Как слушать музыку

Чтобы понять, из чего исходит спектральная музыка, нужно объяснить, как вообще устроен звук. У любого музыкального звука есть основной тон (то, что мы можем спеть) и сложный букет неслышимых уху призвуков-обертонов. Мы не различаем обертоны как отдельные звуки. Но благодаря им отличаем фортепиано от трубы, различаем голоса людей и можем определить, по тонкому бокалу или по жестяной кружке ударили ложечкой. Обертоны можно проанализировать на компьютере – это называется спектрограммой.

Если мы воспроизведем полученную картину обертонов с помощью машины, у нас получится синтезированный звук. Он будет электронным, но обертоны будут «обманывать» ухо: чем совершеннее и тоньше мы проведем работу, чем больше обертонов воспроизведем, тем больше электронный звук будет похож на настоящую скрипку, трубу или флейту.

https://www.youtube.com/watch?v=QCQHmSVDrKs

Но можно использовать обертоны как обычные ноты, и написать с их помощью сочинение. Это и делали спектралисты. Они анализировали звуки с помощью компьютера и использовали их обертоны как «строительный материал» для произведений. Так, большая пьеса могла быть основана на обертонах, входящих в состав единственного звука – к примеру, самой нижней ноты, доступной контрабасу. Её обертоны игрались на разных инструментах со своими тембрами, поэтому получавшееся не звучало как контрабас. Однако вся музыка была составлена как бы из физической материи этой контрабасовой ноты.

Спектрализм можно рассматривать как одно из направлений сонорной музыки. Обычно композиторы-спектралисты выбирали красиво звучащие инструментальные составы – их музыка тает, плывёт, звенит, похожая на акварельные пятна или вуали звука.

Обертон – дополнительный, неслышимый человеческому уху тон, который придаёт основному – слышимому – его тембровую окраску.

Тристан Мюрай, Жерар Гризе

50. После минимализма

Минимализм предложил композитору (и слушателю) жёсткую экономию средств. Главным строительным материалом стал модуль из нескольких нот, который бесконечно самовоспроизводится по каким-то правилам.

https://www.youtube.com/watch?v=Wd2uhEGX3aQ

В радикальных образцах минимализма как будто делалось смелое заявление: «Содержание – не важно». Важнее была матрица, формула, по которой модуль повторялся и изменялся. Вскоре после своего возникновения минимализм поделился на несколько «рукавов». Все они так или иначе использовали репетитивную (связанную с повторностью) технику, но различались именно содержательно, по кругу тем и образов, к которым они обращались.

https://www.youtube.com/watch?v=rORvNjWchnw

Один из этих «рукавов» – так называемый «духовный минимализм» – исходил из того же безмятежного, вычищенного звукового ландшафта и медитативности, что и минимализм классический, но обращался к религиозно-мистическим темам. Музыка «духовных минималистов» сближала повторность (которая лежала в основе минималистского метода), с ритуалом или молитвой (в которых роль повторности всегда очень велика). Их музыка подчёркнуто избегала звуковых сложностей и диссонансов. Она оперировала очень простыми звуковыми «кирпичиками», как будто отдельными слогами, извлечёнными из слов и превращёнными в заклинания.

https://www.youtube.com/watch?v=WTGtgvMQFm8

Второе направление, которое иногда называют постминимализмом, – американское явление. Частично оно создано самими минималистами-классиками вроде Стива Райха (р. 1936), частично – авторами на поколение младше. Они заимствовали у музыки своих предшественников узнаваемые черты: повторность, «трансовые» состояния и непрерывную пульсацию. Однако постминимализм – это музыка бесконечного разнообразия и мощно проявленного авторского «я». Постминималисты пользуются элементами джаза и рока, электроникой, самодельными и «испорченными» инструментами, авангардными техниками, шумами, экзотическим фольклором из дальних стран, видеоартом.

Третье направление, обязанное своим появлением минимализму и скорее принадлежащее поп-музыке – так называемая неоклассика (не путать с неоклассицизмом!). Материал неоклассической музыки, как правило, совсем простой. Он заимствует у минимализма готовые модели: это чередование несложных, гармоничных созвучий или повтор коротких фигур. В отличие от музыки минималистов, неоклассика претендует на некую выразительность. У неё простое и доходчивое эмоциональное содержание. Неоклассические пьесы, как правило, сопровождаются красивой «картинкой»: это световая проекция, эффектные видео или необычные локации для исполнения.

Арво Пярт, Хенрик Гурецкий, Джон Тавенер (духовный минимализм)

Стив Райх, Джон Адамс, Майкл Найман, Мортон Фелдман, Гэвин Брайерс, Дэвид Ланг (постминимализм)

Макс Рихтер (неоклассика)

https://www.youtube.com/watch?v=-TMjdYpgZIo

Часть 5

Что дальше?

В этой части книги речь пойдёт только о композиторах – наших современниках. Некоторые из них – живые классики и по статусу вполне могли появиться в последних главах предыдущей части. Кто-то из них родился раньше, чем композиторы, уже упомянутые нами: то есть, вроде бы, они в большей степени принадлежат истории.

Почему же одни оказались тут, а другие – там? В «Кратчайшей истории» мы старались разбить рассказ об эволюции музыки на логические главы. Мы разделили информацию о стилях, школах, направлениях и выбрали для каждой из этих тем ярких представителей. Поэтому некоторые современные композиторы, чья музыка логично укладывается в рамки больших течений, попали в предыдущую часть книги.

Но картина современного музыкального мира чрезвычайно раздроблена. Ушла в прошлое эпоха композиторских объединений и главенствующих эстетик. Теперь сколько композиторов – столько и языков: они роятся, меняются, дробятся, отражаются друг в друге. Поэтому те современные авторы, которых не присоединишь ни к какому течению, оказались здесь: в части, посвященной кипящей и многоцветной картине современной музыки – музыки последних десятилетий и завтрашнего дня.

Композиторы, о которых мы здесь расскажем, сгруппированы не так, как в предыдущей части: не по особенностям техник и языка (это невозможно). Мы можем лишь говорить о тенденциях в музыке наших дней, о сходных идеях и о работе с похожими инструментами. Но итоги этой работы могут быть такими же разными, как результаты труда астронома и градостроителя (хотя и тот и другой сегодня работают на компьютере).

1. Теперь не будет больших «измов»

За последние полвека произошло нечто интересное и парадоксальное. С одной стороны, из-за того, с какой скоростью мы научились обмениваться информацией, из-за интернета, опутавшего мир незримой паутиной, из-за развития транспорта, «сблизившего» континенты, из-за установления одного языка в качестве лингва-франка (универсального языка общения), из-за переплетения экономических связей и создания глобального рынка – из-за всего этого мир стал чрезвычайно тесным. Разные культуры интегрировались друг в друга, начался процесс их выравнивания. Сейчас, уехав за 15 000 километров от дома в другое полушарие, вы можете обнаружить, что люди понимают английский, на афишах анонсированы те же кинопремьеры, что и в вашем городе, а на полках супермаркета – привычные бренды. Казалось бы, это должно послужить культурному усреднению, созданию обобщённого, одинакового для всех типа восприятия. Во многом так и получилось – не зря поп-хиты с миллиардами прослушиваний лишены какой-либо национальной идентичности. Их производит – аналитически, почти машинным способом – международная команда профессионалов, а распространяются они через интернет, то есть их можно слушать в любой точке планеты.

Но вместе с тем ни одно общество прежде не жило в таком колоссальном количестве информации. Не знало способов столь мгновенного её производства и тиражирования, как в наше время. Не подозревало об интернете, способном молниеносно удовлетворить самый причудливый и невообразимый эстетический или информационный запрос. Ни одно общество в истории до сих пор не располагало такими мощными инструментами для создания культурной продукции: мы все сейчас – писатели, фотографы, репортёры, кинорежиссёры, композиторы.

Только в наше время человек, создавая, например, свою музыку, пусть самую безумную и странную, отражающую только его взгляд на мир, может найти своего слушателя хоть на другом материке – кого-то, кто просто набрал нужные слова в поисковике. Всё это послужило беспрецедентной эстетической раздробленности в обществе. В музыке сейчас нет и не может быть ясно очерченного, монолитного «большого стиля». Под верхним этажом глобального культурного мейнстрима, который знают и слушают миллиарды, располагается что-то вроде пчелиных сот – бесконечного множества ячеек, в которых рождается новая музыка. И она обязательно находит своего слушателя: одного, сотню, тысячу или десять тысяч. А ее создатели могут понятия не иметь о том, что происходит в соседней ячейке, и эстетически никак с этим не пересекаться.

2. Не будет нового Моцарта

В самом начале нашего века русский композитор и философ Владимир Мартынов (р. 1946) выступил с теорией, имевшей грандиозный резонанс среди музыкантов и публики. Она была изложена в книге Мартынова «Конец времени композиторов» (2002). Основная идея заключалась в том, что мы – свидетели заката длинной эпохи, которая началась незадолго до барокко, и кульминацией которой стал XIX век. Эта эпоха подразумевала особое положение художественной культуры (на искусство смотрели как на нечто высокое и исключительное) и человека, занимающегося им (он – властитель дум, выразитель своего времени). Согласно идее Владимира Мартынова, композитор – человек, который создает нотный текст и претворяет идеи, страсти, страдания, искания своей эпохи в музыке – был прежде фигурой общественного значения. Он был значимым для социума и государства, а не просто для людей, пришедших на концерт. Такие композиторы создавали шедевры, известные миллионам и волновавшие умы. Сейчас, пишет Мартынов, композитор как фигура утратил своё значение. Это произошло из-за изобретения звукозаписи, которая выдвигает на первый план исполнителя. Это произошло из-за взлёта бесписьменной музыкальной культуры вроде рока, панка, электроники, где можно быть кумиром поколения, выпускать пластинки и не создавать нотного текста. Наконец, это произошло из-за того, что композиторские техники на протяжении XX века всё сильнее старались отказаться от идеи авторства (можно вспомнить минимализм, где автор лишь запускает процесс повтора, почти не придумывая музыкального материала, или Кейджа с его «музыкой случая»). Возможно, нам не нужно оплакивать классическую культуру с её композиторами-великанами и феноменом шедевра. Просто, пишет Мартынов, нужно понимать, что в этом смысле мы живём в эпоху конца времён.

Существует другая точка зрения: такое понятие, как «шедевр», почти всегда ретроспективно. Музыка Бетховена при его жизни не была облечена ореолом сакральности и безусловного величия, в котором не сомневаемся мы сегодня. Вокруг Бетховена жили и творили десятки композиторов, чьи имена нам сейчас неизвестны: своей работой они создавали «питательный бульон», среду, из которой явилась великая бетховенская музыка. Никто не знает, какой бы она была, не будь этих «малозначительных» авторов: муравьёв, таскавших прутики в муравейник, проводивших большую культурную работу без всякой благодарности от потомков. А ведь может быть так, что кто-то из них в результате случайной находки, выдающегося исполнения или просто стечения обстоятельств попадет в фокус внимания наших потомков – людей XXII века – и в результате затмит Бетховена.

С другой стороны, о композиторах, прославленных при жизни, часто забывают через несколько поколений. Кто сегодня знает, например, Яна Дюссека (1760–1812), некогда – знаменитейшего пианиста и композитора, которым бредила вся Европа? Величие и шедевральность – крайне зыбкие, подвижные, нами придуманные понятия. Да и смысл искусства – не в создании шедевра, а именно в «питательном бульоне»: в том, чтобы эстетически анализировать путь, который проделывает человек и человечество в целом.

3. Музыка продолжит быть «сложной»

Наверняка многие музыкальные языки XX века кажутся вам сложными для восприятия. «Почему эта музыка так «некрасива»? Зачем играть так «шумно», «диссонантно», «немелодично»? «Почему современные композиторы не пишут приятных, берущих за сердце мелодий?» – возможно, думали вы.

Во-первых, пишут (см. следующую главу). Во-вторых, многое зависит от слушательской привычки. Наш слуховой опыт частенько состоит из музыки эпохи, которая отрабатывала определенные, «свои» сочетания нот, гармоний, ритмов и тембров – из условных концертов Вивальди, симфоний Чайковского, вальсов Штрауса. Мы привыкли к ним, полюбили их, считаем их «нормой» и скучаем по всему этому в музыке эпохи, не имеющей с XVIII–XIX веками ничего общего. Вспомните, как изменился мир с момента смерти Чайковского в 1893 году – в историческом, политическом, экономическом, экологическом, каком угодно смысле. Представьте, насколько было бы странно и неестественно, если бы мы вдруг стали одеваться, выражаться, обставлять свой быт по образцу полуторавековой давности. Почему же мы ждем этого от музыки?

Но бывает и так, что композитор не хочет говорить о современности, не хочет быть рупором эпохи (действительно, он не обязан им быть). Его могут интересовать абстрактные вопросы, связанные с временем, архитектурой сочинения, поиском необычных тембровых эффектов, выстраиванием структур и смысловых рядов. Может быть, он хочет ставить себе сложные технические задачи и решать их. Хочет исследовать закономерности, сравнивать, обобщать. Публика же, напротив, ждет того, что она уже слышала: так работает принцип удовольствия.

Однако композитор почти никогда не пишет для публики: поставьте себя на его место, и вы поймёте почему. Наоборот, ему интересно играть с вашим музыкальным ожиданием и ломать его, обманывать ваш слух, удерживать вас на краешке стула. Вернее, так: интереснее всего композитору ставить собственный эксперимент, распахивать новые двери. А еще – найти хотя бы одного человека в зале, который сможет пойти следом, оказаться в новом музыкальном пространстве и удивиться ему.

https://www.youtube.com/watch?v=sRzEF2xyYEs

https://www.youtube.com/watch?v=zUAeMmrVEFE

Современная «сложная» музыка только при поверхностном знакомстве кажется одинаковой. Если вы послушаете хотя бы по одному опусу перечисленных ниже авторов – работающих в разных техниках, принадлежащих разным поколениям, – вы сразу заметите их несхожесть. Сравните музыку австрийца Беата Фуррера (р. 1954) – суховато абстрактную, кусачую, осыпающую слушателя дождём иголок и бусин звука – с работами другого австрийского автора, Георга Фридриха Хааса (р. 1953). Его музыка, напротив, создаёт длящиеся, окутывающие звуковые состояния громадной эмоциональной насыщенности: от разящего света до кромешного мрака. Звук у Хааса воспринимается как нечто осязаемое, как физическая материя, которая может обладать вязкостью, густотой, прозрачностью, сыпучестью, клейкостью. Если говорить о видении музыки как субстанции, можно привести ещё одно имя: немецкий композитор Энно Поппе (р. 1969). Среди его опусов есть «Масло», «Древесина», «Соль», «Мясо» или «Хлеб». С помощью звука автор как будто создаёт волокнистую ткань одного и кристаллическую решётку другого. Ещё один пример «сложной» новой музыки – сочинения венгерского композитора Петера Этвёша (р. 1944). Он пишет чрезвычайно ярко, терпким, красочно диссонантным гармоническим языком. Блещущие оркестровки и ритуально-языческие ритмы Этвёша напоминают фольклорные изыскания великих венгерских авторов XX века. Наконец, музыка, которая говорит вроде бы на сложном и экспериментальном языке, может восприниматься легко: таковы сочинения американского композитора Джона Лютера Адамса (р. 1953). Его протяжённые, созерцательные звуковые полотна – это застывшие потоки гула и рокотания, которые статичны и одновременно неуловимо подвижны – как его любимая земля Аляска: пустынная и холодная, она неслышно дышит под ледяным покровом.

https://www.youtube.com/watch?v=dGva1NVWRXk&t=555s

4. Музыка продолжит быть «простой»

В то же время современная музыка может быть чрезвычайно «благосклонной» к слушателю. Например, темпераментным, экстравертным языком на стыке позднего романтизма и киномузыки пишет Лера Ауэрбах (р. 1973). Чрезвычайно располагает к себе музыка американки Дженнифер Хигдон (р. 1962). Джованни Соллима (р. 1962) – итальянский композитор и виолончелист, много сочиняющий для своего инструмента, – создаёт исключительно обаятельные и эффектные опусы. В них виолончель интересно использует свой потенциал и как певучий смычковый, и как щипковый, и даже как ударный инструмент. Целый корпус сочинений последних десятилетий продолжает идеи минимализма – Георг Пелецис (р. 1947), Владимир Мартынов (р. 1946), Александр Рабинович-Бараковский (р. 1945), Луи Андриссен (р. 1939), Антон Батагов (р. 1965), Павел Карманов (р. 1970) и десятки других авторов по-разному работают в этой области. Хулиганские и смешные минималистские работы Филипа Бимштейна (р. 1947) соединяют приятные, простые музыкальные жесты на традиционных инструментах с целыми коллажами из речи, бряканья посуды, мяуканья кошек и т. д.

https://www.youtube.com/watch?v=AQ9oTGKsv5c

С другой стороны, существует целая стилистика, сопредельная поп-музыке, неоклассике и эмбиенту (подвид электронной музыки, который занимается созданием «звуковой среды», окутывающей слушателя, как облако). Её яркий представитель – итальянский композитор Людовико Эйнауди (р. 1955), работающий с приятными акварельными гармониями и нежными тембрами.

https://www.youtube.com/watch?v=YD0kVU9X9OU

5. Музыка перестанет быть «академической»

Всё чаще композиторам интересно выходить за пределы того, что мы по привычке называем классической музыкой. Об условности и ненадёжности границы между классикой и не-классикой мы говорили ещё в начале книги. Сочинения, которые играют с чужим материалом и закономерностями языка, появляются по обе стороны воображаемой границы между академическим и популярным. Эксперименты, в результате которых рождается музыка, «уже не популярная, но ещё не академическая» и наоборот, составляют целую музыкальную сцену – большую и чрезвычайно увлекательную. Послушайте знаменитый концерт для диджея и симфонического оркестра Габриэля Прокофьева (р. 1975). Или брызжущую энергией и безумием музыку Анны Мередит (р. 1978), расположившуюся между ритуальным минимализмом и роком.

https://www.youtube.com/watch?v=ChorYRnA3ic&list=OLAK5uy_mn2KdGPLoTnSEjyID5vikWCQzXiEFMJ7s

https://www.youtube.com/watch?v=YD0kVU9X9OU

На более «академической» стороне – уже упомянутый голландский постминималист Луи Андриссен: бойцовая энергетика его музыки – левацкой, шумной, механистичной – пришла из джазовых биг-бендов. Андриссен также часто пишет музыку для инструментальных составов, которые включают электрогитары и оттого сразу вызывают ассоциации с рок-музыкой. Немецкий композитор Александр Шуберт (р. 1979) заимствует черты клубной танцевальной электроники – в частности, техно, основанного на холодном машинном звучании и непрерывной пульсации простого гипнотизирующего ритма. Оставляя нетронутой узнаваемую звуковую окраску техно – удары, лязганье, буханье, – Шуберт сложным образом искажает, сжимает, растягивает, рубит присущий техно-музыке ровный бит. В результате получается страшноватая, захватывающая авангардная дискотека. Австрийский композитор Бернхард Ланг (р. 1957) работает в «лоскутной» технике, также связанной с разными областями неакадемической музыки – EDM (electronic dance music – коммерческая танцевальная электроника), техно, роком, панком и т. д. Он исследует эффект настойчивого повтора и мутации краткой музыкальной клетки. Американка Джулия Вулф (р. 1958) – одно из важных имён постминимализма, однако штормовой драйв и звуковая мощь её сочинений несомненно пришли из рок-музыки. Одна из самых хитовых классических работ последних десятилетий – «Asyla» (1997) любимца английской публики Томаса Адеса (р. 1971). Это сюрреалистическая «симфония», одна из частей которой представляет собой нечто вроде симфонического техно. Дмитрий Курляндский (1976), один из интереснейших современных российских авторов, свою прославленную работу «Riot of Spring» (2014) определил как «техно-балет» или «электро-балет». Курляндский проводит параллель между языческим обрядом и коллективным экстазом рейва.

https://www.youtube.com/watch?v=A98EQ1o0nIw

6. Музыка будет включаться в розетку

Экскурсии «академических» композиторов на территорию рока и техно совершенно не означают, что они постоянно пользуются электронным звуком. Зачастую гораздо больше их интересуют состояния и структуры, связанные, например, с клубной музыкой; а имитировать её звучание можно и посредством симфонического оркестра.

И наоборот: электроника повсеместно присутствует в современной музыке самого чистого «академического» толка. Отчего-то мы склонны воспринимать «композиторскую» электронику как нечто современное. Это ошибка: электронный звук и компьютерные техники сочинения композиторы используют уже очень давно, около семидесяти лет. Сейчас обращение к электронным средствам не означает, что музыка относится к какому-то направлению или стилю. Так было только в самом начале пути, когда авангардисты ставили первые эксперименты с генераторами звука и прототипами синтезаторов. Сегодня электроника так развита, так разветвлена и распространена так широко, что стала просто техническим средством, ещё одним инструментом композитора.

Электроника в академической музыке может быть очень разной. По-прежнему широко используется арсенал испытанных историей средств – синтезирование (создание искусственных звуков), сэмплирование (манипуляция уже записанными звуками – музыкальными или звуками физического мира); сочетание машинного звука с живым.

https://www.youtube.com/watch?v=tb90yAUyysE

Популярное направление – live-электроника. Это целый комплекс технологий, которые позволяют компьютеру участвовать в исполнении интерактивно, быть полноценным сценическим партнёром живого музыканта. Она может искажать либо записывать и воспроизводить с запаздыванием пение или звуки, которые исполняет музыкант на сцене. Live-электроника управляет компьютером как музыкальным инструментом и может воспроизводить много звуков одновременно, создавая невидимый ансамбль с музыкантом и сама с собой. Электроника также способна управлять живым звуком – акустическими инструментами, на которых как бы никто не играет. Или же она может быть частью перформанса, манипулируя предметами на сцене.

https://www.youtube.com/watch?v=icJNmcSwHk0&list=PLMfGNbC6mKR0mv2NXH_yWQOYGuGBUOKv4

https://www.youtube.com/watch?v=Z6oQ-DJ6TgI&list=PLolyzfkg8iRJ8M4pDrbaBxqEojrt7RXii

Электроникой в том или ином виде пользуются многие из упомянутых нами современных композиторов. Существует также целая композиторская среда, где авторы работают исключительно с ней. Можно назвать американца Тристана Перича (р. 1982), использующего однобитный – самый примитивный из возможных – электронный звук, который вызывает в памяти музыку первых игровых приставок. Перич находит прелесть в этом доисторическом цифровом голосе, и сочетает его с акустическими инструментами: послушайте его опус для однобитной электроники и трёх игрушечных пианино. Дэниел Уол (р. 1980) использует акустический и электронный звук одновременно, пропуская звучание живых инструментов через компьютерную программу. В результате получаются застывшие звуковые пространства, которые нельзя с уверенностью отнести ни к машинному, ни к физическому миру. Американка Пола Мэттусен (р. 1978) пишет музыку, в которой тянутся, не иссякая, переливчатые электроакустические дроны. У Мэттусен свой интересный почерк, однако её музыка, несомненно, обязана чем-то Полине Оливерос (1932–2016) – одной из важных персон американского авангарда. Голландский композитор Якоб тер Вельдхаус (р. 1951) использует сэмплы человеческой речи – от фрагментов из фильмов до чтения стихов. Он так нарезает и сочетает их с живым звуком, что получаются красивейшие абстрактные шумовые коллажи. Бельгийский инструменталист и продюсер Отто Линдхольм сочетает интерактивную электронику и акустическое звучание контрабаса. Американец Тодд Рейнолдс, известный музыкант, близкий постминималистским кругам – это пример компьютеризированной, но в то же время приятной и лёгкой для восприятия «авангардной» игры на скрипке.

https://www.youtube.com/watch?v=tb90yAUyysE

Бывает и так, что композиторы с помощью обычных инструментов создают звучание, которое можно спутать с электронным. Причём они не имитируют какие-то жанры популярной музыки, а создают принципиально не похожий ни на что, инопланетный звуковой ландшафт. Вы помните, наверное, что изобретательская активность авангардистов была направлена на освоение машинного звучания, а также в сторону сонорики – музыки, которая оперирует не нотой, а комплексной звучностью.

В какой-то момент два этих направления пересеклись, и классические скрипки зазвучали как саундтрек к научно-фантастическому фильму. Послушайте образец такого явления из классики авангарда: например, «Clepsydra» румынского композитора Горацио Радулеску (1942–2008). А потом попробуйте догадаться, на чем это исполняется. Никакой электроники тут нет, хотя в это сложно поверить: звучит поставленное на бок фортепиано, по струнам которого играют смычком.

https://www.youtube.com/watch?v=icJNmcSwHk0&list=PLMfGNbC6mKR0mv2NXH_yWQOYGuGBUOKv4

7. Старые инструменты запоют по-новому

Такое использование инструмента «не по инструкции» называется «расширенной техникой» игры. Искания композиторов в этой области начались тогда же, когда и увлечение сонорикой: после Второй мировой войны.

Удивительно, но звуковые возможности привычных инструментов не исчерпаны по сей день. Из обычных скрипок, флейт, виолончелей и труб можно извлечь феерический спектр шумов и шорохов, оттенков звона, стука, гудения, свиста и плеска. Особенно богатые красочные возможности сулит расширенное использование человеческого голоса – это разные виды «неоперного» пения, крик, хрип, стон, шёпот и бормотание.

https://www.youtube.com/watch?v=NwuiKNFbEKc

Послушайте одного из наиболее значительных современных композиторов, Сальваторе Шаррино (р. 1947). Его музыка переносит слушателя в мир тончайше нюансированных, экзотически прекрасных, тихих, очень тихих и едва слышных акустических состояний. Шаррино много и интересно пользуется расширенными техниками; так, его музыка фактически заново открыла возможности флейты. Мы привыкли к изящно щебечущему или меланхолически певучему звучанию этого инструмента. У Шаррино же, с помощью специальных – очень сложных для флейтиста – техник исполнения, она создаёт звуковую иллюзию журчания, кудахтанья, воя, скрипа и даже топота невидимых ног.

Ещё один великий итальянец, Пьерлуиджи Биллоне (р. 1960), задействует бытовые предметы для извлечения музыкального звука (пьеса для четырёх автомобильных подвесок и двух стеклянных чаш), а самого исполнителя – как продолжение инструмента. Мы часто пользуемся поэтическими клише вроде «смычок – продолжение руки скрипача». У Биллоне тело исполнителя играет в самом прямом, механическом смысле. Его цикл «Mani» (ит. – «руки») исполняют с помощью разных жестов и положений рук: ударяя, касаясь и поглаживая, кулаком, костяшками, мокрыми ладонями.

https://www.youtube.com/watch?v=2M2X_eAxrJ0

Главным современным автором, связанным с перепридумыванием техник игры на инструменте, считается великий немецкий композитор Хельмут Лахенман (р. 1935). Его отношение к извлечению звука – радикальное, даже экстремальное. Для него важен не сам звуковой результат, а именно процесс игры, сам жест, «добывающий» звук из инструмента. Лахенман пользуется «неприличными» для академического музыканта способами игры. Это различные шумы и звуковой «брак», царапанье, скрежет и сип – всё то, от чего в консерватории учат избавляться. Его звуковая палитра из-за этого расширена до невероятности, революционна. Из звуков и жестов, которые отвергла традиционная музыкальная культура, из механики и звукового мусора Лахенман выстраивает полотна шокирующей звуковой силы. Они заново определяют не только понятие «музыкального инструмента», но и самой музыки.

8. Музыка будет мультимедийной

Всё чаще современная музыка театрализуется, выплёскивается за пределы концертного зала. Воспроизвести и услышать такое произведение можно, лишь присутствуя в установленном месте и совершая определённые действия, потому что всё перечисленное является частью текста сочинения.

Иногда в этом случае личность композитора, если он выступает в качестве исполнителя своей музыки, также становится компонентом текста. Так часто бывает, например, в рок-музыке или электронике (тут вспоминается аргумент Владимира Мартынова об уничтожении композиторской идентичности). Если пойти ещё дальше, то можно обнаружить стремление современных композиторов к созданию «одноразового» события. Оно может быть театрализованным, с танцами, с набором специальных действий, с вовлечением публики, с видео. А представлять собой оно будет не партитуру и не нотную запись, а некое художественное происшествие, которое случится один раз и исчезнет.

Эта тенденция не нова: похожие вещи делал в 1960-е годы великий визионер Карлхайнц Штокхаузен, о котором мы уже говорили. А в 1970-е годы в США сложилась чрезвычайно интересная, очень активная авангардная сцена. Начните с классики перформанса и послушайте одну из легендарных ныне живущих звёзд авангардной музыки США – Мередит Монк (р. 1942). Но лучше – посмотрите ее, поскольку Монк – одновременно композитор, певица, актриса и танцовщица – является неотъемлемой частью своих работ. У неё фантастический голос: Монк использует необычные, расширенные вокальные техники. Это заставляет ее музыку – тонкую и непростую, продолжающую опыты минимализма – звучать как что-то из области стихийного фольклора.

Другое классическое имя из той же среды – Лори Андерсон (р. 1947). В её визуально-музыкальные действа, иногда занимающие по многу часов, входит музыка, видео, фотопроекция, миманс (искусство пантомимы), сложное освещение и электроника.

Как пример музыкальной работы, задуманной в виде целой художественной ситуации, можно привести одно из недавних сочинений американца Джона Лютера Адамса, которого мы уже упоминали. Адамс живёт в самом холодном американском штате, Аляске, среди заснеженных пустошей. Его работы всё чаще можно назвать «site-specific music» – по аналогии с site-specific art. Это сочинение, которое не может существовать вне конкретного, задуманного автором пространства. Для одного из недавних произведений Адамса, написанного для 32 валторн, наряду с восемью профессионалами разыскивались 24 валторниста-любителя. Их собрали в огромном саду. Задача музыкантов заключалась в том, чтобы, не переставая играть, постепенно разбредаться по саду, мало-помалу пропадая в тишине и растворяясь в звуках природы, уходя из поля слышимости публики, а главное – друг друга.

9. Музыка станет честнее

Наверное, вы обратили внимание, что абсолютное большинство великих композиторов прошлого составляли мужчины. Это не значит, что значительных композиторов-женщин в истории не существовало. Можно назвать удивительную и загадочную святую Хильдегарду Бингенскую (1098–1179), немецкую монахиню XII века. Большую часть жизни она провела в бенедиктинском монастыре, возглавляла его и, видимо, написала для монахинь несколько десятков песнопений. Они сохранились, исполняются и поражают своей суровой, целомудренной, реликтовой красотой.

https://www.youtube.com/watch?v=E9mr9dpc1D8

https://www.youtube.com/watch?v=9k4JRSDtynA

https://www.youtube.com/watch?v=9JB3hY3ZQkw

Можно вспомнить Кьяру Маргариту Коццолани (1602–1678) – другую бенедиктинскую монахиню, которая родилась через пятьсот лет после святой Хильдегарды. Она писала чудесной красоты духовную музыку эпохи барокко. Двух знаменитых женщин XIX века – Фанни Мендельсон (1805–1847) и Клару Шуман (1819–1896). Одна была старшей сестрой важного немецкого композитора Феликса Мендельсона, другая – женой Роберта Шумана, великого немецкого романтика. Обе сочиняли отличную музыку (которая дошла до нас, исполняется и записана на пластинки). Однако требования тогдашнего европейского общества к поведению и обязанностям замужней женщины, и их собственный выбор, сделанный в соответствии с воспитанием и культурой тех времен, ограничили их композиторскую деятельность.

И всё же эти женщины – исключения из правил. В течение столетий женщины не имели доступа к образованию и практическому опыту, которые необходимы для того, чтобы писать музыку – особенно крупную форму вроде симфоний и опер. Помимо дарования, такая работа требует знания законов музыкальной формы, гармонии, оркестровки. Кроме того, музыкальное сообщество должно всерьёз воспринимать композитора, который берется за масштабные задачи: иначе он не получит ни технических условий, ни денег для их осуществления. Постановка оперы, разучивание и исполнение симфонии – для этого требуются усилия многих десятков, иногда свыше сотни человек. А самой женщине нужно время для сосредоточенных занятий композицией – его приходилось выкраивать «в ущерб» ведению хозяйства и уходу за детьми (которых, как правило, было много). Впрочем, Клара Шуман как-то ухитрялась сочетать карьеру звёздной гастролирующей пианистки с воспитанием семерых детей.

Женщины издревле могли быть певицами (профессия, которая часто ассоциировалась с внешней привлекательностью, подобно актёрской). Они могли достигать высот в исполнительстве (однако также были ограничены традиционным восприятием некоторых инструментов как «женских»: и по сей день в оркестрах вы можете увидеть флейтисток, арфисток, скрипачек и виолончелисток, однако женщины реже играют на ударных или остальных духовых). Но они не занимались композицией. По содержанию этой части книги вы заметили, что сейчас ситуация сбалансировалась. Мы могли бы привести здесь список из нескольких десятков заметных женских композиторских имён, однако не будем этого делать. Составлять какой-то «специальный» список женщин-композиторов – значит утверждать, что пол всё же важен при сочинении музыки, а это не так.

10. «Классическая» музыка перестанет быть европейской

Появившись как искусство церковного пения в средневековой Европе, та музыка, которую мы привыкли называть «классической», на протяжении столетий была сугубо европейским явлением. Например, для России такая музыка была импортным продуктом вплоть до начала XIX века, а в США своя композиторская школа появилась только в XX веке.

И понятия «опера», «симфония» и «соната», и известные нам инструменты, и сама фигура композитора – творческого гения, который в музыке выражает своё виденье эпохи, ее проблем и волнений, – всё это только европейские явления. Они кажутся нам универсальными и общемировыми из-за европоцентричности нашего сознания. Пока существовала европейская классическая музыка, в других точках планеты – в Китае и Японии, Средней и Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и в Индии – развивались свои музыкальные культуры. Они имеют мало общего не только с сочинениями условных Баха и Моцарта, но вообще с музыкальным мышлением европейцев. В конце XX – начале XXI века появилось несколько поколений авторов из неевропейского мира, которые соединяют культуру и традицию своих стран с европейской.

https://www.youtube.com/watch?v=RNbedIjoGXY

Яркий пример – китайско-американский композитор Тань Дунь (р. 1957), более всего известный как автор музыки к открытию Олимпиады-2008. До 19 лет он выращивал рис и не слышал никакой западной классики: только китайский фольклор и песнопения даосских монахов. Тань Дунь выучился игре на традиционных китайских инструментах и сам мастерил импровизированные инструменты из того, что находил в природе, и воды. Попав на работу в китайскую оперу, он получил возможность учиться в консерватории. Потом познакомился с западными композиторами – Хансом Вернером Хенце и одним из ведущих мировых авангардистов – французским американцем Эдгаром Варезом. Музыка Тань Дуня отражает его происхождение и жизненный путь. Она сочетает его юношеский опыт музицирования с помощью струй воды, камешков, листьев и бумаги со звучанием традиционных китайских инструментов и средств, которыми располагает современная западная цивилизация. Например, среди его работ есть пассакалья (старинная европейская форма музыки-плача) с партией птичьего пения. Она «исполняется» десятками смартфонов, которые держат оркестранты.

https://www.youtube.com/watch?v=Xl9fTS3PtqA&list=PL8qRu9UYq6dNkF4nquIrZrWQ9usASINdv

https://www.youtube.com/watch?v=c-l5HbPWxyg&list=PLf9n9YI3ywHMguGYWq8dWw8hx8xQHo4YB&index=28

Другой пример переплетения Востока и Запада – Тосио Хосокава (р. 1955), один из самых известных композиторов современной Японии. Его музыкальный язык основан на древней японской культуре и европейском авангарде. Хосокава родился в Хиросиме, а композиторское образование получил в Западной Германии (у другого очень интересного представителя азиатского композиторского мира – корейца Исан Юна (р. 1966). В том, как Тосио Хосокава видит музыку и деятельность композитора, переплелись достижения европейского авангарда и идеи дзен-буддизма, а также особенное отношение к природе. Среди его образов много тех, что пронизывают традиционную японскую поэзию – вода, лотосы, цветущие деревья, лунный свет. Многое связано у него с японской каллиграфией и традиционным театром.

https://www.youtube.com/watch?v=QiS_aiwQKmU

Японка Мисато Мотидзуки (р. 1969), учившаяся в Токийской консерватории и французском институте современной музыки IRCAM, пишет музыку для обычных и традиционных инструментов. Отрешенное, холодное звучание электроники у нее оказывается гармонично, например, голосу старинного японского щипкового инструмента – кото.