы цитирования. Обычно ворчу: цену они приобретут лет через триста после ухода автора, но в отчеты вынужден включать. Отметив для приличия непреходящую ценность моих произведений, Дима резонно предложил: если наскучила игра теней в обжитой пещере психологической науки, надо заглянуть в «обители» социологов, политологов, культурологов, историков, педагогов, изучавших «предков» нашего «героя» — коллектива, обстоятельства его рождения и социализации. И добавил: о характере надежнее свидетельства ближайшего окружения, чем рассказы самого «объекта исследования». Вспомнил полвека назад полученный совет бывалого приятеля хорошенько рассмотреть семейный фотоальбом и душевно поговорить с бабушкой о детстве претендентки на серьезные отношения. Вспомнил более века здравствующую рекомендацию З. Фрейда искать корни нынешних проблем человека в его младенческом прошлом. И решил: к сыновнему совету стоит прислушаться. Покопавшись в родословной советского коллектива, и вправду можно найти те черты его нрава, о которых он не подозревает либо скрывает.

«Советский коллектив» часто трактуют как идеальную модель социалистического миропорядка — торжества равенства и справедливости при общественной собственности на средства производства. Существование такой модели наивно отрицать. Достаточно вспомнить Моральный кодекс строителя коммунизма, включенный XXII съездом КПСС в ее программу и устав. Но столь же наивно полагать, «будто «советская идеология» — нечто насильственно скармливаемое режимом населению и пассивно потребляемое атомизированными представителями последнего»[0-5]. Как ни странно, сказано не бывшим преподавателем научного коммунизма, а авторитетным американским советологом. Впрочем, по знаменитому заверению основоположников, коммунизм — «не идеал, с которым должна сообразовываться действительность», а «движение, которое уничтожает теперешнее состояние»[0-6], т. е. частную собственность и ее негативные последствия. Возможно ли, что возникший на развалинах старого мира советский «человейник», как окрестил общество философ и социолог А. А. Зиновьев, было свободно от социальной наследственности? А предписанные «ячейке» социума взаимопомощь и товарищеское сотрудничество, когда «каждый за всех, а все за одного», личные интересы подчинены общественным, — бутафорские «вериги», якобы свидетельствующие о преданности партии и правительству? И не более? Подлинными же свойствами нового строя были раздор, лицемерие, доносительство, ненависть и иные разрушающие людскую солидарность отношения[0-7]. По беспощадному определению А. А. Зиновьева, «человек есть на все способная тварь»[0-8]. «Коммунизм как реальность» (1980), где Александр Александрович пришел к этому выводу, содержит немало примеров советского двурушничества, предательства, зависти, мести и других разновидностей эрозии межличностных отношений. Следует ли, однако, считать эти пороки сугубо советскими? Можно ли политический строй назначить ответственным за баланс добра и зла в душе и поведении граждан? Вопросы риторические, но не удержусь от двух разнокалиберных аргументов. «Solum certum, nihil certi, et homine nihil miseries ant superins / Одно несомненно, что нет ничего несомненного и что нет ничего более жалкого и возвышенного, чем человек», — так Мишель Монтень (1533—1592) несколько переиначил в «Опытах» не вполне оригинальный афоризм Плиния старшего (23—79 гг. н. э.) из популярной в Средневековье «Естественной истории». Придется заподозрить, «на все способным», включая дружбу и вражду, человек был задолго до советской власти. Это первый, «философский» комментарий к заявлениям о беспрецедентных де лицемерии, черствости, себялюбии и т. п. наших соотечественников в годы «реального коммунизма». Второй — для ценителей «неопровержимых» объективных фактов. Современный гарвардский профессор Джошуа Грин, много лет дотошно изучающий нейрофизиологические корреляты морального сознания, эмоций и поведения, пришел к заключению, что и просоциальная кооперация, и индивидуалистическая конкуренция сопровождаются активацией одних и тех же мозговых центров[0-9]. Двуликий Янус, о котором иногда ошибочно вспоминают, говоря о лицемерии и неискренности, не случайно был одним из важнейших римских богов с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны. Простимся с Янусом и отложим разговор о нераздельности инь и ян наших помыслов и действий до следующего раза.

* * *

К концу встречи мы с Дмитрием единодушно решили избрать биографический жанр рассказа о советском коллективе. Так в названии появилась «родословная» — «перечень поколений одного рода, устанавливающий происхождение и степень родства»[0-10]. Вдохновившись необычностью задачи, сын напомнил, что Иван Яковлевич Донцов и Алексей Иванович Плешаков — его прадедушки и в память о них он обязан и рад активно включиться в воссоздание истоков коллективной психологии ушедшей эпохи. Договорившись о соавторстве, начать повествование решили с уточнения социального и психологического статуса «персонажа», т. е. описать место коллектива в общественно-трудовой и личной жизни соотечественников в 80-е гг. прошлого века — апогее «зрелого социализма». Затем проследить, какого он рода-племени, каковы генеалогические истоки. Кто родители заглавного героя? Когда и где появился на свет? Кто и как его воспитывал? Разговор о том, происходила ли и в чем состояла эволюция характера этого социального института, отложили до другого раза. Научно-психологическая рефлексия любого феномена — зеркало, в котором отражается не только его собственная природа, но и специфика его познания. В том числе идеологический и прагматический контекст получения данных, качества используемого методического инструментария, подверженные моде способы теоретической интерпретации полученных сведений, зачастую предопределяющие поставленный «диагноз». Разбирательство этих хитросплетений представляет интерес разве что для профессиональных социальных психологов, специализирующихся на изучении групповой проблематики. Мы же вознамерились обратиться к более широкому кругу читателей. Условились не претендовать на создание фундаментальной теории «угасшей звезды» — советского коллектива. Ограничились попыткой наметить некоторые культурно-исторические предпосылки его возникновения и завидной жизнестойкости.

Постараемся быть внятными, но профессионального жаргона избежать не удастся, так что рассчитываем на относительно подготовленную аудиторию. Впрочем, если гуманитарные и общественные науки — не ваша стезя, знакомство с книгой позволит к ним прикоснуться. Прошлое отечества стоит усилий.

1. Статус: ячейка общества, пространство жизни

Какое место занимал коллектив в жизни советского человека и общества? Вспомним начало 80-х гг. — относительно стабильный период «зрелого» социализма. Война в Афганистане, массовый бойкот XXII Олимпийских игр в Москве, высылка лишенного высших советских наград академика А.Д.Сахарова в Горький не омрачили торжественного заката эпохи Л. И. Брежнева. Интеллектуальная элита читала С. С. Аверинцева, М. М. Бахтина, Л. Н. Гумилева, Э. В. Ильенкова, Д. С. Лихачева, А. Ф. Лосева, Ю. М. Лотмана, М. К. Мамардашвили, скорбела о Ж. — П. Сартре, Э. Фромме. Диссиденствующая интеллигенция обсуждала скандал вокруг литературного альманаха «Метрополь». Будоражили умы «Зияющие высоты», «Желтый дом», «Гомо советикус» А. А. Зиновьева. 27 мая 1980 г. избранная публика рукоплескала в Большом театре М. М. Плисецкой на премьере балета «Чайка» Р. К. Щедрина. 28 июля 1980 г. сотни тысяч москвичей пришли на Таганскую площадь попрощаться с В. С. Высоцким, бесспорным кумиром десятилетия. Миллионы смотрели и пересматривали «Пиратов XX века», «Экипаж», «Москва слезам не верит» — кинохиты 1980 г. и год спустя вышедший «Тегеран-43». Молодежь ждала перемен, дружно подпевая «Повороту» «Машины времени», и мечтала о стоивших месячную зарплату фирменных джинсах. Словом, жизнь шла заведенным чередом, без «ускорения» и «перестройки».

Финальный аккорд и одновременно апогей «застоя» — XXVI съезд КПСС ранней весной 1981 г. Тяжелобольной многократный герой страны и труда, маршал, лауреат Ленинской премии по литературе единогласно переизбран Генеральным секретарем ЦК КПСС. Приняты «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981—1985 гг. и на период до 1990 г.». «Главная задача одиннадцатой пятилетки, — отмечено в документе, — состоит в обеспечении дальнейшего роста благосостояния советских людей на основе устойчивого, поступательного развития народного хозяйства, ускорения научно-технического прогресса и перевода экономики на интенсивный путь развития, более рационального использования производственного потенциала страны, всемерной экономии всех видов ресурсов и улучшения качества работы». С 12 ноября 1982 г. руководить решением этой задачи довелось уже новому Генеральному секретарю Ю. В. Андропову, 16 июня 1983 г. ставшему Председателем Президиума Верховного Совета СССР. На следующий день, 17 июня принят важный для нашего расследования Закон СССР «О трудовых коллективах и повышении их роли в управлении предприятиями, учреждениями, организациями».

Формально его основанием послужила восьмая статья т. н. брежневской Конституции СССР, принятой на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета 7 октября 1977 г. Она гласит: «Трудовые коллективы участвуют в обсуждении и решении государственных и общественных дел, в планировании производства и социального развития, в подготовке и расстановке кадров, в обсуждении и решении вопросов управления предприятиями и учреждениями, улучшения условий труда и быта, использования средств, предназначенных для развития производства, а также на социально-культурные мероприятия и материальное поощрение. Трудовые коллективы развивают социалистическое соревнование, способствуют распространению передовых методов работы, укреплению трудовой дисциплины, воспитывают своих членов в духе коммунистической нравственности, заботятся о повышении их политической сознательности, культуры и профессиональной квалификации». Какие надежды питало руководство страны, законодательно конкретизируя названные полномочия, нам не известно. Возможно, это была попытка, разбудив пресловутую «инициативу масс», сделать «экономику экономной», как завещал Леонид Ильич. На XXVI съезде он с уважением говорил о революционной идеологии и морали, коллективистской психологии рабочего класса, становящихся достоянием всех слоев советского общества[1-1]. И от имени ЦК партии заключил, что «в период развитого социализма завершается перестройка всех общественных отношений на внутренне присущих новому строю коллективистских началах»[1-2].

«Новому строю» к моменту речи — за шестьдесят, год спустя принятое решение сделать «начала» законодательной явью не было поспешным. Вчитаемся в текст закона. В преамбуле трудовой коллектив объявляется «основной ячейкой социалистического общества», где «совместный труд осуществляется на началах — стилистика «начал», «истоков», видимо, дорога к сердцу составителей официальных текстов первой половины 80-х гг. — А.Д., Д.Д. — товарищеского сотрудничества и взаимопомощи, обеспечивается единство государственных, общественных и личных интересов, утверждается принцип ответственности каждого перед коллективом и коллектива за каждого работника». Поскольку «каждый труженик должен чувствовать себя хозяином на своем предприятии и представителем всей страны», требуется «дальнейшая демократизация управления», предполагающая активное участие рабочих, колхозников, интеллигенции, а в перспективе переход к «подлинному социалистическому самоуправлению, которое развивается в ходе строительства коммунизма». Согласно 1-й статье закона, долг и обязанность трудового коллектива — «объединения всех работников, осуществляющих совместную трудовую деятельность» — «высокопроизводительный труд, претворение в жизнь решений партии, неуклонное исполнение советских законов и постановлений правительства, выполнение государственных планов и договорных обязательств, повышение эффективности и качества работы, укрепление трудовой, производственной и государственной дисциплины, постоянная забота о развитии трудовой и общественно-политической активности членов коллектива, воспитание их в духе моральных принципов строителей коммунизма».

Декларированные законом полномочия трудовых коллективов в решении государственных дел выглядят несколько преувеличенными. Выдвижение кандидатов в депутаты Советов разного уровня на собраниях (конференциях) пусть формально, но практиковалось. Что же касается разрешения осуществлять меры «по рациональному использованию земли, недр, вод, лесов и других природных ресурсов», по «ускорению научно-технического прогресса» или по «внедрению и развитию советских традиций и обрядов» — возможности конкретных коллективов явно преувеличены. Излишне оптимистичными кажутся и сформулированные в законе права коллективов в управлении предприятиями: «заслушивают администрацию», «принимают встречные планы, учитывающие дополнительные резервы и возможности», «участвуют через общественные организации... в решении вопросов назначения руководящих работников на предприятии», дают «всестороннюю оценку деятельности должностных лиц». Подобные меры с учетом здесь же постулированного «единоначалия администрации с широким участием трудящихся в управлении» звучат либо как насмешка над самоуправлением в условиях плановой экономики, либо как благие, но нереализуемые пожелания. За одним, правда, исключением: производственной бригаде разрешено требовать от администрации освобождать от обязанностей бригадира человека, не оправдавшего доверия коллектива.

Не поддающиеся контролю мифологизированные стратегические полномочия компенсируются вполне конкретными тактическими, регламентирующими производственную и внепроизводственную жизнь отдельных работников. Начнем с того, что коллективу дано право влиять на размер заработной платы, оценивая трудовой вклад каждого и сокращая численность персонала с перераспределением объема работ и фонда оплаты. Кроме того, коллектив выдвигает предложения о премировании работников и предоставлении других выплат и льгот за счет фонда материального поощрения (статья 11). Мало этого, коллектив может привлечь нарушителей трудовой дисциплины к ответственности, включая «временный перевод на нижеоплачиваемую работу и увольнение», «лишение их полностью или частично премий, вознаграждений по итогам годовой работы и за выслугу лет, дополнительного отпуска за непрерывный стаж работы», «возмещение материального ущерба, причиненного предприятию», «перенос очередности предоставления жилой площади» (статья 9). Та же статья позволяет коллективу досрочно снимать наложенное взыскание. Вспомнив о жилье, отметим: 14 статья закона дает право коллективу определять работников, которым может быть оказана материальная помощь «на кооперативное и индивидуальное жилищное строительство, а также на улучшение жилищных условий или обзаведение домашним хозяйством».

Перечень жизненно важных для каждого человека мер коллективного воздействия сказанным не исчерпан. Следует вспомнить указанные в законе организацию отдыха членов коллектива и их родственников, предоставление мест в яслях и детских садах, лечение в ведомственных поликлиниках и больницах, выделение дачных участков, обучение в высших и средних специальных учебных заведениях с выплатой стипендий за счет средств предприятия. Так называемый «фонд ширпотреба», продуктовые наборы, попечение ветеранов и пенсионеров также находились в ведении коллектива (статья 16). Теперь о том, как конкретно реализуются коллективные полномочия. Согласно последнему разделу закона, непосредственно общими собраниями (конференциями) коллективов, которые могут проводиться также по цехам, отделам, участкам, бригадам и другим подразделениям. Вопросы на рассмотрение собраний выносятся по инициативе администрации, общественных организаций либо отдельных лиц. Решения принимаются открытым голосованием большинством голосов и обязательны для членов коллектива и администрации. Контроль за их исполнением осуществляет профсоюзный комитет или администрация по поручению собрания (статьи 19—21).

«Доброй традицией наших дней стала ежедневная оценка каждого работника. В чем ее смысл? Нечего греха таить, не все еще одинаково относятся к труду. Одни вкладывают в любимое дело весь жар своей души, дорожат доверием коллектива. Но есть еще и такие, пусть их немного, о которых в народе говорят: «Им хоть пень колотить, да день проводить». Мы установили такой порядок: теперь на сменно-встречных собраниях бригады, участка или смены дается оценка не только общим итогам, но идет откровенный, прямой, товарищеский разговор о трудовом вкладе каждого, будь то инженер, мастер или рабочий. Здесь все на виду, ничего не скроешь, за чужую спину не спрячешься. Это положило конец примиренчеству и тем, кто работает, как говорится, шаляй-валяй. Зато рождается другой интерес, другое настроение: равняться на лучших, проявлять собственную смекалку и творчество»[1-3]. Этот фрагмент выступления на XXVI съезде КПСС старшего горнового доменного цеха Магнитогорского металлургического комбината хорошо иллюстрирует мощь непосредственного контакта как орудия психологического воздействия. Повременим пока с интерпретациями, вернемся к законодательным новациям недолгого правления Ю. В. Андропова.

14 июля 1983 г. вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений (предприятий) промышленности в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению их ответственности за результаты работы». Через месяц после закона о коллективах нескольким крупным объединениям в порядке эксперимента предоставили неслыханную в те времена самостоятельность в разработке и реализации планов экономического и социального развития. Средства, расходуемые на совершенствование производства, оплату труда и социальное развитие, включая строительство жилья, детских садов, яслей, профилакториев, пансионатов и пр., были поставлены в прямую зависимость от конечных результатов работы. Причем критериями оценки этих результатов назвали не только объем, качество и сроки, но и производительность труда, техническое перевооружение производства, снижение себестоимости продукции, соответствующей экспортным требованиям. Хотя в отличие от закона о коллективах документ имеет скорее макроэкономический характер, «человеческий фактор» в нем тоже учтен. Это прежде всего относится к формированию и распределению фонда заработной платы и фонда материального поощрения, что призвано обеспечить материальную заинтересованность специалистов и рабочих в росте производительности труда, расширении ассортимента и повышения качества продукции. Если последняя соответствовала лучшим мировым образцам, ее разработчикам и изготовителям дозволялось выплачивать премии сверх ранее существовавших нормативов. Администрации разрешалось устанавливать надбавки к окладам и тарифным ставкам за высокую квалификацию, совмещение профессий (должностей). Предприятиям, участвующим в эксперименте, предоставлено «право самостоятельно решать вопросы использования фонда социально-культурных мероприятий и жилищного строительства, имея в виду, что направления использования указанного фонда должны обсуждаться и одобряться трудовым коллективом». Учитывая, что в начале 1981 г. КПСС насчитывала 17 миллионов 480 тысяч членов, состоявших в без малого полутора миллионах первичных, цеховых парторганизациях и партгруппах[1-4], где изучение Постановлений ЦК было обязательным, дефиниция коллектива как основной ячейки общества получила дополнительную аргументацию. Ее принятию способствовало и сохраняющееся за партийными органами право контроля деятельности администрации даже этих «самостоятельных» предприятий.

Локальный экономический эксперимент, возможно, укрепил веру партийных граждан в полноправие «ячейки», но повсеместных хозяйственных проблем не затронул. «В промышленности, строительстве, в сельском хозяйстве, на транспорте, в непроизводственных отраслях все еще велики потери рабочего времени, не везде рационально используются трудовые ресурсы, медленно сокращается текучесть кадров. Некоторые рабочие, колхозники и служащие трудятся не с полной отдачей, не дорожат интересами коллектива, допускают прогулы и опоздания, случаи пьянства, часто необоснованно переходят с одного предприятия на другое. Лодыри, прогульщики и летуны нередко чувствуют себя вольготно, по заработной плате и другим благам оказываются в одном ряду с добросовестными работниками. В борьбе с такого рода явлениями... все еще недостаточна роль рабочих собраний, товарищеских судов». Это не статья из сатирического журнала «Крокодил». Это фрагмент преамбулы Постановления ЦК КПСС, Совмина СССР, ВЦСПС «Об усилении работы по укреплению социалистической дисциплины труда», принятого 28 июля 1983 г., через две недели после предыдущего. Сославшись на «широкую поддержку советского народа», Центральный Комитет КПСС, Совет Министров СССР и Всесоюзный Центральный Совет профессиональных союзов особым пунктом постановили: «Считать важнейшим направлением в работе по воспитанию и укреплению социалистической дисциплины труда повышение роли трудовых коллективов, эффективное использование предоставленных им прав. Исходить из того, что именно в трудовом коллективе формируется и закаляется личность труженика социалистического общества... На обсуждение трудовых коллективов, собраний бригад, участков, ферм, цехов должны постоянно выноситься вопросы состояния трудовой дисциплины и меры по ее укреплению, случаи прогулов и других нарушений для соответствующего общественного воздействия на нарушителей». Следующий пункт Постановления призывал «признать недопустимым неоправданное отвлечение рабочих и служащих в рабочее время для проведения всевозможных собраний, слетов и семинаров, спортивных соревнований, занятий художественной самодеятельностью, организации туристических поездок».

Андроповская компания по укреплению трудовой дисциплины не прошла бесследно. Экономический эффект милицейских облав в кинотеатрах, универмагах, в метро — вне нашей компетенции. Кратковременный, говорят, был. Для понимания места коллектива в повседневной жизни трудящихся взрослых куда важнее организационные последствия закона о коллективах и постановления о дисциплине. 20 июля 1984 г. на их основе Государственный комитет СССР по труду и социальным вопросам утвердил новые типовые правила внутреннего трудового распорядка для рабочих и служащих предприятий, учреждений, организаций. В преамбуле указано: правила «имеют целью способствовать воспитанию рабочих и служащих в духе коммунистического отношения к труду, дальнейшему укреплению трудовой дисциплины, организации труда на научной основе, рациональному использованию рабочего времени, высокому качеству работ, повышению производительности труда и эффективности общественного производства». Раздел о порядке приема и увольнения особых новшеств не содержит. Перечень основных обязанностей тоже стандартен: «работать честно и добросовестно, соблюдать дисциплину труда», «повышать производительность», «улучшать качество работы», «беречь и укреплять социалистическую собственность», «вести себя достойно, соблюдать правила социалистического общежития». Обязанности администрации чуть более конкретны: кроме само собой разумеющихся «правильно организовать труд» и «создавать условия для роста производительности» указаны необходимость заботы о стабильности трудовых коллективов, создании условий для выполнения предусмотренных законом о коллективах полномочий, в том числе проведения собраний и постоянно действующих совещаний. Специальный пункт требует «внимательно относиться к нуждам и запросам работников, обеспечивать улучшение их жилищных и культурно-бытовых условий, осуществлять строительство, ремонт и содержание в надлежащем состоянии жилых домов, общежитий, детских дошкольных учреждений, а также предприятий торгово-бытового обслуживания и рабочих столовых непосредственно на предприятиях, оказывать помощь в кооперативном и индивидуальном жилищном строительстве, организовывать учет работников, нуждающихся в улучшении жилищных условий, распределять жилую площадь...»

Широкий спектр оказываемых услуг обернулся достаточно жестокими дисциплинарными требованиями к использованию рабочего времени и солидным перечнем видов ответственности за нарушение дисциплины. Замечание, выговор, перевод на нижеоплачиваемую работу или смещение на низшую должность, увольнение за систематическое неисполнение обязанностей, сопряженное с прогулом или появлением на работе в нетрезвом состоянии. Прогул же определен как «отсутствие на работе более трех часов в течение рабочего дня без уважительных причин». Прогул карается, кроме того, лишением права на надбавки за выслугу лет, уменьшением очередного отпуска на число дней прогула, полным или частичным лишением годовой премии. Дисциплинарные взыскания, согласно правилам, применяются руководителем и другими должностными лицами, которые могут «вместо применения дисциплинарного взыскания передать вопрос о нарушении трудовой дисциплины на рассмотрение трудового коллектива, товарищеского суда или общественной организации». Трудовым же коллективам предписано проявлять «строгую товарищескую требовательность» к недобросовестным работникам, применять к ним меры общественного взыскания или ходатайствовать об административной ответственности, либо о снятии наложенного взыскания досрочно, до истечения года со дня его применения.

Мнение трудового коллектива должно учитываться и при поощрениях «за образцовое выполнение трудовых обязанностей, успехи в социалистическом соревновании, повышение производительности труда, улучшение качества продукции, продолжительную и безупречную работу, новаторство в труде». Благодарность, премия, ценный подарок, Почетная грамота, занесение на Доску почета, звание лучшего работника, путевки в санатории и дома отдыха, улучшение жилищных условий, продвижение по работе — все должно быть одобрено коллективом. Типовые правила рекомендовано адаптировать к отрасли хозяйства и конкретному предприятию.

Локальный нормативный акт подобного рода естественен и повсеместен, используется поныне. Любая совместная деятельность предполагает правила, регламентирующие поведение участников, тем более, когда они вступили в договорные отношения с государством-работодателем, предоставившим средства труда и взявшим на себя ответственность за реализацию его результатов. Такие отношения непременно включают контроль исполнения предписаний и требований, а следовательно, меры поощрения и взыскания. По отношению к работникам эти обязанности, казалось бы, лежат на администрации, представляющей интересы государства. Типовые же правила, легко заметить, делят их между администрацией и коллективом. Причем последнему отдается приоритет в оценке труда и личности работника, тогда как первая лишь реализует принятые решения. Даже если решения — не более чем ритуальное одобрение сверху спущенных указаний, коллектив остается мощнейшей инстанцией контроля индивидуального поведения. От него зависит место запятой в знаменитой фразе «казнить нельзя помиловать».

Дороже и больнее всего мнение ближайшего, первичного трудового коллектива, бригады, где друг друга знают давно и досконально. Оценить масштаб коллективизации трудовой жизни советских людей в середине 80-х гг. позволяют количество и общая численность бригад по отраслям хозяйства в 1986 г.[1-5] Промышленность — 1 миллион 505 тысяч бригад общей численностью 19 миллионов 887 тысяч человек; сельское хозяйство — 641 тысяча и 16 миллионов 264 тысячи соответственно; строительство — 274 тысячи, 3 миллиона 897 тысяч; железнодорожный транспорт — 83 тысячи, 1 миллион 158 тысяч; автомобильный транспорт — 101 тысяча, 1 миллион 766 тысяч; связь — 36 тысяч, 378 тысяч; жилищно-коммунальное хозяйство — 112 тысяч, 1 миллион 164 тысячи; бытовое обслуживание — 100 тысяч бригад, 859 тысяч человек. 65% бригад в сельском хозяйстве, 46% в строительстве, 31% в промышленности, 29% на железнодорожном транспорте работали на основе хозяйственного расчета, требующего соизмерять затраты на производство с доходами от реализации продукции, что значительно повышало коллективную ответственность и взаимную бдительность. К этому перечню следует добавить 140 тысяч педагогических коллективов средних общеобразовательных школ, где в то время трудились почти 3 миллиона учителей; 4495 педагогических коллективов средних специальных учебных заведений; факультеты, кафедры, лаборатории 894 высших учебных заведений; медицинский персонал 23 300 больниц, 27 900 поликлиник и консультаций. Научно-исследовательские институты, конструкторские бюро, библиотеки, музеи, дошкольные и внешкольные учреждения, редакции газет и журналов — коллективизация охватила практически все трудоспособное население страны.

Профессиональная специфика придавала некоторое своеобразие коллективной трудовой жизни, но ее сценарий, действующие лица, ценности и нормы поведения идентичны во всех ячейках. Вышестоящие государственные инстанции ставят задачи, предоставляют помещение и оборудование для их решения, которыми лишь распоряжается коллектив, отвечают за реализацию результатов труда, определяют нормы материального и морального поощрения и наказания работников. Партийная организация направляет и контролирует деятельность администрации, обеспечивает исполнение социальных ритуалов. Ей помогает комсомол. Профсоюз отслеживает соблюдение коллективного договора, в том числе правил трудового распорядка. Этот отлаженный механизм не заслуживал бы внимания, если бы имел отношение только и исключительно к служебным обязанностям человека. Он определял его жизнь и судьбу. По точной оценке А. А. Зиновьева, в трудовом коллективе люди не просто трудятся, но и «проводят время в обществе хорошо знакомых людей, обмениваются информацией, развлекаются, предпринимают многочисленные действия, сохраняющие и улучшающие их положение, осуществляют контакты с людьми, от которых зависит их благополучие, посещают многочисленные собрания, получают путевки в дома отдыха, получают жилье, а порой и дополнительные продукты питания... Здесь они повышают свою квалификацию и получают всякого рода звания, удостоверяющие это. Здесь они занимаются в художественной самодеятельности и спортом, не говоря уже о кружках политического образования. Здесь они занимаются общественной работой. Здесь их вовлекают в различного рода массовые мероприятия (демонстрации, встречи и проводы важных персон, праздники, вечера отдыха, туристические походы и поездки). Тут происходит <...> жизнь в самом точном смысле слова с ее радостями и горестями, удачами и неудачами, жизнь, полная страстей и драматизма»[1-6]. Словом, для большинства советских граждан «основная жизнь есть все то, что они делают в первичном коллективе, для него и через него... Она оказывает доминирующее влияние на жизни и переживания членов их семьи. И даже после того, когда они покидают первичные коллективы и уходят на пенсию, до конца жизни они несут в себе влияние их прошлой жизни в коллективе»[1-7].

Вердикт проницательного философа и социолога: коллектив — «специфически коммунистическая форма закрепощения человека»[1-8]. Причем — и это главное — суть этого закрепощения «состоит не в насилии извне, а в принятии населением данных ограничений их свободы и воспроизводстве их в своем нормальном процессе жизни. Большинство людей вовсе не воспринимают свое положение как закрепощение»[1-9]. Участники и сторонние наблюдатели событий по-разному интерпретируют происходящее. Факт простой, всем и давно известный. И все же приостановимся на нем. Как верно, хотя и по другому поводу, заметил Зиновьев, «суть научных открытий в социологии состоит не в том, чтобы раскопать какой-то глубоко запрятанный грандиозный секрет жизни общества, а в том, чтобы увидеть, какую грандиозную роль играют очевидные всем пустяки»[1-10]. Посмотрим на коллектив со стороны. «Начав наблюдать коммуну с позиции натуралиста, изучающего муравейник, стадо обезьян или скопление крыс, вы будете сначала потрясены кажущейся бессмысленностью подавляющего большинства действий сотрудников и несоразмерностью между событиями и реакцией сотрудников на них. Например, зачем эта масса уставших людей идет в актовый зал и часами мучается в нем, заранее зная, что от них ничего не зависит, что давно все решено и согласовано в соответствующих инстанциях. Зачем председатель собрания предлагает голосовать, хотя заранее знает, что большинство вообще не удосужится поднять руку, что он, не глядя даже в зал, скажет, что решение принято единогласно, что никто не пикнет по сему поводу»[1-11].

Перешептывались, конечно, а иногда и вслух возмущались, как сам Зиновьев, высланный в 1978 г. из страны с лишением степеней, званий, гражданства. Не к месту петь осанну бунтарям. Их единицы. О них отдельно. Нас же теперь занимает молчаливое большинство — миллионы обычных людей, неглупых, умеренно трудолюбивых, обремененных заботами о семье. Они и вправду безропотно участвовали в привычных коллективных ритуалах, не всегда вникая в их смысл. Зачем вторые сутки моросит дождь? Сетуем, не митингуем. Публичность, коллективность были настолько естественным атрибутом профессиональной и семейной жизни советских граждан, что не вызывали ни возмущения, ни восторга. «Экзистенциальное одиночество, — красиво выразилась коллега-психолог, — неотъемлемое состояние любого живущего человека, которое может предстать как психологическая проблема, а может — как ценность, но все равно остается неизбежной данностью»[1-12]. В начале 80-х гг. эту «неизбежную данность» наш человек мог обрести разве что в затворе, но отшельничество грозило статьей 209 УК РСФСР, предусматривающей уголовную ответственность за злостное уклонение от труда. Кто-то, возможно, шел на риск в режиме личной автономии, кто-то жертвовал ею в надежде на гарантированное коллективом благополучие. Для многих общинное самосознание, чувство принадлежности к кругу хорошо знакомых коллег было залогом психологической защищенности настоящего и предсказуемости будущего.

«Интимная жизнь коллектива не исчерпывается совместной производственной или служебной деятельностью, — писал Зиновьев в 1980 г. — Она включает в себя также разнообразную общественную деятельность (собрания, вечера, поездки), а также личные взаимоотношения, вырастающие на этой основе (сплетни, гостевание, любовные связи, совместные выпивки, локальные группки, мафии, круговая порука, взаимные услуги). <...> Они сплачивают коллектив в единую семью не в фигуральном, а почти в буквальном смысле слова»[1-13]. Семья эта активно не нравится философу: «Коллектив по самой сути есть объединение ущербных, серых, несчастных существ в некое целое, компенсирующее их дефекты»[1-14]. Основой его существования, по Зиновьеву, являются взаимное насилие, унижение, контроль, попытки «напакостить друг другу, низвести тонус жизни всех до некоего среднепаскудного уровня»[1-15], до «уровня ничтожной ползучей твари»[1-16]. За откровенной полемической запальчивостью — выстраданное уподобление первичного коллектива «единой суперличности», где «мы» слились в общее «я»[1-17].

Теоретическим новшеством эта метафора не была: в отечественной науке идея коллектива как «собирательной личности» еще в начале 20-х гг. прошлого века обоснована выдающимся психиатром и психологом В.М. Бехтеревым (1857—1927)[1-18]. Зиновьевская констатация коллективного «Я» важна как свидетельство очевидца, в работах которого, по заслуживающей доверия оценке А. А. Гусейнова, «дан наиболее глубокий анализ коммунистической социальной организации, объективных закономерностей ее развития, причем — реальных, а не вымышленных»[1-19]. Согласно Зиновьеву, возникающая в коллективе психологическая общность зиждется на т. н. коммунальных взаимоотношениях, сопутствующих совместной жизни и деятельности. «Коммунальные законы суть определенные правила поведения (действия, поступков) людей по отношению друг к другу. Основу для них составляет исторически сложившееся и постоянно воспроизводящееся стремление людей и групп людей к самосохранению и улучшению условий своего существования в ситуации социального бытия. Примеры таких правил: меньше дать и больше взять; меньше риска и больше выгоды; меньше ответственности и больше почета, меньше зависимости от других; больше зависимости других от тебя»[1-20]. «Не действовать во вред себе, препятствовать другим индивидам действовать во вред себе, избегать ухудшения условий своего существования, отдавать предпочтение лучшим условиям существования»[1-21]. Эти правила «естественны, отвечают исторически сложившейся социо-биологической природе человека и человеческих групп»[1-22].

Вариации на тему «своя рубашка ближе к телу» — излюбленный итог многовекового философствования о поведении человека в ситуации конфликта интересов с сородичами. Эгоизм, индивидуализм, утилитаризм — далеко не полный список диагнозов, поставленных Т. Гоббсом (1588-1679), А. Смитом (1723-1790), К. А. Гельвецием (1715—1771), И. Бентамом (1748—1832), Дж. С. Миллем (1806—1873), Г. Спенсером (1820—1903), Н. Г. Чернышевским (1828—1889) и другими выдающимися умами нескольких последних столетий. Человеку свойственно радовать себя за счет окружающих. Поверим. Но нас сейчас интересует не человек вообще, а советский гражданин середины 80-х. Если он руководствовался принципом homo homini lupus est, чем скреплялось отмеченное Зиновьевым коллективное «Я»? Ответ философа несколько скандален, но психологически достоверен: царящие в среднестатистической ячейке взаимное насилие, унижение, контроль, холуйство, очковтирательство, стяжательство венчаются единением ее участников под девизом «все мы ничтожества»[1-23]. «Человек должен быть испачкан окружающими (близкими!) со всех сторон, чтобы быть своим... Взаимное опошление есть одно из самых страшных явлений коммунизма»[1-24], «причем индивид добровольно насилуется другими, ибо сам участвует в насилии над ними»[1-25]. И словно бы отвечая на вопрос о распространенности сплочения посредством взаимоосквернения: «двуличность, доносы, клевета, подсиживание, предательство суть не отклонение от нормы, а именно норма»[1-26].

Тянет спросить: была ли названная норма единственным регулятором внутриколлективных взаимоотношений? Ответ Зиновьева был бы наверняка отрицательным: наряду с коммунальным он выделял деловой и «менталитетный» аспекты жизнедеятельности социальных организаций[1-27]. Оно и понятно: возможность доносить и клеветать предполагает неслучайное и личностно значимое сосуществование в пространстве и времени, здесь — соучастие в общественно нужной работе, требующей разделения и координации индивидуальных функций, словом, разного рода сотрудничества. Обеспокоенности личным благополучием оно не отменяет, но ограничивает разгул коммунальных страстей в ситуации вынужденного контакта. Судачили, лицемерили, предавали? Вероятно. Но и учили, лечили, строили, варили сталь и добывали уголь. «Коммунизм мыслился лучшими людьми прошлого как такая организация жизни людей, в которой люди вместе трудятся, вместе развлекаются, вместе переносят трудности, вместе радуются удачам. В которой все распределяется поровну и по справедливости, в которой все живут открыто, на виду друг у друга, живут душа в душу, помогают друг другу, заботятся друг о друге, любят друг друга... Такая коммунистическая ячейка, — резюмирует Зиновьев, — есть пустая абстракция»[1-28]. Согласны, трудовые коллективы 80-х идиллией не были, хотя вместе трудились, гордились сделанным, огорчались и радовались да и жили на виду друг у друга. Отсутствие безоглядной любви и неусыпной заботы, возможно, кого-то ранило, но происходило это именно потому, что коллектив оставался главным пространством жизни советских людей. Представления о себе и мире строились на основе не столько закрытого от других, сколько разделяемого с ними жизненного опыта.

Немаловажной его частью, что убедительно показал историк и политолог О. В. Хархордин[1-29], было всеобщее опасение «недремлющего ока» всевластного коллектива, провоцирующее притворство, симуляцию, утаивание, демонстрацию потребного и прочие роднящие «грешников» способы социальной мимикрии. Впрочем, в первой половине 80-х гг. это опасение утратило фобический характер. «К концу брежневского правления пирамида коллективов составляла костяк советского общества, и лишь относительно небольшое количество внешнего насилия требовалось для поддержания упорядоченных связей между ними и для наказания отщепенцев, «выпадавших» из коллективов. После применения фундаментального насилия при создании новой системы коллективистской жизни совсем немного его было нужно для устойчивого функционирования этой системы. Секрет стабильности заключался в том, что каждый коллектив функционировал как квазирелигиозная организация, используя некоторые новозаветные принципы для поддержания мощной системы кругового социального контроля внутри коллектива»[1-30]. Сходство советского коллектива с «православной конгрегацией» О. В. Хархордин усматривает в близости способов поддержания групповой дисциплины. Горизонтальный исправляющий надзор, где вместо «деспотизма начальника — унизительная слежка соседа и тирания праведного увещевания, преподносимые как дружеская помощь»[1-31], присущ и унаследованной от А. С. Макаренко технологии наведения порядка в советских коллективах, и правилам монашеской жизни, составленным и реализованным в XVI в. преподобным Иосифом Волоцким.

Взаимный контроль сотрудников за соблюдением уставных требований организации, будь то обет послушания или коллективный договор, — эффективное средство регуляции индивидуального поведения и стабилизации взаимоотношений. Его «механизмами», по-видимому, служат и многообразные эффекты непосредственного контакта, и статусное выравнивание за счет совмещения и попеременного исполнения ролей наставника и ведомого, и постоянно возобновляющаяся объективация ценностных ориентиров совместного бытия. Что побуждало средневековых монахов и советских рабочих и служащих к взаимному контролю поведения? Страх ослушания, грозящего изгнанием из общности? Потребность доминирования над себе подобными, компенсирующая необходимость подчинения их указаниям? Возможно. Но не только. Поначалу немногочисленные сторонники Иосифа Волоцкого последовали за ним исключительно из идейных соображений. Нестяжание, отсечение своей воли, непрестанный труд в соединении с молитвой, неприхотливость в еде и одежде, помощь нуждающимся — эти заповеди соборной жизни, ведущие к соборному же спасению, ревностно исполняли и сам преподобный, и иноки основанной им в 1479 г. благочестивой обители. В среде глубоко верующих взаимные наставления на путь истинный, скорее всего, не преподносились как дружеская помощь, а были ею.

«Насельники» советских заводов, институтов и контор 80-х гг. сообща попасть в коммунистический рай уже не надеялись, но к коллективу относились с уважением. В биографии каждого — школа, пионерская и комсомольская организации, книги и кинофильмы про товарищескую взаимопомощь борцов за общее счастье. Характеризуя генезис понятия «класс» в социологическом дискурсе, видный французский социолог Пьер Бурдьё наделил его «символическим капиталом» — априори признаваемым престижем, не требующей проверки высокоидейной репутацией[1-32]. Называние, именование создает иллюзию существования означенного, теоретически сконструированный класс становится реально действующей группой. Не включаясь в дискуссию об онтологическом статусе классов, отметим: указанное социологом учреждение группы посредством магического акта номинации несомненно повлияло на психологический статус коллектива в мировоззрении советских граждан. Героические предания о коллективных подвигах устроителей и защитников нового общества, официальные панегирики коллективизму, товарищеской взаимопомощи, солидарности и т. п. настойчиво формировали положительное отношение и к идее коллектива как группы готовых к самопожертвованию единомышленников, и к ее воплощению в реальных трудовых сообществах.

Порой очевидные изъяны собственного подразделения не только не подрывали, но даже укрепляли веру в коллективистские ценности: приоритет общих интересов над личными, взаимоподдержка, заботливость, доброжелательность, сострадание горестям и сорадование удачам товарищей, приверженность группе, готовность к совместному преодолению трудностей, ощущение персональной ответственности за общие неудачи, рефлексия воздействия своих поступков на благополучие ближних... Непосредственный жизненный опыт нередко противоречил подобным нормам, но сомнений в их значимости не порождал. Почему? Массированная пропагандистская подпитка? Не исключено, но маловероятно: в 80-е гг. после замены коммунизма олимпиадой к агитации относились скептично. В дружеских застольях и курилках Моральный кодекс строителя коммунизма не обсуждался, да и на партийных собраниях в верности ему не клялись. Чем же в таком случае поддерживался бытовой и трудовой коллективизм соотечественников? Мировую известность заслуженно получил ответ голландского исследователя Г. Хофстеде, опубликовавшего в 1980 г. книгу «Последствия культуры»[1-33]. Проанализировав взгляды более 100 тысяч сотрудников международной корпорации из нескольких десятков стран, автор обнаружил обусловленность представлений подспудными особенностями национальной культуры, в том числе исторически сложившейся мерой зависимости населения от социальных связей и структур. Если эта зависимость у большинства традиционно сильна, люди глубоко интегрированы в социальные группы и лояльны им в обмен на заботу и защиту, культура именуется коллективистической. Доминирование независимости, надежды на себя и личной ответственности свидетельствует об индивидуалистической направленности культуры.

Хофстеде не был первооткрывателем коллективизма и индивидуализма как социокультурных конструктов. «Политические философы данные конструкты использовали в течение 300 лет», — заметил патриарх их психологического изучения Г. Триандис[1-34], в качестве рецензента поддержавший публикацию книги Хофстеде. Однако именно многолетний проект последнего, во-первых, реанимировал исследования макросоциальной детерминации индивидуальной жизнедеятельности, а во-вторых, стимулировал интерес к коллективизму и индивидуализму как «измерениям», «параметрам», «аспектам», «конструктам», «синдромам» культуры. Культурным синдромом Триандис[1-35] называет общепринятую систему убеждений, установок, норм, ценностей, ролей, свойственную членам подавляющего большинства социальных общностей. Согласно этому автору[1-36], в коллективистских культурах люди считают себя прежде всего представителями групп, чьи цели важнее личных интересов, а нормы — собственных установок, которыми можно без дискомфорта пренебречь для сохранения гармонии, поддерживаемой искренней эмпатией к заслуживающим самопожертвования «своим». Верность группе здесь сопряжена со страхом отторжения от нее, что обостряет чувство долга и приверженность сложившимся взаимозависимостям. Прототипическим образцом коллективистских отношений является семья, объединяющая людей «долговременными эмоциональными связями и общими целями»[1-37] и задающая соответствующие ценностные ориентиры воспитания детей. Сославшись на результаты исследования известного израильского психолога С. Шварца[1-38], Триандис отмечает: «В коллективистских культурах в гораздо большей степени, чем в индивидуалистических, детей воспитывают так, чтобы во взрослой жизни они исполняли свои обязанности, жертвовали собой ради группы и подчинялись властям»[1-39].

Вернувшись к вопросу о глубинных истоках коллективизма советских людей в 80-е гг. прошлого века, наивно искать их в Конституции, решениях XXII партийного съезда, Законе о коллективах и сопутствующих постановлениях ЦК КПСС, ВЦСПС и правительства. Регламентируя публичный дискурс и социальное поведение, эти директивы не определяли коммунальные привязанности, инстинкты и привычки не столь уж зомбированных в это время сограждан. На наш взгляд, воспользовавшись уроками кросс-культурной психологии, причину советского коллективизма разумнее видеть в исторически и биографически укорененных жизненных практиках и ценностях. Используя формулировку А. Г. Асмолова[1-40] — в усвоенных в процессе социализации неосознаваемых социалистических образцах мировоззрения и поведения, отражающих «типовые программы культуры». «Что же представляют собой типовые программы культуры, являющиеся регуляторами человеческого поведения?» — задается вопросом Т. Г. Стефаненко[1-41] и с позиций этнопсихолога обращается к понятию «традиция», трактуемому сегодня как передача от поколения к поколению ценностей, нравственных норм, убеждений и связанных с ними обычаев, ритуалов, поведенческих стереотипов.

Из многообразия традиций и обычаев нас сейчас интересуют лишь характеризующие отношения людей друг к другу и ближайшему социальному окружению. Согласно весьма убедительной и популярной гипотезе американского психолога А. П. Фиск[1-42], базисом подобных отношений является принятый в общности способ распределения благ и ресурсов. По мнению автора, таких способов, определяющих элементарные формы взаимодействия, всего четыре. Первый — коммунальное распределение (communal sharing) по потребностям, т. е. основанное на взаимности совместное использование общего достояния группы. Второй — распределение в соответствии с властными полномочиями (authority ranking), когда получение блага определяется рангом в иерархии, признанным авторитетом и соответствующими привилегиями. Третий — распределение поровну (equality matching), когда господствуют сбалансированные отношения равенства. Четвертый — рыночное распределение (market pricing), когда каждый получает пропорционально сделанному вкладу. По мнению А. П. Фиск[1-43], перечисленные способы распределения ресурсов задают фундаментальные модели социального взаимодействия, мышления и эмоций, являющиеся универсальными для всего человечества. Исчерпывают ли названные элементарные формы все возможные «кирпичики» непосредственных контактов — предмет особого разговора. Важно иное: каждая из них — свидетельство вовлеченности человека в контекст межиндивидуальных связей, в группу, и потому может служить индикатором реальной взаимозависимости — коллективности! — повседневной жизни. Словом, «механика» человеческого бытия подтверждает правоту Аристотеля: человек — общественное животное вне зависимости от отношения к обществу, будь то отечество, семья или трудовой коллектив.

Это заключение обосновано, но не вполне корректно. Как мы убедились, приверженность к коллективу, приоритет общих целей, товарищеская взаимопомощь и т. п. — не только порыв души, но и нормативные идеологические предписания. Идеологической подоплеки не лишена и апологетика личностной автономии, самодостаточности, независимости, конкурентоспособности и прочих индивидуалистических ценностей. Оценочный характер трактовки коллективизма/индивидуализма отмечают и некоторые зарубежные исследователи этих культурных синдромов[1-44]. «Коллективизму часто придают уничижительный смысл, особенно в западных странах: он провоцирует конформизм, подчинение давлению группы и утрату индивидуальности. Его отрицательная оценка обусловлена также преувеличенным значением индивидуализма. Эти негативные коннотации сказываются в интерпретациях и стирают границы между научным исследованием и декларацией идеологической позиции. Необходимо подчеркнуть — существует и противоположная тенденция. Критика господствующих в западном обществе индивидуализма и эгоизма способствует облагораживанию образа «незападного» человека указанием на его духовность и приверженность общине»[1-45]. Размышления швейцарской коллеги Евы Грин подтверждают правоту Галины Михайловны Андреевой, подчеркнувшей в первом в нашей стране университетском учебнике социальной психологии, что эта дисциплина «по своему существу является наукой, стоящей весьма близко к острым социальным и политическим проблемам, к идеологии...»[1-46].

Идеологически нагружены не только повествования о коллективизме и индивидуализме, что обусловлено мировоззрением авторов, но и сами эти феномены — ценности, взгляды, чувства, привычки, составляющие идеологию отношения к себе и социальному окружению. Идеология не сводится к официально санкционированным терминальным ценностям общественного бытия или девизу момента. Об этом позже. Сейчас подытожим ответы на главный вопрос данного раздела: почему трудовой коллектив послужил пространством, а порой и смыслом жизни огромного числа соотечественников в эпоху развитого социализма? С «пространством» достаточно ясно, в 1980-е гг. его не выбирали. Административно-правовая регламентация трудовой активности граждан предписывала обязательность принадлежности к коллективу и наделяла его полномочиями распорядителя жизненных благ (жилье, медицинское обслуживание, образование, отдых, дошкольные учреждения и т. д.), распространявшихся на членов семьи. Трудовой коллектив не был, разумеется, единственным пространством жизни, но для большинства чрезвычайно значимым, конкуренцию ему могла составить разве что семья, чьи интересы, впрочем, нередко приносились в жертву служебным обязанностям. О последних не забывали, даже провожая человека в последний путь: врач, инженер, полковник, учитель — почти непременные элементы эпитафий того времени. Впрочем, древнеримские надгробия аналогичны[1-47]. Профессиональные достижения были и остаются критерием общественного признания человека даже перед лицом вечности.

Как источник относительного материального благополучия и арена профессиональной самореализации трудовой коллектив обладал весомым психологическим статусом для своих членов, определявшим отношение к совместному труду, коллегам, начальству, самим себе, наконец. При несомненной значимости удовлетворяемых ими насущных потребностей заработная плата и карьера не исчерпывали причин уважения к трудовому сообществу. Сказывалось и многолетнее настойчивое агитационно-пропагандистское продвижение ценностей упоминавшегося «морального кодекса», закрепившее во многих умах, а, возможно, и душах безусловность приоритета общего над личным. Заповедь товарищеской взаимопомощи и братской солидарности трудящихся с середины 80-х годов перестала декларироваться как норма поведения в коллективе — в новой редакции Программы и Устава КПСС, принятых в 1986 г. на XXVII съезде, «кодекс» отсутствует, — но морального авторитета не утратила. Возможно, благодаря явной смысловой перекличке с мотивом всеобщей любви в Нагорной проповеди Иисуса Христа, влияние которой в секулярном советском обществе тех лет не стоит недооценивать. «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф 7: 12) — золотое правило признавали и те, кто не знал его происхождения. «Не судите, да не судимы будете» (Мф 7: 1). «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в своем глазе не чувствуешь?» (Мф 7: 3). Подобные советы и четверть века назад, и сегодня слышал и давал едва ли не каждый. «Человек человеку друг, товарищ и брат» из кодекса — парафраз «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк 12: 31).

Возможные мотивы приверженности человека к трудовому объединению, в котором он состоит, многообразны. Их относительно полный перечень легко найти в аналитических обзорах исследований т. н. организационной идентификации[1-48]. Здесь и осознанная солидарность с целями и миссией коллектива, наполняющая чувством гордости; и ощущение психологического комфорта от пребывания в привычной обстановке среди хорошо знакомых людей, связанных общей судьбой; и послушание руководству, избавляющее от личной ответственности за промахи в работе, хотя и несколько девальвирующее персональную причастность к достижениям. Можно, но не будем расширять список: принудительная интеграция в коллектив ограничивает пространство и сценарий жизни трудящегося человека, но позволяет удовлетворить ряд его базовых запросов. Более того, принадлежность к некоей общности сама издавна трактуется как особая потребность. У. Мак-Дауголл (1871—1938), один из отцов-основателей современной социальной психологии, окрестил ее «стадным инстинктом» — поиском партнеров по сопереживанию позитивным и негативным эмоциям. Человек «не может переживать в одиночестве свои аффективные состояния. Ему радость не в радость, его страдания вдвойне мучительны, раз они не разделяются другими»[1-49]. Сто лет спустя гипотеза классика полностью подтверждена исследованиями современного бельгийского психолога Б. Римэ́: в среднем три четверти опрошенных женщин и мужчин делились переживаниями с кем-либо из окружающих[1-50]. «Конфидентами» могли, разумеется, стать и коллеги по работе, хотя их совокупность сохраняется не только за счет доверительных разговоров. Старший современник Мак-Дауголла итальянский социолог В. Парето (1848—1923) примерно в те же годы более обстоятельно описал мотивацию «стадности»: «... Чувства зависимости, привязанности, уважения, почтения и страха... составляют необходимое условие для формирования стай животных и для образования человеческих сообществ»[1-51]. По его мнению, подобные нередко иррациональные инстинкты, эмоции и желания являются психологической константой социального поведения, его неизменяемыми «остатками» («residui»), определяющими структуру и динамику общественных объединений, включая способы их осмысления и концептуальной легитимизации. Поблагодарим Парето за весомый вклад в обоснование значимости социальной психологии как самостоятельной области знания о человеке и обществе и подведем итоги обсуждению статуса (от лат. status — положение, состояние) трудового коллектива в жизни советских граждан в середине 80-х гг.

Не повторяя сказанного, они лаконичны: идеология коллективизма на закате советского периода нашей истории испытала несомненное влияние политических, экономических, юридических и иных реалий времени, но рождена ими не была. Коллективизм старше советской власти и не является ее артефактом. Хотелось бы заглянуть в глубокую древность — прародину стадного инстинкта[1-52]. В другой раз. Сейчас попытаемся выяснить, не могли ли источником коллективизма послужить традиции семейного воспитания, унаследованные от дореволюционных предков? Быть может, именно они завещали социалистическим внукам и правнукам просоциальные ценности и архетипы взаимоотношений?

2. Предки: община, приход, артель

«Каждая сельская община представляет собой в России маленькую республику, которая самостоятельно управляет своими внутренними делами, не знает ни личной земельной собственности, ни пролетариата и уже давно довела до степени свершившегося факта часть социалистических утопий; иначе здесь жить не умеют; иначе никогда даже здесь и не жили». Это пассаж из опубликованной в 1847 г. на немецком и французском языках книги немецкого агронома Августа Гакстгаузена (1792—1866), в 1843 г. по высочайшему позволению полгода путешествовавшего по Российской империи, содействуя Министерству государственных имуществ в сборе материалов о крестьянской жизни. Со времени выхода книги, с интересом встреченной просвещенной Россией, за немецким бароном закрепился «титул» первооткрывателя славянской общины. По-русски 1-й том увидел свет в 1869 г. [2-1], но процитированный фрагмент в нем отсутствует. По признанию переводчика, он «выпустил» трактат автора о сенсимонизме и социализме «по его туманности и односторонности»[2-2]. Мы позаимствовали формулировку вестфаладского агронома из эссе А. И. Герцена (1812—1870) «Россия», опубликованного в 1849 г.

Советские учебники истории не без оснований нарекли Герцена основоположником народничества и провозвестником «крестьянского социализма». В открытом письме французскому историку Ж. Мишле «Русский народ и социализм», очерке «О развитии революционных идей в России», других работах он клеймил царящие в общине «унизительную диктатуру рабства», «полное поглощение личности», но надеялся, что коллективная собственность, коллективистские традиции общинной жизни образуют «природное тяготение к социалистическим установлениям» и являются залогом будущего «сельского коммунизма», ячейкой которого послужит облагороженная община. Эта идея, кстати, не чужда и К. Марксу, который в письме к В. Засулич назвал общину «точкой опоры социального возрождения России», если «обеспечить ей нормальные условия свободного развития»[2-3].

Ознакомившись с аргументами Герцена, Н. Г. Чернышевского, письмом Маркса и особенно набросками к нему, радостно уверовали: архаический прототип советского трудового коллектива найден. Это русская земледельческая община — трудовой союз крестьянских семей, на уравнительных началах сообща владеющих землей. Осталось обнаружить «ген коллективизма», и станет понятно, как вериги общих интересов становятся своей ношей, которая «не тянет». Но вломиться в давно открытую Александром Ивановичем и придержанную его последователями «общинную дверь» оказалось много сложнее, чем полагали. Во-первых, прошлое, настоящее и будущее сельской общины с середины XIX века и до наших дней является предметом чрезвычайно многочисленных, до крайности оживленных и нередко взаимоисключающих письменных высказываний. «Ни одному из экономических вопросов так не посчастливилось в нашей литературе, как вопросу о сельской общине. Из крупных и мелких произведений <...> можно бы уже составить изрядную библиотеку. Он явно возбуждает к себе в русском обществе настойчивый, даже страстный интерес. Тем не менее масса посвященных ему трудов до сих пор немного способствовала его выяснению»[2-4]. Сегодня библиотека насчитывает около 4-х тысяч названий[2-5], но диагноз, поставленный 130 лет назад бывшим членом Комиссии по изучению земского и крестьянского хозяйства и крестьянской общины Министерства государственных имуществ К. Ф. Головиным (1843—1913), по-прежнему актуален. «Община была у нас до сих пор предметом сочувствия или вражды, восхваления или порицания несравненно больше, чем фактического анализа»[2-6], — констатировал правоконсервативный публицист в книге, символически озаглавленной «Сельская община в литературе и действительности».

Действительностью в просвещенных кругах того времени именовали статистически обоснованные умозаключения о реальном состоянии крестьянского мира, а не его абстрактной вневременной сущности. К концу XIX — началу XX в. подобных, считавшихся научными, исследований было немало, но сколь же различный экономический, политический и нравственный облик общины они рисовали! Причина тому не только отмеченная мировоззренческая ангажированность, но и многообразие изучаемого социального устройства. До, во время и после отмены крепостного права самоуправляемые сельские сообщества весьма несхожи. Кроме того, как резонно отмечал тот же Головин[2-7], не все внегородские поселения — типичные земледельческие деревни. Их большинство, но и торговые селения у пристаней крупных рек, т. н. дачно-трактирные поселки близ больших городов и у станций железных дорог, села, специализировавшиеся на кустарном промысле, административно также считались общинами. По численности постоянно проживающего и пришлого люда, виду занятий жителей, степени их имущественной дифференциации и зависимости от «мира», общины, стало быть, не однородны. Даже собственно земледельческие деревни не одинаковы: права и способы хозяйствования бывших помещичьих и государственных крестьян отличны. Подворное или общинное владение пахотной землей диктовало разные формы взаимодействия и взаимоотношений в труде и быту. Словом, поиск общинных истоков советского коллективизма сложен не только по причине искажающей реальность пристрастности трактовок деревенской жизни, что во-первых, но и во-вторых, из-за значительного разнообразия социальных институтов, называемых общинами. Тождество вероятности и психологических последствий идентификации крестьян с административно-финансовой «единицей», включающей несколько деревень, и с обозримым кругом односельчан вызывает сомнения. Современные исследования свидетельствуют: идентификация работника с малой функциональной группой, в которой он состоит, как правило, сильнее, чем с организацией, подструктурой которой является эта группа[2-8].

В-третьих, хотя те или иные характеристики социального поведения крестьян упоминают авторы почти всех посвященных общине работ, предметом специального анализа повседневная жизнь деревни становилась исключительно редко. Крестьянская общественная жизнь «дает обширный материал для суждения о народной душе — о господствующих среди крестьян воззрениях, об их понятиях о справедливости, праве, законе, порядке, о способности крестьянина вести общественные дела и устраивать свою личную судьбу», однако «остается вне всяких наблюдений. Она не изучается вовсе»[2-9]. Так в начале XX в. оценил итоги соответствующих исследований общественный деятель и публицист Н. П. Дружинин (1858—1941). Сегодня этот пробел частично восполнен[2-10], но документированная реконструкция социально-психологического облика русской деревни на рубеже XIX—XX вв. пока не проведена. И, добавим, требует времени и компетенций, превосходящих возможности авторов настоящего трактата.

Оснований обойти молчанием дореволюционное прошлое идеологии и практики коллективизма, господствовавших в годы «зрелого» социализма, достаточно. И все же искушению мы не поддались. Не по причине часто цитируемой народнической метафоры об общине как «зародыше социализма». Исторически опровергнутая, она казалась несостоятельной и многим ее современникам. Великорусскую общинную организацию «можно, конечно, стараться подогнать под известные шаблоны того социального строя, к которому многие в нашем обществе почему-то возымели ничем не объяснимую нежность. Но всякую попытку в этом роде ожидает неминуемое фиаско. Сходство между социалистическими идеалами и русскою общиной совершенно мнимое, и если по внешности они отчасти соприкасаются, то дух в них живет совсем различный. <...> Искавшие в ней сходства с коммунистической ассоциацией, к немалому своему огорчению, наталкивались на черствую фигуру мужика-домохозяина, упорно стоящего за свою полосу»[2-11]. С Головиным солидарен А. А. Риттих (1868—1930), один из основных разработчиков и исполнителей столыпинской аграрной реформы, последний министр земледелия Российской империи. Аргументируя понимание общины как административно-финансового института, утвердившегося решениями правительства[2-12], он не отказывает ему в «нравственных началах взаимопомощи»[2-13]. Однако прообразом высшей социальной формы на основе справедливости и равенства община конца XIX в. не была: «Чувство законности, несовместимое с чувством безответственной стадности, совершенно отсутствует. Простейшие человеческие чувства справедливости, жалости, стыда, вопреки поэзии славянофилов и народников, далеко не служат обычным украшением крестьянского быта»[2-14].

Впрочем, как резонно заметил Герцен в статье «О развитии революционных идей в России», «не каждый зародыш достигает зрелости, не все, что живет в душе, осуществляется». Социализм, зародышем которого величали общину народники, мало того что не гарантирован, но и совсем непохож на советскую реальность. Специалисты заверяют[2-15]: термин появился около 1830 г., а в научный оборот его ввел последователь Сен-Симона П. Леру (1797—1871) в работе «Об индивидуализме и социализме» (1834), опубликованной в «Revue Encyclopédique». Социализм в ней представал как коллективистская альтернатива индивидуализму: социальное равенство, братская солидарность, сотрудничество, альтруизм вместо разнузданного эгоизма и конкуренции, разъедающих современное общество. Ни к «научному социализму» из «Манифеста Коммунистической партии» (1848) Маркса и Энгельса, ни к т. н. реальному социализму, утвердившемуся в СССР, эти этические ценности прямого отношения не имели. У деревенской общины, при всем благолепии якобы царящих в ней уравнительных порядков, не было никаких шансов оказаться зародышем или сколь-нибудь значимой ячейкой государства, основанного на диктатуре пролетариата, идейной монополии единственной партии, воплощающей в жизнь его интересы, государства, построенного на всеобщей национализации средств производства и централизованном распределении материальных благ.

«Отдельно стоит вопрос о коллективизации. Конечно, в целом она не была добровольной. Но она оказалась принятой крестьянством в большей степени, нежели отвергнутая его большинством столыпинская реформа. Коллективистский менталитет, воспитывавшийся веками в патриархальной общине, привел к принятию коллективных форм хозяйствования, а колхозы стали не только новой формой организации производства, перевода мелкого крестьянского хозяйства в крупные, но и средством индустриализации деревни»[2-16]. Менталитет или административные репрессии послужили решающим фактором торжества коллективизации — мнения коллег историка А. С. Сенявского неоднозначны[2-17]. «Возможно, когда-то российских крестьян и отличали великодушие, взаимовыручка, общинная солидарность, с такой ностальгией описывавшиеся славянофилами и народниками, хотя, наверное, разумнее будет отнестись к подобным рассказам скептически. Во всяком случае, мало что свидетельствовало об этом в те десять лет, которые последовали за коллективизацией, когда в настроении крестьян, казалось, преобладала смесь возмущения, злобы и апатии»[2-18]. Это Ш. Фицпатрик, пришедшая к выводу, что «коллективный принцип, формально воплощенный в колхозном строе, по-видимому, не находил никакого отклика среди российских крестьян, несмотря на наследие общинного быта. Крестьяне никогда не соглашались с тем, что являются <...> совладельцами колхозной земли и имущества. Они предпочитали изображать себя рабочей силой, которую используют на колхозных полях ради чьей-то выгоды»[2-19].

Хотя крестьянская община не стала прототипическим образцом большевистского проекта социального переустройства, именно она была главным институтом социализации подавляющего большинства первых граждан нового государства. «Человек будущего в России — мужик», — предрек Герцен в упомянутом письме французскому историку. И оказался прав. Согласно переписи населения Российской империи 1897 г. более 77% подданных считали себя крестьянами, проживали же в сельской местности более 85%. По данным сельскохозяйственной и продовольственной переписи 1917 г. 71,9% населения 52 губерний Европейской России, Сибири и Степного края — крестьяне. Вплоть до 1926 г. доля горожан составляла примерно 18%. Деревенское прошлое не могло не повлиять на революционное настоящее советских первопроходцев, а через воспитание детей и внуков транслировалось в будущее. От каких напастей и ошибок могли и хотели предостеречь потомков наши крестьянские предки? На что советовали обратить внимание как на залог благополучия и счастья? Хозяйственные, экономические, эстетические и т. п. наставления оставим на откуп специалистам. Попытаемся понять, какие правила социальной жизни общины были, возможно, предметом «межпоколенческой культурной трансмиссии», как по-ученому именуют сегодня передачу жизненного опыта старшими младшим. Кстати, по упомянутой переписи 1917 г. из 14,6 млн учтенных крестьянских хозяйств 88,1% составляли т. н. приписные, связанные с общиной, не исчезнувшей в одночасье.

Историческая изменчивость и структурное многообразие института общины не дают надежды получить универсальный и в то же время конкретный ответ. И все же рискнем. Дореволюционная общинная библиография насчитывала около трех тысяч книг и статей[2-20]. Насколько удалось понять, полемику общиноведов стимулировали два вопроса. Первый — происхождение общины. Древнейшее естественное следствие народной нравственности или относительно позднее государственное вмешательство? Преодолеем соблазн включиться в дебаты и прислушаемся к резонному комментарию Головина: «Вопрос о происхождении у нас общины, строго говоря, с практической точки зрения совершенно безразличен. Каково бы ни было это происхождение, явилась ли наша община как самородок или как искусственное насаждение, во всяком случае она занимает в нашем быту довольно видное место и имеет уже слишком долгое прошлое»[2-21]. Второй и уже очевидно практически значимый вопрос — агротехническая и экономическая эффективность общинного и подворного землепользования. Напомним вкратце: первое предполагает общность владения пахотной землей и угодьями на уравнительных началах, второе — семейную собственность земельного участка. Общинное землевладение некогда умилило барона Гакстгаузена, назвавшего его одним из «замечательнейших и интереснейших государственных учреждений, какие только существуют в мире», ибо «дети не наследуют в русской общине нищеты своего отца». Приведший этот восторженный отзыв Риттих язвительно парирует: «Рано или поздно настанет такое время, когда при сохранении между всеми членами общины, сколько бы их ни народилось в будущем, права на земельный участок, это право сделается чисто фиктивным по ничтожности того участка земли, который будет доставаться на долю каждого. Кончится ведь тем, что право всех на землю будет равносильно праву умереть с голоду на участке земли, недостаточном для пропитания человека... Общее равенство в отношении прав на землевладение будет равносильно общему равенству всех членов общины перед голодной смертью»[2-22]. Гипербола? Конечно. Хотя с 1860 по 1900 г. население 50 губерний Европейской России возросло с 50,3 до 86,1 млн человек.

Диапазон аргументов за и против включал, разумеется, не только идеализированные или устрашающие образы прошлого и будущего, но и конкретные агро-экономические показатели урожайности, севооборота, технической оснащенности, размера, удаленности и удобренности наделов и т. п. Они неоднократно и всесторонне проанализированы до и частично после Октября. Нередкая запальчивость авторов невольно провоцирует впечатление принципиальных отличий образа жизни в селениях с общинным и подворным землевладением. Интересующие нас ценности и традиции социального поведения, конечно, связаны с правами на землю-кормилицу, но не всецело детерминированы ими. Длительное и вынужденное сосуществование представителей нескольких поколений в фиксированном пространстве деревни и ближайшей округи дает много оснований для формирования общественных взглядов и привычек. Фактор собственности не должен, стало быть, серьезно исказить результаты наших поисков. Кроме того, согласно подробной статистике[2-23], собранной под начало аграрной реформы, в 1905 г. в 46 губерниях Европейской России, исключая казачьи земли, 81,1% общин, 76,1% дворов и 81,7% земли находились в сельских обществах с общинным земледелием; 18,9% общин, 23,9% дворов, 18,3% земли — подворным. В пореформенные годы поземельных общин поубавилось, но их доля доминировала вплоть до революции.

Историк П. Н. Зырянов, подсчетами которого мы воспользовались[2-24], как и ряд его коллег, настойчиво подчеркивают, земельные переделы — не единственный вид жизнедеятельности общины как органа самоуправления. «Подворные и беспередельные общины — это общины, временно или навсегда утратившие свои земельно-распорядительные функции. Однако неимение одних функций не означало отсутствия других. В условиях чересполосицы, когда крестьяне были связаны общими сроками сева и уборки урожая, определение этих сроков зависело от общины. В общинном владении оставались некоторые угодья общего пользования (пастбища, выгоны, иногда леса)»[2-25]. «Ошибочно полагают, что распорядительная власть схода в хозяйственных делах тесно связана с общинным владением. На самом деле эта власть может принадлежать миру при какой угодно форме собственности»[2-26], — итог размышлений Головина.

Ознакомившись с общиноведческими исследованиями, убеждены: именно «мир» — первоисточник архетипических образцов коммунального поведения, доживших благодаря культурной трансмиссии до эпохи зрелого социализма. Непосредственный контакт представителей разных поколений, когда вечно недовольные младшими старшие настойчиво требуют руководствоваться их личным жизненным опытом, — не единственный инструмент передачи взглядов и привычек. Былины, сказки, притчи, пословицы и поговорки, песни, частушки, религиозные, календарные и иные ритуалы и обычаи также являются прямыми и косвенными средствами регламентации поведения, наследуемыми от предшествующих поколений. Впрочем, пока не время обсуждать общие проблемы историогенеза российского менталитета, а также структуры и динамики коллективной памяти[2-27].

Вернемся к «миру» — термину и феномену. «Миром» со стародавних времен крестьяне называли собрание домохозяев, как правило, мужчин, двумя третями голосов решавших важнейшие проблемы жизни деревенской общины, которая впоследствии и сама стала именоваться миром, задругой, обществом[2-28]. Организационно-экономическим основанием действенности «приговоров» мирского схода служили, во-первых, общая собственность на пашни, луга, леса и иные угодья, на равных правах распределяемые между членами общин, во-вторых, круговая порука — фискальная ответственность всех за недоимки каждого. Прислушаемся к современникам. Риттих: община — прообраз высшей социальной формы справедливости и равенства благодаря обобществлению средств, процесса и результатов производства[2-29], она предохраняет слабых крестьян от голода, нищеты и бездомности за счет объединения сил и ресурсов на основе неотчуждаемости земли[2-30]. Головин: круговая порука «на деле применяется весьма редко, если видеть такое применение в продаже имущества одного хозяина для очистки недоимки другого: добровольно, конечно, ни один мужик не уплатит за соседа. Но в смысле угрозы, как некий дамоклов меч, круговая порука постоянно висит над имуществом каждого исправного домохозяина; она побуждает мир пользоваться дарованным ему правом отнимать у недоимщика часть его земли... или даже вовсе лишать его надела. Благодаря ей, и ей одной, мир имеет право вмешиваться в хозяйство односельчанина»[2-31].

Константин Федорович, полагаем, несколько переоценил значение круговой поруки как решающего фактора общинной жизни. Ее отмена высочайшим повелением 12 марта 1903 г., возложившим ответственность за уплату сборов на каждого отдельного домохозяина, радикальных изменений статуса схода как органа регуляции крестьянского труда и быта не вызвала. Упразднение угрозы лишиться имущества за долги соседа, естественно, сказалось на стратегии сбора налогов, но это лишь одна из функций общины и мира.

Определив последний как «ответственное перед государством коллективное лицо»[2-32], Головин, возможно, счел ее главной. И, видимо, не он один. «Крепостная зависимость от помещиков сменилась кабальной зависимостью от фиска. Назначением крестьянина стало — служить податным животным»[2-33], — метко заметил историк и экономист Б. Б. Веселовский (1880—1954). Согласимся на мгновение с этой в то время молчаливо разделяемой многими саркастической оценкой. Подобная миссия предполагает трудоспособность, а следовательно, прокорм рабочей силы. По данным обстоятельного исследования экономиста-аграрника К. Р. Качоровского (1870 — после 1937), 65 миллионов человек в начале XX в. жили и работали в общинах, сообща владеющих землей, на равных правах предоставляемой в пользование крестьянам[2-34]. Поскольку «общинная земля кормит три четверти нашего крестьянства»[2-35], именно практика ее уравнительных переделов учеником и последователем Качоровского П. Вениаминовым (П. Г. Архангельским) названа «душой» общины[2-36]. Общины, где уравнительное землепользование в какой-либо форме («по душам», «по едокам», по числу рабочих рук в семье и пр.) регулярно практикуется, актор окрестил «живыми». По данным земских переписей 1897—1902 гг., в 35 губерниях Европейской России, где были обследованы почти 74 тысячи общин (3582780 семей, до 22 млн человек) «живых» оказалось 64%, проживало же в них 75% семей, обрабатывавших 83% земли, находящейся в общинном владении[2-37]. В целом на рубеже XIX—XX вв. беспередельное пользование мирской землей осталось лишь в 12% общин, в 86% установились и окрепли уравнительные порядки, причем 19% из них избрали принцип «по едокам»[2-38].

Экономические последствия переделов — вне наших интересов и компетенции, квалификация же их как «души» общины заслуживает психологического комментария. Но прежде любопытный факт в ответ на вопрос: «Набираются ли две трети голосов из тех крестьян, которым передел выгоден, так как приносит прирезку земли?»[2-39] Голосование по переделу в 32 общинах (6590 хозяев) Острогожского уезда Воронежской губернии: «за» — 4924 голоса (75%), «против» — 25%. А теперь самое интересное: 72% голосов «за» принадлежали крестьянам, получавшим выгоду, 5% — тем, кому он был ни в убыток, ни в прибыль, оставшиеся же 23% подали те, которым он был в убыток[2-40]. «При каждом переделе от одной трети до одной четверти крестьян голосуют за него не для того, чтобы получить прибавку земли, соглашаются на него вопреки своей хозяйственной выгоде»[2-41]. Почему же? Автор называет два резона: «Крестьяне стоят за общинное владение <...> потому, что оно полезно для будущих поколений и справедливо»[2-42]. В поддержку — мнение крестьянина Ярославской губернии: «К подворному владению желают перейти лишь те, которые только себе желают, а до других им дела нет. По-моему же, совершенно невозможно, потому что у одних будет густо, у других пусто, а у третьих ничего. Имея отдельную собственность, всякий должен ее охранять от соседа; и затем некоторые семьи уменьшатся, а некоторые увеличатся; одних делать счастливыми, других несчастными; и вечные скандалы. Я нахожу это совершенно невозможным, всматриваясь в будущее»[2-43].

Комментария заслуживают не сами по себе бесхитростные, хотя и не без морализации, рассуждения деревенского жителя начала XX в., а породившая их старинная идея об имущественном равенстве как залоге психологической гармонии взаимоотношений собственников. По заверению Аристотеля[2-44], первым предложил сделать земельную собственность граждан равновеликой Фалей — политический деятель родом из Халкедона на Боспоре Фракийском, живший до Платона и Аристотеля. Согласно историкам античности, «попытка осуществить это предложение была предпринята в Херсонесе Таврическом ок. 375—350 гг. до н. э.»[2-45] и, возможно, поспособствовала процветанию города в конце IV в. до н. э., завершившегося спустя несколько десятилетий по ряду объективных причин, в том числе — узости аграрной базы, не отвечавшей запросам растущего населения[2-46]. Рекомендованные Фалеем манипуляции с приданым (богатые дают, но не получают, бедные получают, но не дают) если и были реализованы, внутренней социальной смуты предотвратить не смогли. Называя имущественное равенство «до некоторой степени полезным во взаимных отношениях граждан»[2-47], Аристотель полагает: решающего значения оно не имеет, поскольку не выравнивает человеческих вожделений: «Вожделения людей по природе беспредельны, а в удовлетворении этих вожделений и проходит жизнь большинства людей»[2-48]. «Кроме того, — резонно замечает философ, — люди вступают в распри не только вследствие имущественного неравенства, но и вследствие неравенства в получаемых почестях»[2-49]. Добавим: и по многим иным поводам.

Вопреки славянофильской мифологии земельные переделы не обеспечивали имущественное равенство домохозяев. Дифференциация в сфере земледельческого хозяйства, социальная стратификация, классовое расслоение крестьянства отмечались не только леворадикальными авторами[2-50]. Иными словами, в общине бок о бок соседствовали зажиточные, середняцкие и бедняцкие дворы, причем обитатели последних нередко служили батраками у состоятельных односельчан[2-51]. В конце XIX в. в 50 губерниях Европейской России отходничеством — постоянной или сезонной работой по найму вне собственного земельного хозяйства — было занято более 7% сельского населения[2-52]. Частично это был кустарный промысел, в том числе артельный; частично — участие в строительных и дорожных работах в качестве чернорабочих; частично — работа на фабриках и заводах близлежащих городов. Однако большинство (67,4%) тех, кто указал работу по найму как основное занятие, являлись батраками — сельскохозяйственными рабочими, «деревенским пролетариатом», как называл их В. И. Ленин. В 1913 г. накануне войны в целом по России его численность составляла примерно 4,5 млн человек[2-53].

В современной литературе пролетарскими иногда называют хозяйства, где нет рабочего скота. «По данным военно-конской переписи 1812 г. в Европейской России они составляли 31,6%. Хозяйств, имевших одну лошадь, насчитывалось 32,4%, сельскохозяйственное производство могли поддерживать при этом в основном крестьяне нечерноземной полосы, а в Черноземье требовалось на обработку того же количества земли как минимум две лошади. Поэтому эта категория крестьянства была беднейшей. 2—3 лошади имело 29,7% крестьян, входивших в группу среднего крестьянства»[2-54]. По сведениям из того же источника к 1917 г. 11,4% деревенских дворов Европейской России являлись безземельными, 18,4% — беспосевными, 34,6% — безлошадными[2-55].

Материальное неравенство, аккуратно названное Б. Н. Книповичем (1890—1924) дифференцированностью, — повседневная реальность деревенского быта, не корректируемая приговорами сходов. Они гарантировали лишь равенство прав пользования коллективной собственностью общины. Не более. Была ли эта собственность объектом всеобщей заботы, объединяющей крестьян? Чем-то «нашим», требующим сотрудничества и определяющим сплоченность односельчан? Или ее ценность продиктована прежде всего надеждой на использование в личных целях? «К тому, что составляет предмет владения очень большого числа людей, прилагается наименьшая забота. Люди заботятся всего более о том, что принадлежит лично им; менее заботятся они о том, что является общим, или заботятся в той мере, в какой это касается каждого. Помимо всего прочего, люди проявляют небрежность в расчете на заботу со стороны другого»[2-56], — так Аристотель оценил отношение древних греков к «коллективному добру». «... Те, которые чем-либо владеют и пользуются сообща, ссорятся друг с другом гораздо больше тех, которые имеют частную собственность»[2-57], — интегративный потенциал общности имущества вызывал у философа большие сомнения. Похоже, их разделяют и многие отечественные общиноведы. О чем речь?

Хозяйственные решения деревенского схода в основном регламентировали место, время и содержание работы отдельных домовладений. Большинством голосов «сход решает, где будет луг, где выгон, где пашня, на сколько полей разделять общинную землю; тот же сход постановляет, какой именно хлеб и где сеять, когда начинать покос, сев, жатву и другие работы, к какому сроку должна быть снята трава с луга и хлеб с поля»[2-58]. Предписывались способ обработки земли, например, возможность использовать сенокосилки, количество дней распашки целинных земель, нормы унавоживания наделов, правила пастьбы скота, рубки леса и т. п. [2-59] Надзор за исполнением подобных решений осуществлялся специальными уполномоченными — «полевыми сторожами» с последующим поощрением рачительных и наказанием нерадивых. Запрет нарушать постановления схода распространялся и на хозяйственные дела, требующие совместных усилий общинников: строительство церквей, школ, библиотек, дорог и мостов, плотин, изгородей, осушение полей и лугов, расчистка леса под пахоту, пополнение хлебозапасных магазинов на случай неурожая и других бедствий. Насколько охотно и дружно исполнялись такие дела?

Непосредственный подворный опрос крестьян-домохозяев 5500 селений Московской губернии, проведенный в конце 70-х гг. XIX в. статистиком В. И. Орловым с сотрудниками, привел скрупулезного автора к выводу, что «общей обработки земли, общего скота, общих земледельческих орудий, общих семян, общей жатвы и т. п. не встречается в общинах Московской губернии»[2-60]. Десятилетие спустя, сославшись на привлекшее всеобщее внимание исследование Орлова, неразвитость коллективных форм крестьянского труда отметил Головин[2-61]. Причина, на его взгляд, в том, что «каждый мужик боится переработать, боится, как бы из-за своего усердия он не исполнил часть дела за своего ленивого соседа. Общая артельная работа имела бы, таким образом, несомненным последствием понижение успешности труда до уровня наихудших работников»[2-62]. Возможно, Головин был наслышан о результатах начатых в 1883 г. исследований французского инженера-агротехника Макса Рингельманна, установившего, что тягловая сила мужчин заметно уменьшается с увеличением количества лиц, одновременно тянущих канат. Так, каждый из 5 участников прикладывал на 30% меньше усилий, чем в одиночку, каждый из 8 — на 49%[2-63].

Эта тенденция, названная впоследствии эффектом Рингельманна или социальной леностью, объясняется, в частности, и упомянутым Головиным снижением индивидуальной ответственности при решении коллективных задач, позволяющих затеряться в общей массе[2-64].

Не все противники общинного землевладения отрицали наличие «каких-нибудь признаков развития артельного начала если не в целом хозяйстве, то по крайней мере в некоторых его отраслях», каковые, по Головину, «при всем старании не отыскиваются»[2-65]. Пятнадцатью годами после Головина Риттих, например, констатировал: «На почве общинных интересов возникает иногда кооперативный труд, в особенности по уборке сена. Отмечено также унавоживание полей на артельных началах; распространено общинно-артельное устройство прудов, осушение заболотей, постройка изгородей, общих гумен, овинов, мельниц, покупка машин, племенного скота и т. д.»[2-66]. Разнобой приведенных оценок обусловлен, возможно, терминологическими причинами. Как отмечают современные знатоки досоветской крестьянской жизни, называвшиеся складничеством, супрягами, артелями, товариществами, «объединения для совместного владения на паях землёй, рабочим скотом, овинами, мельницами, пасеками или для организации некоторых видов промыслов существовали у русских крестьян издавна», но лишь в конце XIX в. стали именоваться кооперацией[2-67]. «По ориентировочным подсчетам, — сказано в процитированной работе, — накануне Первой мировой войны 82,5% деревенского населения России участвовало в тех или иных формах кооперации»[2-68]. В качестве примеров приводятся артели по использованию лошадей и содержанию почтовых станций, обработке овчин, рубке и заготовке леса, рытью арыков, обустройству пасек. Поскольку слово «артель» известно в русском языке с начала XVI в. [2-69], а обозначаемое им явление — основанный на круговой поруке добровольный союз нескольких лиц, совместно преследующих хозяйственные цели, — много древнее, перечень артельных занятий крестьян можно дополнить. Так трудились бурлаки, каменщики, плотники, кузнецы, бортники, охотники, рыбаки, все те, чьи служения и работы «несоразмерны силам одного человека», как прописано в Уставе о цехах 1799 г.

Опыт таких неподвластных одиночке коллективных работ у крестьян, естественно, был, и немалый. По подсчетам экономиста А. А. Рыбникова, перед Первой мировой войной в мелкой сельской промышленности, т. е. ремесленно-кустарном производстве, в том числе семейном, было занято порядка четырех миллионов человек, что составляло половину всех рабочих 1913 г.[2-70]. Согласно другому авторитетному источнику, после падения самодержавия в России существовало 63 тыс. кооперативов с 24,4 млн членов, 80% кооперативов обслуживало сельское население[2-71]. Вопрос не о навыках сотрудничества и кооперации крестьянства. Важно понять, служила ли основой их развития или объектом применения коллективная собственность селян? Одним из требующих солидарности дел были т. н. общественные запашки — совместное возделывание особых полос пашни, урожай с которых шел в хлебозапасные магазины на случай недорода либо продавался для удовлетворения каких-либо общих мирских потребностей. Как ни странно, это поддержанное властями благое общее дело не пользовалось крестьянской благосклонностью и даже натыкалось на саботаж. По оценке историка П. Н. Зырянова, «явно неудачные опыты с «общественными запашками» свидетельствовали о том, что община не испытывала внутренней потребности перейти от обобществления земли к обобществлению земледельческого труда. Всякие такие попытки навязывались крестьянам извне и встречали сопротивление с их стороны. Совместное выкашивание лугов в некоторых обществах, по-видимому, было исключением»[2-72].

Гипотеза о неприятии внешнего давления как причине саботажа общественных запашек правдоподобна. Организованные по собственной инициативе совместная противоправная запашка помещичьих земель, закос не принадлежащих общине лугов, порубка барского леса, бойкоты и забастовки сопротивления в крестьянской среде не встречали. «Забастовки крестьян обычно проходили очень дружно, никто не осмеливался нарушить общественный приговор»[2-73]. Не осмеливался и, возможно, не намеревался этого делать. Борьба с внешним врагом-эксплуататором привлекательнее поисков внутреннего блага. Однако правительственный прессинг и угроза репрессий провоцировали не только бунты, но и покорность. Отнюдь не все предписания встречались общинниками в штыки. Не кроются ли за саботажем не столь уж обременительных общественных запашек чуть более глубокие мотивы, чем нежелание подчиняться? Порассуждаем. Подавляющее большинство крестьян к общине принадлежали по рождению. По рождению же они становились совладельцами-сопользователями неотчуждаемой совместной собственности, которая до высочайшего указа 9 ноября 1906 г. не подлежала разделу. Иными словами, собственность общины не была многотрудным и долгожданным боевым трофеем, требующим неусыпной скоординированной защиты и поклонения. Будучи для крестьян начала прошлого века оплаченной предшествующими поколениями данностью, она, по-видимому, не являлась и не воспринималась как объединяющая непреходящая ценность. В противном случае массовый выход из общин вследствие столыпинских реформ не случился бы. Цифры разнятся. По одной из компетентных оценок[2-74], к 1 мая 1915 г. 1949131 хозяйство укрепилось в личную собственность, за 1907—1914 гг. из общины вышло примерно 31,8% домохозяев по отношению к численности 1905 г. [2-75], при этом около четверти перешедшей в личную собственность земли было продано почти половиной покинувших общину крестьян[2-76].

В вышедшей в 1892 г. «Крестьянской общине» народник и «экономический романтик», как его называли, В. П. Воронцов (1847-1918) писал: причину предпочтения общинного землевладения нужно искать не во внешних условиях, «а в чувствах и мыслях массы, в слабом развитии чувства личной собственности, в готовности крестьянина, ради общей выгоды, поступиться личным интересом, в предпочтении социальных средств обеспечения своего благосостояния индивидуальным»[2-77]. Год спустя в работе «Наши направления» он вновь возвращается к той же мысли: общинная форма жизни «способствует образованию психического типа с задатками высоких альтруистических черт. Непосредственное участие всех членов общества в разрешении множества весьма существенных для интересов каждого мирских дел — причем в народе замечается стремление разрешать спорные вопросы не путем образования в пользу известного мнения достаточного большинства, а, по возможности, примирением требований всех заинтересованных лиц, — служит прекрасным воспитательным средством для развития способности к солидарной деятельности. Совокупным влиянием перечисленных обстоятельств в русском народе создается психологически подготовленная почва не для стадных действий под руководством вожака, а для самостоятельного социального творчества путем работы коллективной мысли, каковое обстоятельство обеспечивает практичность, оригинальность и разносторонность результатов этого творчества, а, следовательно, и возможность развития в будущем высоких социально-бытовых форм»[2-78].

Патетическая публицистика, выдающая желаемое за действительное? Да — когда речь идет о забвении личных интересов в угоду общей выгоде: альтруизм и самопожертвование в обыденных обстоятельствах уступают эгоизму и инстинкту самосохранения. Нет — когда постулируется предпочтение социальных средств обеспечения личного благополучия индивидуальным. Здесь сторонником Воронцова становится даже такой «недоброжелатель» общинного землевладения, как Риттих. При сомнительной социально-экономической эффективности общины демонстрируют «высокие нравственные начала взаимопомощи: маломощным, женским семьям дают землю, освобождая от повинностей, которые мир принимает на себя, снимают подати и с погорельцев или пострадавших от падежа скота. Отмечены случаи организованной помощи больным и маломощным: мир наряжает вывозить навоз на их полосы, помогать им при уборке хлеба. Часто это делается совершенно добровольно «для ради Христа»: косцы или жнецы, оканчивая свои полосы, идут помогать тем, кто задержался в работе «по маломочности», зарегистрированы весьма разнообразные виды такой «помочи»[2-79]. Их обстоятельный обзор выполнен историком и этнографом М. М. Громыко[2-80]. Не обошли вниманием феноменологию деревенской взаимопомощи и другие авторы[2-81].

Судя по описаниям, «помогающее поведение», как сегодня его называют социальные психологи, — характерная черта дореволюционного крестьянского труда и быта. Из современников в распространенности «помочи» открыто сомневался разве что Головин: «Мы решительно недоумеваем, из-за чего некоторые публицисты приходят в восторг по ее поводу. Все, что мы узнаем об этом якобы живом проявлении общинной солидарности, напротив, показывает его крайне мизерные размеры»[2-82]. Поскольку количественной оценке масштаб взаимопомощи не подвергался, этим мнением, полагаем, можно пренебречь. Тем более, вернувшись к теме в конце книги, автор признает, совместная жизнь «связывает мелких хозяев общими нуждами и выгодами, сдерживает эгоистические инстинкты и обеспечивает помощь слабым, то есть вдовам, сиротам, больным, увечным и старикам. Другими словами, мир представляется какою-то богадельней»[2-83].

Заведением для призора дряхлых и неисцелимых нищих — так, по В. И. Далю, в то время толковали «богадельню» — община, разумеется, не была. Но опеку над своими членами выполняла исправно. Более того, она возникла и просуществовала так долго именно потому, что обеспечивала не просто порядок, но и сохранность жизни попавших в беду соплеменников. Мир не «представлялся» Божиим домом — приютом, он был им. Для своих. «Самое главное в обществе, — точно подметил историк русского языка и культуры В. В. Колесов, — общность миросозерцания, культуры, того неуловимого духа свойственности, который определяется важным словом свои. <...> Svojь — ключевой термин всякого общества: он определяет и характер собственности в этом обществе (тот же корень слова), и характер принадлежности человека к собственной, т. е. к своей родной среде. Такого же смысла и слово общий, от него славянофилы образовали термин община. По исконному смыслу корня *obьtjь — «круглый»: общим для всех является всё, что лежит вокруг. Община — это свой круг, свои»[2-84]. Семантика круга присутствует и в слове «группа»[2-85], древнеславянское «племя» уважаемые этимологи возводят к «быть полным»[2-86].

Притяжательное местоимение «свой» («свои») имплицитно включает позитивно окрашенную пространственную категоризацию окружающих людей на основе родства и тесной связи с ними[2-87]. «Свойство» — отношения супругов с кровными родственниками друг друга и между ними самими. Став «свояками», люди магически перестают быть «иными», «чужими» и на какое-то время превращаются в «Мы». «Не свой», «другой» — находящийся вовне близкого круга, привычного, безопасного, родного. «Чужой» — «тот, кто приходит извне»[2-88].

Свое/не свое (иное, чужое) лингвист О. Н. Трубачев называет «универсальной культурной дихотомией»[2-89], подчеркивая: фундаментальная архаичность *svojь сочетается с «редкостной неугасающей активностью и живыми связями с категориями самосознания и мировоззрения славян как древнего, так и нового времени»[2-90]. Психологическая реалистичность этого вывода подтверждается эмпирически: взаимо- и самокатегоризация на основе названной дихотомии поныне является важным фактором субъективного благополучия российских граждан[2-91]. Однако вспомним о традиции «помочи» в дореволюционной общине: ее ареал замкнут кругом односельчан, своих по месту и образу жизни, по судьбе. На посторонних благотворительность не распространяется. Редкие исключения — ходоки по святым местам, удостаивавшиеся еды и ночлега, да арестанты, одариваемые на Пасху. Обман пришлого «чужака», если он не богомолец и не калека, преступлением не считался.

«Свои» как объекты помощи не были равноценны: охотнее поддерживали попавших в беду родственников, близких соседей, давно знакомых, увечных, малолетних сирот, «старых дряхлых бобылей», вдов. Словом, родных и явно обездоленных. И все же «табели о рангах» для проявления соучастия не существовало. В чрезвычайной ситуации — пожар, засуха, утрата кормильца, болезнь, падеж скота и т. п. — на действенное сострадание мог рассчитывать любой член общины. Пожар помогали тушить и бедным, и богатым, и не только потому, что огонь грозил перекинуться на собственные постройки. Почему же? Достоверными сведениями о мотивации крестьянской взаимопомощи мы не располагаем. Гипотетически можно вспомнить о свойственной людям способности сострадать потерпевшим бедствие, рождающей инстинктивное желание, а иногда и деяние помощи, избавляющих другого, а тем самым и себя самого от тягостных переживаний. Установлено, например: дети на втором году жизни по собственной инициативе утешают расстроенного незнакомого человека[2-92]. И это далеко не единственное научное свидетельство детской отзывчивости[2-93]. Ее разновидности — эмпатию, эмоциональный резонанс, сострадание, альтруизм, героизм, самопожертвование — настойчиво и небезуспешно психологи пытаются обнаружить и у взрослых[2-94].

Наряду с довольно эгоистичным намерением облегчить участь другого, дабы освободиться от спонтанно возникшего, но спровоцировавшего эмпатическую усталость сострадания, среди мотивов помощи, согласно Полу Экману, можно обнаружить столь же эгоистическое удовольствие от попыток ее оказать, причем вне зависимости от их успешности[2-95]. Оно, полагает автор, сродни испытываемому от музыки, комплимента, решения трудной задачи и им подобных гедонистических удовольствий. Поскольку же «любого рода удовольствие мотивирует повторение действия, вызывающего данное чувство»[2-96], «радость сострадания», как именует Экман, может быть мотиватором его самого. Закрадывается подозрение: не потому ли «помощник» радуется, что его миновала «чаша сия»? А может, источник удовольствия — обретение навыков, позволяющих справиться с несчастьем самому? Еще одной причиной деятельного сострадания традиционно считают стремление заслужить восхищение или как минимум похвалу реальных или воображаемых значимых лиц, от себя самого до Господа. Демонстрация окружающим и себе способности нечто сделать, добиться результата, обладающего моральной ценностью, — весомый стимул человеческой активности[2-97].

Снять груз с души, заболевшей несчастьем ближнего. Получить удовольствие от усилий избавить его от напастей. Укрепить самооценку за счет признания своих просоциальных достижений окружающими. За этими мотивами отчетливо проглядывает стремление восстановить субъективное благополучие[2-98], нарушенное благодаря непроизвольному эмоциональному резонансу с бедственным состоянием потерпевшего. Могли ли подобные способы избежать травматических последствий участия в преодолении перипетий чьих-то судеб использоваться помогающими друг другу общинниками? Несомненно: инстинкт самосохранения — универсальная константа. Можно ли совокупностью сопровождающих помощь индивидуальных переживаний объяснить исстари заведенный и ставший традицией порядок крестьянской взаимоподдержки в труде и в быту? Сомнительно по ряду причин. Главная: «помочи» — не персональная благотворительность жалостливых или богатых, а норма жизни общины, обязательная для всех. Инициатива принадлежала родственникам или соседям односельчан, попавших в трудное положение, участие же остальных в его разрешении было настолько само собой разумеющимся, что лишь в редких случаях предварялось «приговором» схода.

Общинную взаимовыручку адекватнее охарактеризовать не как «сострадание», отсылающее к внутреннему миру свидетелей трагического происшествия, а как особую «племенную мораль»[2-99], где забота о других — инструмент выживания группы и не предполагает слезливой прелюдии. Джошуа Грин, у которого мы позаимствовали «племенную мораль», аргументированно доказывает: обуздывающие природный эгоизм нормы сотрудничества возникли и утвердились на протяжении поколений не потому, что «привлекательны», а потому, что гарантировали стабильность жизнедеятельности сообщества в критических условиях. Взаимоподдержка и взаимозащита, именуемые «взаимным альтруизмом»[2-100], — продукт эволюции, не исключающий эмоциональную привязанность членов «стаи», но ею не детерминированный. Чувства сопровождают и иногда вдохновляют кооперацию, хотя не исключено и обратное, но не порождают ее. Мы становится важнее Я благодаря историческому опыту выживания группы, продемонстрировавшему эффективность единства в преодолении невзгод. Жизненный опыт — главный индикатор прогноза и межличностной кооперации. «Если в прошлом мы много раз успешно сотрудничали с кем-либо, велика вероятность аналогичных отношений в будущем. Кооперация автоматически воспроизводится благодаря психологической программе, побуждающей заботиться о тех, с кем мы всегда сотрудничаем. Такую программу можно называть дружбой»[2-101].