Колымские_рассказы

— Пойдем на колокольню, звонить в набат, — предлагает Бинский.

— Нет, это старо. В прошлом году Шиллер звонил в набат. И даже ни одна собака не вышла на звон.

— Идем к магазинам сменять часовых, — решительно предлагает Бинский.

— Зачем? — спрашиваю я с минутным удивлением.

— А зачем их ставят? — кричит Бинский. — В такую ночь… Кто украдет?

Действительно, на Колыме никто не украдет. Разве смотритель только. Но он крадет днем, а не ночью, и расписывает по книгам.

— В такую ночь, — повторяет Бинский значительно, — все пьют, пируют, а они мерзнут. Пошлем их домой. Мы станем на часах, мы, го-су-дар-ствен-ные пре-сту-пни-ки…

— Идем!

Он заражает меня своим мрачным энтузиазмом.

— Идем, ура!

— Allons, enfants de la patrie…

Бинский надувает щеки и выдувает марш.

Мы стараемся итти в ногу, хотя это и трудно.

Магазины в трех шагах за первым углом. Там сложена казачья мука и казенная соль. И два поста, спереди и сзади. Вот старая школа и городские весы. Ну-ка, кого они поставили мерзнуть в эту пьяную ночь?..

Перед дверью стоит мальчик-с-пальчик, в большом тулупе, с большущей берданкой в руках. Это Лучка Гусенок, самый маленький казак на всей Колыме и самый безответный. Ему двадцать пять лет, но бороды у него нет. Его красный носик наивно выглядывает из-под мехового капора.

— Лучка, ступай домой, — говорит басом Бинский.

Лучка склоняет головку набок и отвечает тоненьким, сюсюкающим голоском:

— А вы бы сами шйи, Айександр Яковйевич!..

Бинский радостно смеется и с высоты своих двенадцати вершков протягивает руку над головою Лучки, снимает с него капор и ласково гладит его до темени, потом опускает капор.

— А где другой? — говорю я озабоченно.

Мы обходим амбары и подходим к другому часовому. Мы знаем наперед, что это старик Луковцев. Он нанимается стоять за других в очередь и не в очередь. Можно сказать, что это бессменный часовой всей колымской законности.

Вот он стоит на своем месте, в оленьем балахоне, с ружьем в руках.

— Здравствуй, старик! — приветствует его Бинский.

Но это другое лицо. Бинский делает шаг вперед и сердито плюет в сторону:

— Тьфу, баба!

Это не старик, а старуха, старая Луковчиха. Бессменный часовой зашел погреться домой, а вместо него под ружье встала его верная супруга. Ибо казенный пост не должен оставаться пустым ни одной минуты.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — плюет Бинский. — Баба, баба, баба!..

— Идем назад.

Мы повернули обратно. Бинский почему-то пылает гневом. Он останавливается посреди дороги и произносит грозные речи, авансом нарушает все статьи новейшего закона, 126-ю и 128-ю и 1-й, 2-й и 3-й пункты 129-й статьи.

— Где исправник? — спрашивает он в заключение. — Подать сюда исправника!

Никто не откликается.

— Пойдем, поищем, — предлагаю я скромно.

Здание полиции и вместе с тем квартира исправника находится по ту сторону улицы, как раз против нашей избы. Там тоже, должно быть, идет пир горой. Из труб поднимается дым. И сквозь снежные льдины окон мерцает огонь и перебегают смутные человеческие тени.

— Идем туда!..

Ворота открыты настежь, во дворе люди. На ступеньке крыльца скорчился Сергушка, исправничий драбант, он что-то жует и вертит жестяную форму, — должно быть, делает мороженое. Кухарка Палага перетряхает в решете мерзлые ягоды со снегом.

И дверь открыта. Оттуда тянется струею тонкий пар. Должно быть, внутри слишком жарко.

Мы входим в сени, потом в горницу.

Бинский щурится от света, но вопрошает попрежнему грозно:

— Где исправник?

— Здравствуйте, — отвечают нам хором двадцать голосов. — Пожалуйте, гости дорогие.

Все встают с мест и обступают нас.

— Мы послать хотели за вами, — повторяют они наперерыв.

Бинский обводит их глазами, и лицо его смягчается. На кого тут сердиться? Все это наши соседи, близкие знакомые.

Вот почтеннейший исправник Шпарзин, Владимир Петрович. В трезвом виде мухи не обидит. А в пьяном виде чистейший сахар и даже часто плачет от избытка чувств. Он подскочил к Бинскому и трясет за руку, и нос его лоснится от умиления.

Он, правда, злостный взяточник и проигрывает в карты купцам не только казенные деньги, но также и соль и муку. А когда проиграется вдрызг, посылает казаков отобрать у счастливых партнеров казенные продукты.

Казаки заодно, пожалуй, захватят и собственный купеческий запас. Но это — в местных нравах и входит как бы в правила игры.

Если выиграл у вышнего начальства, сумей поскорее запрятать. Тогда не отнимут.

Вот Ваньковский, помощник исправника. Его рыбная избушка стоит на заимке рядом с нашей, и во время промысла мы состязаемся — кто больше наловит. Вот отец Александр, безносый священник, безносый и гундосый. Он уже два раза горел от пьянства, но его оттирали снегом. Вот Сашка Судковский и вдова Елисанова, они живут в гражданской любви и, когда играют в карты с чужими людьми, подают друг другу сигналы пальцами. Высунут средний палец, и это значит — туз козырей, а указательный — король, безымянный — дама. Если их поймают, то слегка обругают, и игра продолжается дальше. Вот Соловьев — торговец; у него плоский череп и веселые глазки, а вместо носа широкая черная дырка. И кажется, что сквозь эту дырку можно насыпать внутрь черепа мерку зерна или фунтов пять дроби. Он танцор и балагур, дамский любезник и душа общества. Вот две дамы, две попадьи, — одна попадья Кириллиха, а другая Гаврилиха.

А вот девицы.

Дука-Беленькая. О ней парни сложили игривую песню:

Ай, Дука, Дукашок, Дука, сахарный душок!

Вот Монька, поповская дочь. О ней сложили иную песню, не сладкую, а терпкую, как черная ягода сиха:

От соленой рыбы вонько, У поповских дочи Монька. Она ходит колесом, Продает парням весом…

Вот Нимфодора, а прозвище такое, что и написать нельзя… Чичирка, Анюрка Черная…

Они обступили нас. Мы для них — дорогие, желанные гости. Девицы льнут к Бинскому.

Закуска, спирт. Ужин, еще спирт. Все наспиртовались.

Прекрасные глаза Бинского заволоклись легким туманом.

Полночь бьет.

— С новым годом, с новым счастьем, с новым весельем… Ура!

Сергушка выбегает на улицу и стреляет из ружья.

— Ура!..

Бинский саркастически улыбается.

— Давайте хороводы играть, — предлагают девицы.

Ибо на Колыме летом некогда играть хороводы, надо работать, даже в праздник. И хороводы играют зимою, ночью, в закрытой избе.

Мужчины становятся по левую сторону, а женщины — по правую.

Дука-Беленькая выходит вперед и, посматривая на Бинского, спрашивает своим сладким «сахарным душком»:

Бояра, вы зачем пришли? Молодые, вы зачем пришли?..

Бинский молчит. Владимир Петрович слегка подталкивает его в плечо, но Бинский упорствует.

Соловьев выскакивает вперед и отвечает веселой скороговоркой:

Княгини, мы пришли невест смотреть, Молодые, мы пришли невест смотреть.

Хоровод развертывается. За каждым коленом мы обнимаемся и целуемся, мужчины и женщины попарно.

Время идет. Мы разыгрываем Перепелку, Вьюна, Голубя, Вен-венок, все эти прекрасные хороводные игры, которые на коренной Руси давно исчезли, а в этом диком углу еще сохранились во всем цвету, как будто замороженные в снегах. Поцелуи не прерываются. Девицы поют:

Кинуся, брошуся милу другу на руки, Поцелую, обойму, надеждушкой назову…

Бинский вышел из круга. Он сел на лавку и опустил голову на грудь.

— Что с тобой, Саша?

Он плачет горькими слезами, всхлипывает, как ребенок.

— О чем ты плачешь?

— Домой хочу…

Заплетайся, труба золотая, —

поют девицы, —

Завивайся, камка хрущатая. Сера мала уточка потопила детушек, Что во пади, во паводе, что во меде сахарныем…

— Саша, полно тебе! Ну, пойдем домой!..

Но Бинский толкает меня в грудь.

— Пошел к чорту с твоим проклятым колымским домом… Я хочу туда!..

Он вскакивает и запевает сразу, во весь голос:

Россия, Россия, прекрасная страна…

Глаза его блистают ярче прежнего. Он круто обрывает песню и надувает щеки и снова выдувает прежний бравурный марш:

 Allons, enfants de la patrie…

Все подхватывают дружно и в тон. Ибо поречане певучи и переимчивы. И уже давно мы переняли ихние песни, а они — наши. Они знают также и слова, конечно, русские. Но Бинский почему-то упорно поет по-французски. И в открытые двери катится стройный напев, и громче всех раздается его глубокий, бархатный голос:

Contre nous de la tyrannie L'etendart sanglant est levé…

Собаки откликаются вдали. Пьяная ночь…

Любань, 1906 г.

На каникулах

— Марья Николаевна, неужели никто из нас не имеет права на личное счастье?

Разговор происходил в лодке, плывшей вниз по течению, посредине большой реки. Говоривший гребец, чтобы задать свой вопрос, выпустил на минуту из рук короткие ручки неуклюжих весел, как будто ему необходимо было сосредоточить всю энергию в своих словах. Он даже немного приподнялся на скамье, возбужденно заглядывая в лицо собеседнице.

На корме, в узком углу сходящихся набоев, сидела молодая девушка. Она сидела праздно, и кормовое весло лежало перед нею поперек лодки. Она примостилась внизу, положив дощечку сиденья на внутренние выступы днища, и небрежно откинулась назад, опираясь спиной о деревянную иглу, продетую сквозь верхние доски лодки. Глаза ее лениво и несколько устало смотрели вперед, обнимая в одно время и гребца, сидевшего на передней скамье, и гладкую поверхность блестящей реки, широко разостлавшуюся по обе стороны, и узкую полоску лесистого берега, чуть выступавшую, кто знает на каком расстоянии, за носом лодки.

Услышав вопрос, молодая девушка на минуту остановила взгляд на лице своего спутника.

— Что такое счастье? — сказала она, без запинки задавая ему тот самый вопрос, над разрешением которого тщетно трудилось столько беспокойных умов и взволнованных сердец на полях человечества.

Но у человека, сидевшего на веслах, ответ, повидимому, был приготовлен заранее.