Наш Артем

Директор паровозостроительного завода Рицонни объявил, что требование комитета забастовщиков о повышении суточной ставки чернорабочих с восьмидесяти пяти копеек до одного рубля удовлетворяется. Директор также обещал выкроить двадцать тысяч рублей на техническое училище.

Рицонни — итальянец, по-русски говорит с акцентом и часто делает вид, что не понимает. Представителей забастовщиков директор пригласил к себе в кабинет. Рабочие застеснялись, оглядывая свой не совсем праздничный наряд. Артем же прошел, сел в кресло, пригласил присаживаться и товарищей, словно он был хозяином кабинета. Разговор предстоял долгий и трудный. Нужно во что бы то ни стало вырвать у дирекции эти двадцать обещанных тысяч. Иначе Рицонни будет кормить обещаниями. Рабочие сами построят техническое училище, если уж на то пошло.

Директор хитрил, директор обещал, директор даже пытался настроить депутатов против Артема; называл его чужаком на заводе. Рицонни договорился до того, что большевики вообще уж очень «огерманились», имея в виду германских социал-демократов.

Артем не отказал себе в удовольствии прочесть в директорском кабинете лекцию об истоках марксизма и социал-демократии и неожиданно даже для себя предложил послать в Германию человек пять рабочих, пусть поглядят, как живут пролетарии Германии. И что удивительно — Рицонни поддержал Артема.

— Что ж, идея хорошая — послать в Германию наших рабочих для ознакомления с производством, но для ее осуществления требуется запросить разрешение управления паровозостроительного завода.

Директор просто шулер, он ловко передернул карту. Нет, Артему наплевать на то, как организовано крупное капиталистическое производство в Германии. Известно как — везде потогонная система. Артем имел в виду установление связей с немецкими рабочими. Что же касается двадцати тысяч, то Рицонни сослался на правление завода, как оно решит. Он будет ходатайствовать.

Вот еще один наглядный урок — такие переговоры ни к чему не приводят. Драться надобно, драться!

«Южный край» сообщал: «Дом на Мойке, где жил Пушкин, занят под охранное отделение, по разрешению петербургского градоначальника… Бедный Пушкин! Даже и через 68 лет после своей смерти ему никак не удается отделаться от полицейского надзора».

Смотрите, какой же смелый человек этот издатель! Или следующее извещение: «В ночь на 10 мая в Шлиссельбургской крепости казнен через повешение Иван Каляев, покушавшийся на великого князя Сергея Александровича…»

Кстати, это нелишнее напоминание смутьянам — смиритесь, или вот ваша участь.

На виселицы революционная Россия ответила громом корабельных орудий в Одессе.

«…Никогда еще зарево не освещало так ярко и сильно город, как это было в ужасную ночь на 16 июня… Рассвет застал порт в полуразрушенном состоянии. Покинув Одессу, броненосец «Князь Потемкин-Таврический» прибыл в Феодосию 22 июня около 12 часов дня. Под угрозой бомбардировки он требует доставки провизии, воды и угля…»

…На Сабуровой даче большие перемены. Фельдшерица Даша Базлова стала членом РСДРП. А Артем по-прежнему живет на даче, живет нелегально. Его пребывание в больнице уже привлекло внимание, поэтому решено было законспирировать Артема. Так появился новый мастер по проверке водосточных труб. Он проведен по штатным книгам больничной конторы.

В большом здании пансионата, где содержатся психические больные из состоятельных семей, имелось обширное подвальное помещение. Там находились комнаты и для прислуги. Именно здесь Артем решил устраивать политические занятия с сочувствующими, сюда приходят и рабочие с близлежащих заводов, здесь хранятся нелегальная литература и оружие: револьверы, бомбы, динамит, патроны. На каждый день Артем придумывает пароль для Базловой, но нему она принимает людей и дает им поручения от имени партийного комитета.

В те дни, когда проходят заседания общегородского комитета партии, вокруг больницы располагаются патрули — налеты полиции всегда возможны.

В один из июньских дней было разослано извещение об экстренном заседании комитета. К ночи в больницу собрались члены группы «Вперед» и представители районных организаций. Заседание открыл Артем. Из-за границы вернулся Пал Палыч (Авилов), он должен информировать товарищей о решениях III съезда.

Артем рассказал о событиях на Черноморском флоте, о восстании в Одессе и переходе на сторону революции броненосца «Потемкин». Эти события с очевидностью подтвердили своевременность призыва партии к восстанию. Артем поставил вопрос о том, в какой степени большевики Харькова к этому готовы. Он предложил в знак солидарности с восставшими матросами объявить в Харькове всеобщую политическую забастовку. Она будет проверкой, репетицией к более решительным выступлениям харьковского пролетариата.

Утром 27 июня в Харькове была объявлена всеобщая политическая стачка. Она продолжалась три дня.

Подводя итоги забастовки, Артем и его товарищи из группы «Вперед» писали в прокламации: «Цена и смысл этой забастовки исключительно в том, чтобы выяснить свои силы и заявить перед всеми о своей солидарности со всем российским пролетариатом, выступившим на борьбу за политическую свободу…»

Пролетарский Харьков салютовал революционным военным морякам «Потемкина»…

В Харьков приехал видный профессор русской истории Милюков, будущий глава будущей кадетской партии. Милюков должен был прочесть лекцию в доме губернской земской управы. Заранее было оповещено, что вход на лекцию свободный.

Артем решил, что это подходящий случай заявить о требованиях рабочих.

В ярко освещенном зале собралось «высшее общество» Харькова. Сам городской голова явился послушать знаменитого гостя из столицы. Пришел и Артем с группой боевиков. Перед тем как идти на лекцию, они долго и тщательно одевались. Со смехом, шутками натягивали на широкие плечи узкие чесучовые пиджаки, неизвестно откуда добытые Артемом модные полосатые брючки. Конечно, «операция» была рискованной — собрание охранялось большим отрядом полицейских и еще большим числом шпиков. Чтобы не было провала, рабочие уселись в партере среди «чистой публики», поближе к трибуне. Заняли они кресла и у входа в зал, дабы в непредвиденном случае блокировать помещение. А один из рабочих был принаряжен в офицерскую форму.

Милюков говорил долго и красиво. Он в меру критиковал правительство за бездарное ведение войны. Хулил неспособных министров. Намекал на то, что есть в стране достойные люди, которые могут руководить народом. Призывал бороться с казнокрадами, взяточниками… Смысл речи Милюкова сводился к тому, что больного — русское самодержавие — нужно заботливо лечить. Руководители хозяйственной жизни страны — промышленники, коммерсанты должны быть привлечены к управлению, их опыт должен послужить обновлению бедной родины…

Лекция закончилась шумными аплодисментами. Профессор остался очень доволен собой и слушателями. Благодарил их за внимание и, благосклонно обращаясь к публике, для приличия спросил:

— Нет ли желающих задать вопросы или высказаться?

Откуда-то из задних рядов раздался громкий, спокойный голос:

— Я прошу слова!

Артем прошел через весь зал и медленно поднялся на кафедру.

На этом ораторе не было черного вечернего костюма. Сапоги, простенькие штаны и синяя косоворотка. Артем специально не переоделся, чтобы было ясно, кого он представляет, от чьего имени говорит.

— Здесь, в зале, собрались так называемые хозяева жизни. Те, в чьих руках находятся заводы, фабрики, железные дороги, торговля. Господин профессор от вашего имени выражал здесь гнев по адресу царского самодержавия и правительства. Да, плохо ведет ваши дела царь Николай II, и вы справедливо критикуете его методы руководства страной. Вы ждете нашей рабочей помощи в том, чтобы исправить дела в государстве. И надеетесь с нашей помощью вырвать у царя конституцию, навести ваш порядок в стране, чтобы с еще большей силой, «культурно» эксплуатировать трудящихся. Боюсь, что вы рассчитываете на политических дураков, когда выражаете надежду на то, что рабочие помогут вам прорваться к власти. Наши с вами цели в революции диаметрально противоположны. Мы в революции пойдем до конца: свергнем самодержавие, а потом возьмемся за вас и отберем у вас заводы и фабрики, хозяином которых может быть только тот, кто на них трудится…

В зале раздались гневные возгласы. Артем дождался тишины и продолжал. Он не оставил камня на камне от всех построений Милюкова. Ясно и точно изложил программу большевиков в революции и напомнил о последних событиях в Харькове:

— Мы с чувством удовлетворения можем признать, что наша пробная мобилизация сил вполне удалась. В следующий раз мы остановим всю промышленность и торговлю в городе и постараемся оружием отразить нападение войск. Мы завоюем в конце концов политическую свободу… Да здравствует революция! Да здравствует вооруженное восстание! Вся власть в стране — рабочим и крестьянам!

В зале творилось что-то невообразимое. «Чистая публика» оставила свои места и в панике бежала.

…Кабинет харьковского губернатора. Его превосходительство читает очередное донесение начальника охранного отделения. Речь идет теперь уже о новом публичном выступлении Артема. Рядом с донесением на столе лежит досье на Федора Сергеева, в котором собраны скудные данные об этом профессионале-революционере. Времени у губернатора немного: через полчаса он назначил прием делегации харьковских рабочих…

Генерал задумался. Все тревожнее становится в Харькове. По существу, он, губернатор, уже не хозяин в своем городе. Социал-демократы, руководимые революционерами, все больше и больше завоевывают авторитет среди рабочих, а Харьков не Киев, здесь больше заводов, и голос рабочих слышнее. Их дружины беру: на себя функции охраны и защиты порядка в городе борются с хулиганами, которые не без ведома начальства пытаются устраивать погромы и избиение студентов Вот и сегодня, виданное ли дело, губернатор, слуга царя должен принимать какой-то сброд — делегатов рабочих…

От невеселых размышлений губернатора отвлек адъютант:

— Ваше высокопревосходительство, группа рабочих ждет приема…

— Проводите их сюда, в кабинет, а я сейчас выйду.

Губернатор удалился в комнату, смежную с приемной.

Рабочие пришли к губернатору с жалобой на грабежи. В делегацию входило двадцать человек. Среди них был и Артем. Перед тем как идти к высокому начальству, он наклеил черные усики, подгримировался, сделав это мастерски и с большим удовольствием. Ему приходилось ходить в обличье монаха и офицера, старого еврея и кавказского джигита. Рабочего платья он не снял, чтобы не выделяться, но усы и мятая фуражка сделали его неузнаваемым.

Вошли в кабинет. И некоторые делегаты сразу оробели. Губернатор появился при всех регалиях, наполнив кабинет малиновым звоном орденов. Он даже шпоры нацепил.

Зная, с чем пожаловали рабочие, губернатор стал расспрашивать их о случаях грабежей. Делегаты привели точные данные, указали на бездействие полиции и настаивали на создании своей рабочей заводской охраны. В ходе беседы в кабинет вошел харьковский полицмейстер Бессонов и тут же вмешался в разговор:

— Никаких дружин! Я дам заводу большой наряд полиции, этого будет достаточно для наведения порядка в заводском районе.

Артем перебил полицмейстера:

— Мы благодарим господина Бессонова за внимание, но твердо настаиваем на самоохране рабочих. Полиция боится показаться в районе заводов, дайте нам оружие, и мы сами будем стеречь свои жилища. Выловим и доставим вам всех воров и бандитов.

Бессонов «убедил» губернатора не разрешать рабочим организацию самоохраны, невзирая на настойчивые требования Артема.

Губернатор обратил внимание на молодого человека с черными усиками:

— Ты, я вижу, человек смелый, у тебя умное и открытое лицо. Скажи своим товарищам на заводе, чтобы они честно работали и не подвергали город непрерывной лихорадке своими забастовками. У вас там, на паровозном, появился агитатор Артем. Вот и сегодня я читал о его преступной деятельности. Берегитесь таких смутьянов, они пришли к вам неизвестно откуда, чужие они заводу…

Артем рассыпался в «благодарностях», заверил губернатора, что он, конечно, постарается, а агитаторов и знать не знает.

Только в молодости можно жить так, как говорили древние: «Все мое ношу с собой». Сегодня в Сабурке, завтра на Лебединской улице у Николая Чинова, а вот где его застанет ночь послезавтра — Артем не загадывал. Если ничего не подвернется, он придет опять на Лебединскую, к «Коле-конспиратору». Сколько раз тут проводились собрания, занимались кружки — и ни единого обыска. Коля хвалился, что дом его охраняет вся улица.

Вечереет. Теплое южное солнце золотит верхушки редких в этих рабочих кварталах деревьев. По старинке почти на каждом перекрестке собирается молодежь, играет гармошка, слышны песни, а там, глядишь, и закружились пары.

Артем сидит на завалинке, вытянув усталые ноги, слушает знакомые песни. Сегодня ему хочется отдохнуть, присоединить к хору свой баритональный басок, а когда немного отойдут ноги, оторвать гопака или чинно пройтись в простенькой кадрили. Сегодня ему хочется раствориться среди этих молодых людей, порадоваться их немудрящим радостям, посмеяться, поухаживать за разбитными фабричными девчонками.

Когда немного отдохнул, почувствовал, что голоден. Ну, это не беда, не привыкать. Подошел поближе к плясунам, сам приготовился войти в круг и просто так, наверное по привычке, оглянулся. И вот тебе на! Настроение сразу испортилось. На углу торчит шпик в засаленном котелке. Он еще сегодня днем ему примелькался.

Артем кивком подозвал двух своих, как он их именовал, «гарибальдийцев», только что весело плясавших, а сейчас отошедших в сторону покурить. Глазами указал на котелок. Ребята преобразились. Взялись под руки и, шатаясь, несвязно что-то бормоча, неверными шагами направились к слишком любопытному господину.

— Раз-ре-ши-те, пожалста, милейший, папироску…

Котелок быстро лезет в карман и протягивает гулякам пачку. Те не спеша копаются в коробке, будто выбирают получше. Затем просят огонька. Появляются спички.

— Премного благодарны… Разрешите проводить вас. Места здесь глухие, а вы, видать, человек не здешний. Неровен час, бока наломают, всякие хулиганы бывают…

Парни галантно берут шпика под руки и, несмотря на его энергичные протесты и попытки освободиться, уводят.

В укромном местечке непрошеный гость — получает изрядную трепку. Вознося хвалу господу за то, что остался жив, он спешит унести ноги с Лебединской улицы.

9 июля. Жарко, пыльно. Состоятельный Харьков разъехался по дачам, отправился на курорты. И в церквах, на службах все меньше и меньше прихожан. Летом это обычное дело. Поэтому прохожие с удивлением останавливаются у Мироносицкой церкви. В самом центре города в божий храм набилось народу видимо-невидимо. И богомольцы-то непривычные, обычно таких на службах бывает немного. Гадать не приходится — рабочие.

Обыватель вообще по природе своей любопытен, а тут этакое невиданное зрелище. Многие попробовали войти в церковь, но им это не удалось. Зато они услышали, что священник хотя и гнусаво, но со слезой отслужил панихиду по убиенным «царем Иродом» рабам божьим. У многих присутствующих на глазах слезы, слышны тяжелые вздохи, сдерживаемые рыдания.

Но отец Амвросий опасливо поглядывал на молящихся. Теперь он уже в душе честил себя на чем свет стоит за то, что дал уговорить Своей дальней родственнице отслужить панихиду. Сама-то она безбожница, в церковь ни ногой. А тут заявилась с каким-то здоровенным парнем, и так и эдак — отслужи да отслужи. Если бы не четвертной… тьфу, попутал окаянный бес.

Скорей бы уж служба кончалась, да дьякон что-то больно распелся, небось хватил уже, ишь басище-то какой густой!

В церкви обычная полутьма, потрескивают свечи, пахнет ладаном и потными телами.

Отец Амвросий вдруг уловил в задних рядах какое-то движение, шум. Нарушая церковное благочиние, послышались бранные слова, потом крики. И вдруг молящиеся как по команде повернулись спиной к амвону, дьякон поперхнулся и замолк.

Драка. Кого бьют, за что бьют, священник не стал разбираться, юркнул в ризницу. Что же теперь будет-то?! Ведь бьют, поди, полицейских. Их рожи ему давно примелькались, он их сразу признал в толпе. А ведь служил-то он за убиенных в день 9 января, ныне ровно полгода минуло.

Отец Амвросий не знал, конечно, что эта панихида была по предложению Артема одобрена группой «Вперед».

А у церкви настоящая битва. Рабочие в ярости: эти полицейские шкуры посмели явиться на панихиду по ими же убитым рабочим! Не выпускать убийц живыми! На смену заупокойной послышались четкие ритмы «Марсельезы». И новые крики, лошадиное ржание, выстрелы.

Отец Амвросий растянулся на полу ризницы и творил молитву, не разбирая слов, до них ли!

Наконец все смолкло. Амвросий выглянул из ризницы. В церкви слышались слабые стоны, какие-то женщины хлопотали над раненым. Амвросий переоделся и поплелся домой. Попадья его отговаривала, он не послушался, теперь хоть в доме не появляйся, сгрызет, да и от митрополита влетит по первое число, как ни прикидывайся дурачком и незнайкой.

Вечером этого же дня, 9 июля, в университетском саду вновь «Марсельеза». Здесь все смешалось — рабочие и студенты, какие-то напуганные парочки обывателей, не успевшие вовремя исчезнуть, за оградой казаки, полицейские. Где-то звякнуло разбитое окно, осколки посыпались на лошадь есаула. Та на дыбы. Казаки ринулись к выходу, пешие полицейские ворвались за ограду. Вечер не охладил накала дневной ярости. Рабочие и полицейские, сцепившись, катались по дорожкам сада. Хлопнул выстрел, за ним второй, третий…

Казаки прилипли к решетке, просунули сквозь прутья свои карабины, но стрелять остерегались.

Тьма погасила схватку. И только под купами деревьев всю ночь слышались стоны, всхлипы, ругань.

Июль и август — забастовки, стычки с казаками и полицией, демонстрации и вновь забастовки. И это не только в Харькове, но и по всей империи. Царизм мечется, царизм ищет выхода. Он поспешил завершить войну с Японией унизительным Портсмутским миром. Он хочет отвлечь русский пролетариат созданием шутовского парламента в лице так называемой Булыгинской думы. Но мир с Японией не принес мира внутри страны, бойкот Булыгинской думы большевиками сорвал ее созыв.

А забастовки ширятся. Харьковская группа «Вперед» разрослась до значения Харьковского комитета РСДРП и в таком статусе признана ЦК РСДРП.

Начальник харьковской охранки больше не желает читать в донесениях шпиков имя Артема. В конце концов, за что они получают деньги? Не могут проследить и пресечь! Ведь этот Артем где-то живет, чем-то питается, встречается с массой самых различных людей. Изловить!

Артем чувствовал, как день ото дня сжимается круг «охотников» за его головой, словно на волчьей облаве с флажками. Теперь он уже каждую ночь проводит на новом месте. Сегодня он будет ночевать на Оренбургской улице, девять, у Федора Юнакова. И пойдет спать в сарай, от греха подальше.

Юнаков же решил не спать эту ночь, но к утру его сморило. Проснулся от заливистого лая собаки. Вскочил. Собака заходилась где-то рядом. Выглянул в окно. В предрассветной мгле разглядел, что на заборе сидит полицейский. Беда!

Юнаков метнулся в сарай к Артему, потряс за плечо. Но Артем спал крепко. Пришлось его, полусонного, тащить чуть ли не на себе, благо верхнюю одежду, по привычке подпольщика, Артем, укладываясь спать, снимал редко, но сапоги снял и надевать их нет времени. Юнаков подтащил Артема к забору, выходящему на улицу, с трудом перекинул. Немного отлегло от сердца…

Полицейский же, как оказалось, напоролся на гвоздь и едва сполз с забора, порвав галифе. Чертыхаясь, ввалился в дом.

Никого! Что за оказия, ведь шпик сам проследил этого Артема до дома. Между тем Артем, плюхнувшись на тротуар, окончательно проснулся. Да, пробуждение не из приятных. И сапоги жаль, почти новые. Правда, тепло, можно и босиком добраться до Ивановки, где находится запасная квартира Никитенко.

В Харьковском комитете РСДРП были не на шутку обеспокоены. Артем жил как птица небесная, не имея ни денег, ни сменной одежды (второй рубашки или пиджака), ни кровати. От помощи отказывается. Нет, говорит, ну и не надо. Так надежнее. Он никогда не жалуется и не любит рассказывать о том, каково ему постоянно играть с охранкой в кошки-мышки. Мало кто знал, что руководителю харьковских большевиков частенько приходилось ночевать и в открытом поле. Если вдруг замечали у него простреленную полу пальто, он неохотно признавался, что удирал от казаков. И только когда Артем серьезно заболел, проведали, что ему пришлось всю ночь отсиживаться в болоте, а утром, добравшись до квартиры товарища, он не стал его будить и уснул во дворе.

Температура под сорок. Артем бредил, трогать его нельзя. А как не трогать, есть сведения, что завтра на Журавлевке будет обыск. Кто-то из соседей донес. Артема надо спасать. В Павловке имеется безопасная, правда пока, квартира, сегодня же ночью Артема необходимо переправить туда. Сам он идти, конечно, не может. Значит, на руках… Путь далекий и небезопасный, долго ли наскочить на полицейский патруль! Впереди и сзади тех, кто несет Артема, идут разведчики.

На сей раз все кончилось благополучно. Но сколько часов или дней может пробыть на новом месте Артем? Охранка идет по пятам. И партийный комитет выносит решение — Артем должен на какое-то время покинуть Харьков. Конечно, когда он поправится. Этот отъезд усыпит бдительность охранки, а на партийной работе не отразится, ибо большевистская организация Харькова окрепла, ее влияние на заводах выросло, появились десятки опытных и преданных делу революции организаторов и пропагандистов.

Артему нужно уехать не только по соображениям конспирации, наступило время, когда руководителю харьковских большевиков остро необходимо вступить в личный контакт с ЦК партии, получить указания о тактике большевиков в решающий период революции.

Артем оправился довольно быстро и исчез из Харькова.

ВДАЛЕКЕ ОТ ХАРЬКОВА

Охранка, как и ожидалось, скоро узнала об отъезде Артема. Начальник Харьковского охранного отделения сообщил своему коллеге в Одессу: «По имеющимся в отделении сведениям, нелегальный представитель «Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии» с революционной кличкой «Артем» в последних числах августа текущего года выбыл из г. Харькова, направившись в Одессу. Приметы его: среднего роста, лет 23, шатен, волосы короткие, стрижется ежиком, усы совсем маленькие и редкие, по подбородку и щекам редкая, едва заметная растительность, лицо худощавое, нос большой, носит немецкое кепи с пуговкой наверху, одевается в рубаху, подпоясывается ремнем, подражает рабочему костюму. В Харькове он наблюдался с первой половины мая сего года и по приблизительной установке проживал по паспорту на имя дальского мещанина Егора Сергеевича Суханова, выданному дальским городским старостой Вологодской губернии 18 января сего года за № 10. «Артем» посещал сходки как Федор, вел усиленную агитацию среди рабочих от имени большинства, подготовлял и руководил рабочими забастовками в г. Харькове в июле месяце, работая временно на паровозостроительном заводе».

Но Артем и не думал ехать в Одессу. Он собрался сначала в Тверь, а затем в Питер. Но прежде он заедет к себе на родину — это по дороге.

…На родине в Глебове Артем пробыл недолго. Оказалось, что и здесь неспокойно. Правда, если в городе рабочие скоро за оружие возьмутся, то мужик еще пока раскачивается, в затылке скребет. Но и его уже не тронь. Ныне исправник ему не указ. Казачьей порки он не боится, привык, мозоли пониже спины давно набиты.

Телега, хромая по ухабам и ямам, подняла такую пыль, что Артем поспешил скорее оглянуться на родное село. Может быть, он видит его в последний раз. А следовало бы и на селе поработать. Ой, как следовало, ведь без крестьянина царизм не свалить. Нужно об этом в Питере, в ЦК серьезно потолковать.