Помоги проекту - поделись книгой:
Делегатом на съезд от Харьковской организации большевиков уехал Пал Палыч (Авилов). Представитель харьковского революционного пролетариата увез с собой резолюцию, написанную Артемом и единогласно принятую группой «Вперед». В резолюции выдвигалось требование практической и немедленной подготовки к вооруженному восстанию.
Большевики Харькова тем временем приступили к организации боевой дружины.
На III съезд в Лондоне меньшевики не послали своих делегатов, собрались отдельно. Раскол в РСДРП углубился.
III съезд поставил на повестку дня вопрос о вооруженном восстании, а ближайшей задачей, смотром сил должно было стать празднование Первого мая.
В подпольной типографии на станке, тайно изготовленном рабочими паровозостроительного завода, печатались первомайские воззвания группы «Вперед».
27 апреля. Тепло, солнечно. Весна всегда несет с собой ожидание чего-то радостного, праздничного. Сегодня на паровозостроительном заводе это праздничное настроение особенно чувствуется. Молчат станки, неподвижны локомотивы, а по всему заводу перекатывается гул людских голосов. Заводская столовая не может вместить сразу всех, но всем хочется послушать, что скажут большевики. Кому-то пришло в голову выставить окна, и тогда сказанное в столовой услышат те, кто остался на дворе.
Говорили о празднике Первое мая, восьмичасовом рабочем дне. Говорили об Учредительном собрании, о республике. О праздновании Первого мая, восьмичасовом рабочем дне толковали и в прошлые годы, а вот что такое Учредительное собрание? Об этом многие рабочие слышали впервой. «Долой самодержавие!» — этот лозунг стал уже привычным, но о республике заговорили только в этом, 1905-м, таком непохожем ни на один год в истории России.
Харьковский делегат большевиков на III съезде Авилов увез с собой в Лондон резолюцию группы «Вперед» о вооруженном восстании. Но харьковские большевики понимали, что они и пролетариат города к этому восстанию еще не готовы.
Лондонский съезд вынес решение о курсе на вооруженное восстание. И вопрос о нем тревожил, будоражил большевиков Москвы и Питера, Харькова и Урала.
Федор ворочался на жесткой койке. Когда не спится, то и песчинка с булыжник.
«Быть или не быть?»
Господи, ужели профессионалы имеют право на гамлетовский вопрос?.. А почему бы и нет? Это же вопрос о том, быть или не быть революции. Ей быть!
Но когда она должна быть?
Нужен трезвый расчет. Нужно точно учесть соотношение сил, иначе…
Первое мая!
У рабочих есть оружие? Есть! Наганы, дробовики, самодельные самострелы. На паровозостроительном можно изготовить даже пушку.
Артем снова вспомнил Париж — полигон. Да, вот бы Первого мая у них были пулеметы!.. Много пулеметов. Но это праздные мечты.
Первое мая нужно отпраздновать мирно. Вооруженная демонстрация может только спровоцировать охранку. А силы пролетариев надо беречь.
Охранка в эти дни не дремала. Она распространяла слухи, что демонстранты Первого мая будут громить евреев, студентов и просто обывателей. Полицейские слухи свидетельствовали только об одном — охранка спровоцирует погромы. Значит, нужно принять меры к самообороне.
Боевики из Артемовой гвардии возглавят отряды самообороны.
Полицмейстер Харькова Бессонов, который собирал банды громил, получил хорошую взятку от еврейской буржуазии. Этот матерый провокатор, который хотел облить грязью первомайских демонстрантов, приписывая им еврейские погромы, был в страшном негодовании, когда узнал об организации отрядов самообороны, сбивающих ему цену за «защиту» богачей. Бессонов накануне первомайского праздника произвел массовые, но безуспешные обыски в поисках оружия.
Благодаря принятым большевиками мерам дни пасхи прошли в Харькове спокойно, погромов не было.
В Харькове после забастовки печатников и наборщиков в положенный срок вышли газеты. «Южный край» информировал публику обо всем на свете, кроме, конечно, сведений о волнениях на заводах и фабриках.
Газета не забывала напомнить читателям о научных работах знаменитого земляка — профессора Мечникова. Всемирно известный ученый посетил госпожу Робине, которой на днях исполнилось сто пять лет. Несмотря на преклонный возраст, старушка чувствует себя прекрасно. Профессор старался узнать, чему она обязана такой долгой жизнью. Госпожа Робине отвечала, что никаких эликсиров для поддержания жизни и здоровья она не знает. Всю свою жизнь вела так, как подсказывала ей ее собственная природа. Из лекарств признавала только ромашку… Профессор создал обширную картотеку на долгожителей, он ведет поиски продления человеческой жизни. Наша старость — болезнь, с ней нужно бороться, как с любой другой болезнью, заявил профессор…
Федор прочел очередное сообщение о Мечникове на квартире Александры Валерьяновны Мечниковой — племянницы профессора, ставшей близким другом Артема и товарищем по партии.
— Александра Валерьяновна, Илья Ильич долголетием занялся, об этом пишут, а вот о том, как он настаивал на моих занятиях военным делом, наверное, я напишу, но только уже после победы революции.
— Федор Андреевич, вы мне никогда об этом не рассказывали.
— Не ко времени было, а вот теперь в самый раз, поскольку съезд наш поставил вопрос о вооруженном восстании. Хотите, расскажу — время есть.
Но рассказать в этот раз племяннице великого ученого о парижском практикуме по военному делу Артему не удалось.
Один за другим стали подходить товарищи. Молча рассаживались на табуретках. Артем не хотел начинать разговора, пока не соберутся все, и сделал вид, что занят газетой. А «Южный край» вещал: «Ушел в отставку генерал Куропаткин, с чьим именем связаны неудачи русских войск на Дальнем Востоке. Телеграф принес известие о кончине писателя Жюля Верна, долгие годы бывшего любимцем юношества всех стран и народов».
Постоянный фельетонист «Южного края» Василий Иванов, оговорив еще раз, что газета выходит без предварительной цензуры, живописует эпизоды своих встреч с цензорами. Так, однажды он приехал к цензору для объяснений в связи с тем, что из его статьи была выброшена добрая половина текста.
Доведя цензора «до состояния запальчивости и раздражения», Иванов услышал от него такую тираду:
— Да! Вам хорошо рассуждать. Вы написали себе и сдали. А здесь вот целых пять газет извольте за ночь прочитать от доски до доски! Время ли тут разбирать, что цензурно и что нецензурно?!
«Анонс! В Харьков приезжают господа Шаляпин и Собинов. В оперном театре состоится ряд спектаклей с их участием. Начнутся они 25 апреля оперой «Фауст».
К открытию продажи билетов прибыл харьковский полицмейстер Бессонов и обеспечил порядок».
«Дивная погода стоит все пасхальные дни. Распускаются почки на деревьях, везде появляется изумрудная трава…»
«В пятницу у Шаляпина была депутация харьковских рабочих, просившая его дать
Вот и не напрасно он читал газету. Артем оглядел собравшихся товарищей.
— А что, если мы после концерта Шаляпина устроим митинг в Народном доме!
Идею поддержали, Артему поручили выступить на митинге.
На концерт Шаляпина пришли не только рабочие, коренные обитатели заводского района, приехали гости из нагорной, буржуазной части города. Все проходы были забиты людьми. Ввиду чрезвычайного положения накануне Первого мая прибыл и крупный наряд полиции.
Федор Иванович своим густым, бархатным басом приветствовал слушателей и попросил передать привет отсутствующим товарищам.
А потом Шаляпин запел: «Старый капрал» Даргомыжского, «Ночной смотр» Глинки, «Три дороги», «Как король шел на войну» Кенемана.
Аплодисменты сотрясали своды Народного дома. Публика неистовствовала. Шаляпину был преподнесен огромный лавровый венок, на лентах его было начертано: «Другу Народного дома».
Когда овации поутихли, Шаляпин сказал:
— А теперь почитаю вам, потому что устал.
Шаляпин читал стихи Скитальца «Хор певчих», «Колокольчики-бубенчики звенят», «Узник», «Кузнец». Каждое слово из уст Федора Ивановича доходило до сердец слушателей.
— Теперь опять можно спеть, — сказал Шаляпин просто, будто бы он не выступает в огромном зале, а поет в доме своих близких друзей.
Он пел «Вдоль по Питерской…», балладу Мусоргского «Забытый»…
— Пора и о веселом вспомнить, — обратился артист к публике. И в зале зазвучали «Блоха», «Тройка», «Клевета», «Возвратился ночью мельник…»
Чувствовалось, что Шаляпин очень устал, но публика не отпускала артиста.
Апофеозом концерта было исполнение «Дубинушки».
Сотни людей на галерке и на балконе скандировали:
— Просим «Дубинушку», спойте «Дубинушку»!
Шаляпин поклонился, подошел поближе к рампе. А публика ринулась с балкона и амфитеатра навстречу певцу.
Могучим голосом Шаляпин запел:
«Много песен слыхал я в родной стороне…»
Все шире и шире разносилась по залу песня. Казалось, пел ее не один человек, а огромная рабочая артель, и это не только казалось. Шаляпин взмахивал своими большими руками, и весь зал подхватывал слова припева: «Эх, дубинушка, ухнем…»
Провожаемый возгласами благодарности, Шаляпин ушел со сцены. Но публика из зала не расходилась. Человек в простеньком пиджаке, в синей косоворотке и начищенных сапогах вбежал на сцену и объявил:
— От имени Харьковской организации Российской социал-демократической рабочей партии захватным порядком открываю революционный митинг. Слово предоставляю товарищу Артему.
Артем! Сидящий в первом ряду полицмейстер подался вперед. Задвигались, заерзали на своих местах шпики, которых было немало в этом зале. Притихли рабочие. Многие из них слышали это имя, но не видели Артема. И у всех мелькнула одна и та же мысль — вот это действительно бесстрашный человек.
— Товарищи! Наступает великий и славный день, день торжества и братства трудящихся, великий праздник пролетариата — Первое мая! Светло и радостно отпразднуем этот день, бодро и уверенно пойдем навстречу будущему! — Так Артем начал свою речь. — Довольно с нас порабощения, довольно слез и нужды — свет прорезал тьму, и пелена неведения спала с наших глаз. Своим трудом создаем мы богатство имущих, на наших спинах покоится их благополучие, роскошь; их права — права насильников и хищников — поддерживаются нами же, армией из наших солдат.
Для них все — обеспеченная и довольная жизнь, наука, искусство; для нас — голод, болезни, изнурительный труд, бесправие, невежество…
Алеет заря будущего, заря грядущего царства свободы, социализма; не будет тогда деления на сытых и самодовольных буржуев и неимущих пролетариев, не будет безумной роскоши одних и нищеты других, наглого насилия эксплуататоров и безропотной покорности угнетаемых ими масс. Не будет стонов и проклятий. Вот что значит для нас, пролетариев всего мира, день Первого мая! Он сулит нам лучшее будущее, он возвышает нас в собственных глазах. Будем же дружно праздновать его, сплотимся воедино, покажем врагу нашу силу и мощь.
Российская революционная социал-демократическая рабочая партия зовет вас, товарищи, объединиться в день Первого мая вокруг ее красного знамени, зовет вас на борьбу против общих наших врагов — русского самодержавия и капитализма…
Бросайте же работу, товарищи, протестуйте против гнета самодержавия, его пуль и нагаек, против убийства ваших лучших товарищей — бойцов за свободу, социализм…
Пусть в воскресенье Первого мая замрет вся жизнь города, пусть приостановятся железные дороги, конка, почта, прекратится торговля, не выедут извозчики, пусть забастуют пекарни, прислуга, пусть приостановят работу всюду, где она есть в воскресенье. В понедельник, второго мая, пусть бросят также работу рабочие фабрик, мастерских и заводов…
Да здравствует Первое мая — международный праздник пролетариата!
Да здравствует восьмичасовой рабочий день!
Долой самодержавие!
Да здравствует демократическая республика!
Полицмейстер, чины полиции уже в середине речи Артема, когда он сказал: «Запасайтесь оружием, товарищи! Организуйтесь в боевые дружины! Чем скорее мы победим, тем меньше будет кровопролития, тем скорее для всей России наступит желанная свобода!» — попытались встать, «пресечь», «не допустить». Но не тут-то было. Их со всех сторон стиснули рабочие, не только встать — шелохнуться было невозможно. Артем говорил около часа. Когда же кончил — аплодисменты, «Марсельеза» не смолкали четверть часа.
Наконец публика стала расходиться. В зал проникла большая группа полицейских. Они бросились к сцене, где только что стоял Артем. Но полицейских встретила добрая сотня молодцов, преградившая им путь за кулисы. Артема окружили заводские ребята. Кто-то сбросил ярко-красную рубаху, натянул на себя косоворотку Артема. Артему на голову напялили соломенную шляпу, а у него взяли кепку. Переодевание было произведено молниеносно. Две девушки, фельдшерицы с Сабуровой дачи, предложили Артему сопровождать его из театра. Артем поинтересовался, можно ли ему переночевать в больнице. Даша Базлова, так звали одну из фельдшериц, сказала, что она работает в отделении буйнопомешанных. Место это абсолютно безопасное, недоступное для посторонних. Там товарищ Артем может провести сколько угодно времени.
— Вот и прекрасно, идите вперед, а я буду пробираться за вами, чтобы не привлечь внимания полиции. Здесь сейчас много шпиков.
Весь Народный дом был уже оцеплен полицейскими, и все же девушки и Артем выбрались благополучно и не спеша направились к Сабуровой даче.
Когда подходили к больнице, Артем нарушил молчание:
— Как отнесется доктор, заведующий отделением, к моему появлению? Квартира ваша идеальная в смысле безопасности, я давно уже мечтаю здесь обосноваться, но как бы доктор не донес.
— Петр Петрович Тутышкин, наш доктор, очень хороший и честный человек. Он знает, куда я пошла, больше того, он заменяет сейчас меня на дежурстве… За доктора не беспокойтесь, — возразила Даша.
На зорьке его благополучно вывели из больницы. Было чудесное майское утро. Солнце, ослепительно яркое, занималось над умытым ночным дождиком городом. Всюду стояла праздничная тишина. Только множество переодетых пшиков и военных «оживляли» улицы. Как и было решено комитетом партии, в воскресный день бастовали работники обслуживающих население профессий. Демонстраций в этот день не было.
2 мая утром над городом раздался голос паровозостроительного завода. Как и в январе 1905 года, он низким простуженным басом издавал короткие тревожные звуки. Этот гудок был условным сигналом. Рабочие других предприятий, услышав голос «отца», бросали работу и шли к центру города.
Войска в Харькове были приведены в готовность. Особое внимание властей было обращено на паровозостроительный. Начальство знало, что благодаря трудам Артема и его товарищей из группы «Вперед» паровозостроительный превращается в оплот большевизма. Главные уличные магистрали, ведущие от завода к центру, были во многих местах перехвачены казаками, драгунами, солдатами и полицией.
На паровозостроительный с утра прибыли полицмейстер и губернатор. Вокруг завода и на его территории с ночи дежурили казачьи сотни. Тускло поблескивали на солнце штыки винтовок и острия пик. Казалось, что рабочим не вырваться в город. Масса людей собралась на леваде (лужайке) возле столовой. Артем был тут же.
Полицмейстер и губернатор приказали передать руководителям рабочих, что мирную демонстрацию они дозволят и даже разрешат ношение флагов, если на них будет написано: «Да здравствует Первое мая!» и «Да здравствует восьмичасовой рабочий день!». Но они знают, что кроме этих флагов есть другие… Их допустить они не могут.
Перед тем как двинуться в город, провели митинг. И снова на импровизированной трибуне Артем. Он говорит не только для рабочих, его слушают и казаки. Пусть послушают, пусть посмотрят, им это на пользу пойдет. Когда митинг кончился, какой-то рабочий выкрикнул:
— Оратор, неужели вот так и начинается революция?
Оратор рассмеялся и, обращаясь к чинам полиции, ответил:
— Это лишь цветочки, ягодки впереди!
Не сходя с трибуны, Артем потребовал у полицмейстера убрать войска с завода и с пути шествия рабочих. «Отцы города» струсили и отдали приказ об отходе. Попятились назад казаки, полицейские. Рабочие вышли на площадь у завода. Колоннами двинулись по Петинской и Оренбургской. Казаки медленно отступали, их цепи кое-где были прорваны.
В это время другие колонны рабочих из депо Юго-Восточной дороги и мельниц вышли в тыл войскам, казакам и полицейским.
В толпы рабочих, стоявших на улицах, летели из колонн демонстрантов прокламации от группы «Вперед». Развевались, трепетали на ласковом весеннем ветру красные знамена. Шествие приближалось к центру города. Но вот на углу Петинской и Молочной в середину колонн ворвались драгуны и разъединили демонстрацию на две части.
Рабочие поначалу растерялись, но затем заметили, что драгуны и казаки с оглядкой действуют нагайками и палашами. Федор, шедший впереди, очутился в окружении Десятка казаков. «Ну вот, теперь они насмерть забьют», — успел подумать, как вдруг на его плечо легла нагайка, ну прямо-таки ласково погладила. Свиреп замах у казака, но нагайки опускаются не на людские головы, а на лошадиные крупы. Лошади мечутся, возникает неразбериха, казачий строй нарушается, и рабочие легко просачиваются сквозь их ряды и переулками пробираются в сторону Конной площади.
По Тарасовской у складов винной монополии снова казаки и полиция. Здесь завязался настоящий бой. В дело пошли камни, гаечные ключи, все, что было под руками. Но силы были неравны, пришлось отступить.
Вечером сотни рабочих собрались в университетском саду. Отсюда колонна демонстрантов вышла на главную улицу города — Сумскую. И снова, как и днем, схватка с казаками. Появились первые раненые. Но возбуждение рабочих не проходило. Это было возбуждение от сознания своей силы.
Волнения и забастовки рабочих в Харькове в мае происходили на фоне событий, получивших отзвук во всей России и во всем мире. В Корейском проливе Японией был разгромлен русский флот. Пал после одиннадцатимесячной осады Порт-Артур.
Весть о гибели русского флота ошеломила всех. В своей статье «Разгром» Владимир Ильич Ленин писал: «Русский военный флот окончательно уничтожен. Война проиграна бесповоротно… Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия… Самодержавие… бросило народ в нелепую и позорную войну. Оно стоит теперь перед заслуженным концом. Война вскрыла все его язвы, обнаружила всю его гнилость, показала полную разъединенность его с народом… Война оказалась грозным судом. Народ уже произнес свой приговор над этим правительством разбойников. Революция приведет этот приговор в исполнение»[3].
…Разговаривать с представителями рабочих, как это делалось в «добрые» старые времена, было уже нельзя. Революционный накал поднялся до такой точки, что может ошпарить любого, кто станет на пути рабочих. Авторитет и сила правительства после поражений на Дальнем Востоке упали настолько, что люди смеялись над дурачками, именующимися министрами. Надо было уступать рабочим, но уступать разумно, драться за каждую хозяйскую копейку.
Поделиться книгой: