Наш Артем

Он хорошо знает порядки, и не только русские. К примеру, древние египтяне отрезали язык дезертирам, в Греции за дезертирство брили полголовы, одевали в «постыдное платье» и на три дня выставляли на торговой площади. Германцы выкалывали глаза, отрезали уши и кончик носа, впрочем, большинство древнегерманских полководцев предпочитали вешать дезертиров на деревьях.

У русских за дезертирство — поселение в Сибири.

Артем про себя усмехнулся: русские цари поселяют в Сибири и не только за дезертирство.

Он отвернулся от окна:

— Я не солдат и не дезертир. Я простой русский рабочий, забравшийся так далеко от родных мест в поисках лучшей доли.

То ли японцы не поняли, то ли не поверили, только они дружно закачали головами, зацокали и при этом улыбались во весь рот мертвым оскалом великолепных как на подбор зубов.

Разговор, едва начавшись, угас. Японцы так и застыли с улыбками. О чем они думали, что хотели предпринять — осталось для Артема тайной, так как поезд резко затормозил, в дальнем конце вагона раздалась гортанная команда.

Улыбки на лицах солдат исчезли, словно их стерли мокрой губкой. Поезд остановился. Раздалась новая команда… и вагон опустел. Так Артем и ехал до самого Дайрена в пустом вагоне.

Дайрен встретил мокрым снегом и сквозняковым ветром с залива Виктории. Не теряя времени, Артем двинулся в порт. Странное впечатление оставлял город. Казалось, русские не успели его достроить. Явно проглядывались три части: административная, торговая и туземная.

Административная была застроена, в торговой много маленьких, наспех сколоченных лавочек, магазинчиков, кабачков. Зато туземная являла зрелище удивительное. Домов здесь не было. Не было и лачуг, похожих на ту, в которой он жил в Харбине. Шалаши не шалаши, выстроенные из старых разбитых ящиков, землянки, крохотные мазанки, а то и просто временные навесы с кострами посередине.

Зато порт выглядел внушительно. Здесь были доки и паровозное депо, мастерские, бухта ограждена молом.

Пока добирался до порта, промок, в сапогах хлюпало. Так и заболеть недолго, ведь он еще очень слаб после тифа. В порту узнал — завтра будет пароход в Нагасаки, билет стоит двадцать иен, конечно, третьим классом, в ноябре палубным не проедешь, замерзнешь.

Вернувшись в город, Артем без труда разыскал какой-то отель, где понимали по-русски и говорили по-английски примерно с тем же успехом, что и он.

Вспомнил, что давно не писал Екатерине Феликсовне Мечниковой — матери Александры Валерьяновны, с которой Артема связывала дружба и подпольная партийная работа в Харькове в 1905 году. В лице Екатерины Феликсовны Артем нашел старшего товарища, сердечного и доброго, готового всегда прийти на помощь тем, кто боролся за счастье народное. Этой переписке Артем придавал особенное значение. Ну что же, пора рассказать о своих странствиях, поделиться планами на будущее: «Сейчас я в Дайрене (Дальний). Жду парохода в Нагасаки (Япония). Пароход завтра. Как буду выбираться отсюда — не знаю. Думаю в Нагасаки поступить на какой-нибудь пароход кочегаром или чем придется, и поеду куда придется: в Америку, в Австралию или в Европу. Я чувствую себя здоровым. Погода отвратительная. Идет снег и сразу тает. У меня калош нет, так и выходить неохота… Вот пока все, что могу сказать о себе… Ваш Федя».

Третий класс это все же не трюм. Правда, отдельные каюты здесь отсутствуют, но каждый пассажир имеет свое место, отсюда есть выход на палубу, что недоступно трюмным. Знакомясь с коридорами парохода, Артем наткнулся на огромный люк, прикрытый сеткой, из которого тянуло жаром. Сквозь сетку можно разглядеть часть котельной, и Артем долго не отходил от люка. Ведь он не собирался задерживаться в Нагасаки — найти в Японии работу русскому просто невозможно, а вот пристроиться на какой-либо корабль, отбывающий в Америку, Европу или Австралию, — вполне реально. Не пассажиром, конечно. Пассажир должен платить за проезд, а у него в кармане после покупки билета осталось всего 50 иен. Много это или мало, Артем не знает, но, наверное, гроши. Значит, нужно наняться на корабль. А кем? В паровых машинах он, слава богу, разбирается, но механиком его не возьмут — нет опыта, и главное — документов. Палубной работы он не представляет. Остается одно — кочегарить. Вот это знакомо. И вряд ли работа кочегара парохода многим отличается от работы кочегара паровоза. Только на паровозе нет такой жары. Заглядывая в люк, Артем увидел, как кочегары размеренно бросают и шуруют в топке уголь. Они по пояс голые, и их много, по нескольку у каждого котла, не то что на паровозе. Вообще-то преисподняя, и недаром кочегаров на пароходах зовут духами.

Ночью пароход сильно качало, но это не мешало Артему мирно спать, и утром, когда входили в Нагасакскую бухту, он чувствовал себя превосходно.

Нагасаки! Артем обычно интересовался историей тех городов и мест, куда его забрасывала судьба революционера-профессионала.

О Нагасаки он знал немного. В конце XVI века на остров случайно наткнулась группа португальских мореплавателей. Они зацепились за остров, добились права его посещения для европейцев. Но португальцев из Нагасаки изгнали голландцы, за голландцами явились китайцы. До русско-японской войны здесь проживало немало русских, а в деревне Инаса, напротив города, находился русский морской госпиталь. Очень живописен гористый остров Киу-Сиу, на западном берегу которого раскинулся город. По обрыву гор лепятся улицы, прикрытые тенью тропических растений. Домов не видно, они скрыты садами, о их существовании можно только догадываться. Но город существует, и на его постройку затрачен титанический труд многих поколений людей, которые по горсточке таскали землю, чтобы прикрыть скалы, развести сады.

Целый день толкаясь в порту в надежде наняться на какой-либо пароход, Артем невольно познакомился и с торговым оборотом Нагасаки. И был немало удивлен. Вот уж подлинно — век живи, век учись. Оказывается, из этого порта в огромных количествах вывозились сушеные устрицы, каракатицы, акульи плавники, трепанги, грибы. Вообще экзотика! Наверное, есть причалы, с которых грузят поделочный лес и разгружают машины, но эти причалы тщательно охраняются спесивой военной стражей. Кстати, как поразительно различие между забитыми, вялыми жителями города и развязной солдатней.

Деньги катастрофически таяли, а наняться кочегаром оказалось невозможно. Пока не кончились иены, Артем решил купить палубный билет до Шанхая.

Много повидал за свои двадцать семь лет Артем. Австрию и Швейцарию, Францию и Швецию, но то, с чем он столкнулся буквально в первый же день по прибытии в Шанхай, его просто ошеломило. Тот, кто не бывал в Шанхае, может по простоте душевной подумать, что речь идет о едином городе. Ничего подобного! Шанхай столь многолик, что, переходя из одной его части в другую, испытываешь такое чувство, словно совершил путешествие во много тысяч верст и во времени, исчисляемом веками.

В поисках крыши Артем забрел в европейскую часть — сеттльмент. Прямые, отлично спланированные улицы, тщательно вымощенные, чистые, обсаженные ровными рядами деревьев, они напоминали Париж.

Набережная реки Хуан-Пу — парадный бульвар, обставленный громадными домами, вдаль уходит бесконечный пунктир электрических фонарей, изредка встречаются христианские церкви.

Но что это?

По улице медленно движется огромная фура, доверху нагруженная камнями. К обеим ее сторонам прикованы железными цепями по четыре в ряд двадцать китайцев. Они еле передвигают ноги, а по бокам идут английские полисмены с плетками.

Артем останавливается, пораженный. Прохожие же — иностранцы — не обращали внимания на страшную процессию, зато они как-то странно поглядывали на Артема, им было непонятно, что, собственно, заинтересовало этого европейца в такой обычной картине — китайские кули везут камни для мощения улиц в сеттльменте.

Их не удивляет и надпись при входе на бульвар: «Китайцам не входить, собак не водить». А рикши? Они скачут не хуже заправских лошадей, в коляске сидит какой-нибудь европеец и как за вожжи держит рикшу за косу. Отвратительное зрелище!

Артем поспешил уйти из этого «заповедника» иностранцев.

Китайский город распадался на две части. Сухопутную и речную. Сухопутная, огороженная древней стеной, пылила немощеными улицами; застроенная тысячами лачуг, поражала грязью и ужасающей нищетой. Речная — у Артема не хватило бы слов описать это скопление джонок, в которых рождались, жили и умирали многие поколения китайцев.

Знакомясь с контрастами Шанхая, Артем совсем забыл о главном — подыскать себе крышу. Между тем день уже клонился к вечеру. Из скитаний по городу Артем вынес одно — в китайской части можно найти работу, но жилища там не подберешь, просто европейцу никто его не сдаст, побоится. Нужно возвращаться в сеттльмент.

Комнату он нашел, и даже с мебелью, — старым пружинным матрацем, ободранным и грязным. Комната съела почти все оставшиеся деньги — заплатил за неделю вперед. Домовладелец, к удивлению Артема, оказался китайцем. Но китайцем состоятельным. А дом, как потом выяснилось, стоял не в сеттльменте, а прямо на его границе с китайским кварталом.

Еще не стемнело, и Артем решил продолжить знакомство с городом, ведь крыша крышей, а нужна еще и работа. К вечеру в том квартале, где в основном жили состоятельные китайцы, улицы постепенно заполнялись фланирующей публикой. Смешно было видеть, как китайский ловелас в юбочке и с косичкой неотступно следовал за китаянкой в брюках и с папиросой во рту. К Шанхаю, его нравам еще нужно было привыкнуть.

Владимир Николаевич Наседкин уже второй день ничего не ел. У него не было денег. Не было и жилья. Последнюю ночь он провел в лодке и ни минуты не спал от холода. Голод, бессонница валили с ног. Да, кажется, на сей раз он добежал до «последней» черты. В подполье Харькова, в Проскурове, Одессе было куда легче, хотя и там у него часто не имелось крыши над головой, и каждый день, каждый час приходилось жить в напряжении, скрываясь от шпиков, убегая от полицейских. Он действительно научился бегать. Когда военно-окружной суд в Одессе приговорил его к ссылке в Восточную Сибирь на поселение в деревне Мартыновке, он задержался там всего на двадцать минут: сторговал у якута ветхий челн за арестантский бушлат и был таков.

Плыл по Лене, брел пешком. Бодайбо, Иркутск, Владивосток. Рыбачил на Амуре, потом в Японии. И вот, наконец, Шанхай. Все, добежал до точки.

Владимир Николаевич с тоской смотрел, как зажигаются фонари на шанхайском «бродвее», вспыхивают витрины английских и французских магазинов, ресторанов, кафе. Откуда-то тянуло дразнящими запахами еды, и эти запахи только усиливали боли в желудке. Если нечего есть, то хотя бы заснуть в тепле, во сне он и пообедал бы.

Огромный универсальный магазин, английский, прямо полыхал огнями. У его витрины Наседкин заметил человека среднего роста. Серая кепка, косоворотка выдавали в нем русского, а карманный словарь, который этот человек листал в свете витрины, только подтверждал догадку. Русский. Пусть незнакомый, но хотя бы поговорить с ним, и то станет легче. Подошел поближе. Не может быть. Ужели Артем?!

Вспомнился Харьков. Пески, где родился и провел детство, 1905 год, выступление Артема перед солдатами Охотского и Старобельского полков. Потом восстание, грохот пушек на улицах города.

— Артем!

Артем резко обернулся. Что за наваждение, кому в Шанхае известна его партийная кличка? Перед ним стоял человек в полуматросском костюме. Худое лицо, поношенный бушлат висит на нем, как на вешалке, в глазах голодный блеск. Артем не мог ошибиться: в тюрьме, ссылке он видел такие глаза, видел их в разоренных нищенских деревнях, видел и сегодня у китайских кули.

— Товарищ Артем, вы меня не узнаете, а я ведь вас знаю по Харькову. Я состоял членом боевой дружины, дрался 12 декабря пятого года на заводе Гельферих-Саде. Потом было всякое. В Одессе в подпольной типографии РСДРП попался, сослали в Сибирь да вот сбежал. И все бегу. Наседкин моя фамилия, настоящая фамилия…

— Что же, товарищ Наседкин, как имя и отчество?

— Владимир Николаевич.

— Так вот, Владимир Николаевич, будем знакомы теперь, раз уж не довелось познакомиться в Харькове. Вижу, что Шанхай не встретил вас златыми горами. И вы голодны, да-да, не спорьте. Я тоже ничего еще не ел, но у меня есть доллар и комната, за которую уплачено. Значит, сегодня мы обедаем и ночуем не под открытым небом, а завтра… Ну, завтра будет завтра.

Черт возьми, как вкусен простой хлеб и вяленая рыба, как приятно пить настоящий китайский чай по-русски, кружка за кружкой и с сахаром! Впрочем, сахар здесь дорог, и пить приходится больше вприглядку. Но самое приятное — это вновь услышать родную украинскую мову, вспомнить незабываемое, перебивая друг друга поведать о злоключениях и, конечно же, строить планы на будущее. Артем не сомневался, что они отыщут в Шанхае работу, накопят денег, чтобы вернуться в Россию. Что там делать? Только одно — бороться. Он уверен, рабочие России уже оправились после неудачи 1905 года, учли свои ошибки, урок был, конечно, тяжелый, но и очень полезный. Так что Шанхай, Европа, а быть может, и Америка — сейчас загадывать не стоит — это только пересадочные станции на пути в Россию.

Утром Наседкину показалось, что ему во сне пригрезилась русская пекарня, буханки хлеба, а чудесный его аромат всю ночь щекотал ноздри. Но, стряхнув с себя остатки сна, Владимир Николаевич понял, что, быть может, во сне он и видел пекарню, но булочная здесь действительно находится где-то неподалеку. От Артема он узнал, что в ней работают двое русских парней.

— Пекарня так пекарня. Вы когда-нибудь сами пекли хлеб, Владимир Николаевич?

— Нет, не доводилось. Мне его и поесть вволю не пришлось.

— Идемте в пекарню!

«Русская пекарня» — название громкое, а на деле просто маленькая клетушка с чуланом. Огромнейшая печь и двое русских парней, полуголых, словно кочегары на пароходе.

Хозяина на месте не оказалось, но он должен был вскоре прийти. Пока ожидали, познакомились с пекарями. Один угрюмый, обросший черной, как смоль, шевелюрой, невнятно буркнул «Щербаков», руку пожал так, что Наседкин чуть было не присел. Артем же и не поморщился. Второй пекарь был полной противоположностью Щербакову — невысокого роста, с голубыми, как у ребенка, глазами, он очень вежливо попросил именовать его Евгением. Артем умел разговаривать с рабочими людьми. Правда, Щербаков предпочитал односложно отвечать на вопросы, сам ни о чем не расспрашивал. Евгений же оказался человеком общительным. Он рассказал о пекарне, хозяине, вообще, как обстоит дело в Шанхае с работой для белого человека.

Оказалось, что не так-то просто здесь белому найти себе место. Все тяжелые, грязные, неквалифицированные работы выполняли китайцы. Господа из сеттльмента внимательно следили за тем, чтобы, не дай бог, белый не взялся за работу китайского кули. Это подрывало авторитет белого. Они господа, они презирают труд, они родились со шпорами на сапогах, а не с седлами на спине. Эти господа даже готовы подкармливать с помощью миссионеров безработных белых, лишь бы они не заронили в головы китайских рабов мысль о национальном равноправии.

В разгар беседы явился хозяин. Узнав, что русские справляются относительно работы, наотрез отказал. Нет у него работы для белых, ведь они же не согласятся развозить по адресам хлеб, как китайские кули.

Ох как хотелось Артему двинуть по сытой физиономии хозяина. Тоже капиталист! Впрочем, если верить Евгению, — эксплуататор он немилосердный. Белые джентльмены утверждают свое господство над бедным китайским людом. Превосходно!

— Хозяин, я готов развозить хлеб.

Булочник вытаращил глаза на Артема. С ума, что ли, сошел этот русский парень? Он, видно, не знает, что, появись он с тележкой хлеба вместе с этими желтолицыми, завтра же от него отвернутся белые. Да что там отвернутся — затравят, он-то уж знает англичан и их бульдожью хватку.

— Имей в виду, платить буду столько же, сколько и китайцу.

— Я ничем не лучше китайцев, равно как они ничем не хуже меня.

Щербаков от удивления открыл рот — никто еще не посмел разговаривать таким тоном с хозяином. Евгений предусмотрительно спрятался за широкую спину товарища. Но все обошлось без драки, хотя они знали, что за хозяином закрепилась слава забияки. Впрочем, с этим Артемом не очень-то кулаками сладишь. Но Евгений и вовсе был ошеломлен, когда хозяин предложил новым работникам позавтракать «чем бог послал». Правда, сам он сесть за один стол со своими работниками не захотел.

Когда хозяин ушел, Артем вспомнил о Наседкине. Неудобно как-то получилось, он дал согласие работать развозчиком хлеба, не спросив Владимира Николаевича — а как он? Но Наседкин уже «прикипел» к Артему, конечно же, он согласен.

Щербаков и Евгений тем временем вскипятили чай, добыли сухарей. Кажется, ничто так не сближает русских людей, как совместное чаепитие. Разговорился угрюмый Щербаков, и даже что-то вроде улыбки освещало его лицо, когда он рассказывал о том, как пропутешествовал в угольной яме от Шанхая до Филиппин и обратно — не удалось тогда ему добраться до Америки, но он все равно уедет отсюда. Наседкин недоверчиво качал головой. Без денег никуда не двинешься. А зайцем он и сам пробовал, из Нагасаки до Шанхая, но попался и был заперт в гальюне. Капитан русского парохода «Рязань» пытался остановить японскую шлюпку, чтобы сдать «зайца», но шлюпка проплыла мимо. Только потому он тут, в Шанхае. А что толку? Если бы знать языки…

Артем, до этого молчавший, вдруг заразительно захохотал. Наседкин удивленно посмотрел на товарища. Кажется, он ничего смешного не сказал, наоборот.

— Вот вы о языках упомянули, и мне вспомнилось, как в бытность свою в Париже довелось мне заведовать русской студенческой столовой. И вот однажды появляется в этой кухмистерской рыжий детина, этак сажени на две ростом. Мы его «ребеночком» прозвали. Так вот это дитятко в первый же день своего пребывания в Париже ухитрилось заблудиться. Языка он, как водится, не знал и никак не мог найти дорогу в Латинский квартал, где квартировал. Попытался объясняться жестами, французы только плечами пожимали. А надо вам доложить, французы любопытны, как дети. Скоро вокруг рыжего детины собралась толпа. «Ребеночек» рассвирепел, растрепал свои лохмы, встал на четвереньки, зарычал и начал кидаться на окружающих. Французы животы надорвали, но в конце концов поняли, что сей студиозус живет где-то возле Львиных ворот. Туда его и свели. А вы говорите — язык. Конечно, язык изучать нужно. И я лично все время зубрю английские слова.

— Я тут на днях тоже заплутал немного, хотел добраться до порта, а это верст шестнадцать — восемнадцать от Шанхая. Вышел поздно, вдруг стемнело, налетела туча, пошел дождь, и я решил вернуться. Попал в какие-то трущобы и никак не могу выбраться. Вижу, бежит какой-то европеец, дождик его подхлестывает, я к нему с английским, этих британцев здесь полно, а он остановился, этак глянул на меня да как пошлет куда подальше по-русски. Я от радости даже присел, — Евгений внезапно оборвал свой рассказ и смущенно оглядел товарищей.

Артем поднял руку.

— А что, ваш хозяин не поставляет хлеб на русские пароходы, заходящие в шанхайский порт?

Оказалось, что хозяин до этого не додумался, а между тем это предприятие сулило немалую выгоду. Артем решил подсказать хозяину новый источник обогащения, черт с ним, зато они с Наседкиным смогут частенько заглядывать в порт, официально знакомиться с командами русских судов. Это в будущем пригодится. А потом все же, какая-никакая, а связь с Россией, по которой они все так скучают. Когда заговорили о России, лица у всех стали серьезными и печальными. Родина. Куда бы ни забросила судьба человека, он всегда носит ее образ в сердце. Артем задумчиво и ни к кому не обращаясь заговорил:

— Когда — я был в Париже, то слышал от одного очень старого коммунара рассказ о том, как тосковал по России Герцен. А ведь у него было множество друзей, благородное дело. Но как ему в пышной парижской квартире или в собственном доме под Лондоном не хватало России! Однажды, когда у него собрались русские друзья, он вдруг предложил всем усесться в два ряда на ковер, лицом друг к другу, как сидят в лодке, и спеть «Вниз по матушке по Волге…». До чего же и мне захотелось сейчас оказаться в нашей малороссийской степи!

— А мне каждую ночь снятся ярославские леса, Волга, изба, которая и сегодня, небось, топится по-черному, — вдруг задумчиво сказал Щербаков.

— Ну, ладно, хватит слезу пускать, завтра к четырем на работу. Айда спать.

Потянулись дни, похожие один на другой, как близнецы. Однажды Артем оступился, подвернул ногу и вынужден был пролежать целый день в чуланчике пекарни, куда он перебрался из меблированной комнаты. Читать не хотелось, да и нечего было читать. Зубрить английские слова надоело, и Артем вспомнил, что давно не писал друзьям в Россию.

Газ коптил, еле освещал каморку.

«Простите, что так долго не писал, — начал он свое послание Екатерине Феликсовне Мечниковой. — Очень часто мне хотелось написать вам. Но постоянно встречались обстоятельства, которые мешали мне сделать это. Мы спим не на розах. Пробраться в Европу мне до сих пор не удается. Точно так же и в Америку или Австралию… Я застрял в Шанхае и жду не дождусь благоприятного случая, который бы позволил мне выбраться отсюда. Но, пока ждать-подождать, надо и делом заниматься. Жить на чужой счет я не могу… Я… кули. Никакой труд мне не страшен.

Пусть англичане лицемерно отворачивались, когда я тащил тележку с хлебом по городу. Это меня нисколько не трогало…»

Артем оторвался от письма. Вспомнился недавний случай. Утром, как всегда в 4 часа, он загрузил тележку свежеиспеченным хлебом и отправился по адресам. Они были постоянными, и он выработал наиболее экономный маршрут. Тележка была тяжелой, особенно в начале пути, когда ее доверху наполняли буханки хлеба, поэтому он откладывал на потом поездки по плохо мощенным улицам, где тележка скакала с булыги на булыгу, готовая ежеминутно перевернуться. С последними буханками он расставался часам к восьми утра. И вот несколько дней назад он, как всегда, постучал в двери дома, занятого английским коммерсантом. Вместо кухарки открыла хозяйка. И набросилась на него с отборной английской бранью. И что он грязный, и что хлеб остыл, и что из-за нерадивого развозчика они вынуждены, нарушая священные британские традиции, садиться за утренний завтрак позже восьми часов. В этот день шел дождь, было грязно, он устал, промок, и не хотелось ни с кем ни ругаться, ни просто разговаривать.

Но на следующий день Артем изменил маршрут и подъехал к дому англичанки в пять часов утра. Конечно, все еще спали, на это он и рассчитывал. Прихватил с собой кусок бумаги, карандаш и гвоздик. В записке, которую он приколотил к дверям, было по-английски сказано, что ни одна добропорядочная англичанка не станет напрасно затруднять людей, заставляя их приезжать раньше, чем нужно. Хлеб оставить было некому. В тот день британская традиция была нарушена дважды: с завтраком опоздали и завтракали без хлеба.

Но, что поразительно, хозяйка, казалось, должна была на следующий день встретить белого кули еще более изощренной бранью, но она была совершенно потрясена, во-первых, тем, что кули сделал ей выговор, и, во-вторых, что он умеет писать по-английски. Видимо, леди рассказала об этом мужу, муж еще кому-то, инцидент стал известен всему сеттльменту, и теперь англичане, встречая его на улицах с тележкой, не отворачивались, они останавливались, показывали пальцами, что-то злобно бросали вслед.

Подобные нравы характерны только для проходимцев, но именно они и представляют здесь Европу.

Наседкин заглянул в чулан и, заметив, что Артем не спит, протянул ему газету:

— Я по-английски еще плохо кумекаю, но разобрал, что пишут о нас.

Артем продел возмущенную заметку о том, что русские компрометируют европейцев, выполняя работу кули.

— Ах, компрометируем. Ладно! Завтра они и не так завопят!

— Что ты задумал?

— Увидишь.

Нога еще не поджила, не спала опухоль, трудно было шагать с тележкой, но Артем не хотел откладывать задуманный «спектакль».

В полдень китайские кули и рикши обедают. Смех и грех этот обед. В полдень на улицах Шанхая появляются торговцы горячими лепешками и сладким картофелем. Они знают, что ни у кули, ни у рикши нет денег на покупку риса. Да и лепешка не всем по карману, и многие толпятся вокруг продавца только для того, чтобы понюхать, как пахнет эта еда обездоленных.

В такие часы состоятельные китайцы предпочитают не выходить на улицу, не видно и европейцев.

Артем подтащил тележку к тротуару, многие китайцы узнали этого удивительного русского. Но они никогда не видели, чтобы он обедал вместе с кули. Артем же купил лепешку, сладкий картофель, уселся рядом с китайцами на обочину тротуара и с аппетитом начал уписывать свой обед. Артема окружили, Артему сначала робко, а потом и во весь рот улыбались, а он, смеясь, делился лепешками, хлопал кого-то по плечу. Его китайский лексикон не шел дальше «шибко шанго» — «очень хорошо». Все у него очень хорошо и особенно хороши эти китайские парни, и нечего им испуганно озираться, если мимо проходит какой-либо толстосум. А толстосумы нет-нет, да и проходили мимо этой толпы, шипели с презрением, готовые позвать полисмена. Подумать только: европеец обедает с кули и рикшами!

Артем задорно показывал толстосумам язык, осмелевшие китайцы делали то же самое; впрочем, они не знали, что означает этот жест, но европейцы в ответ показывали Артему кулак, значит, язык — что-то обидное для них.

Артем не ошибся, на следующий день не только английские, но и французские газеты возмущенно шумели по поводу «наглой выходки этих русских».

Наседкин рассказал Артему, что сегодня повстречал на улице своего нагасакского знакомца Саню-кочегара. Саня где-то работал поваром и уборщиком, жил с несколькими русскими в довольно просторной квартире, но вот на днях все его «благополучие» рухнуло. Товарищи разбрелись, в квартире остался только он и еще один Саша — колбасник. А квартира стоит двести долларов в месяц, где взять такие деньги? Артем задумался. Ему, да и его друзьям страшно надоел тесный чуланчик, в котором они ночевали. Ночью в печи горел газ, горел скверно, вонял и вместе с тем забирал весь кислород из помещения. У них постоянно болела голова, глаза разъедала сажа. Но жизнь в чуланчике имела два преимущества — не нужно было платить за квартиру, и всегда находились бесплатные сухари, которыми можно было позавтракать и поужинать. Это позволяло откладывать немного денег даже из той нищенской оплаты, которую они получали. Откладывать на отъезд.

Но Артему хотелось сколотить коммуну, в которую бы влились новые люди. Хотя он не собирался задерживаться в Китае дольше, чем у них появятся деньги на билет, события, происходящие здесь, его будоражили. Как опытный революционер-профессионал, марксист, он умел дать им точную оценку, он понимал, что Китай стоит на пороге капитализма, на пороге своей национальной революции.

Совсем недавно он отправил письмо русским друзьям. В нем он сообщал не столько о своем житье-бытье, сколько о настроениях, царящих в Китае. Возможно, его наблюдения, его выводы пригодятся издателям большевистских газет. Он хорошо помнит, как ленинские «Искра» и «Вперед» пристально приглядывались ко всем явлениям общественной и политической жизни буквально всего мира. А в Китае у большевиков нет своих корреспондентов.

«Напишу о самих китайцах.

Как-то во время горячего спора о необходимых Китаю реформах один китаец на мой вопрос: «Какую же реформу вы считаете самой настоятельной?» — заявил: «Изгнание европейцев». Сколько я ни доказывал им, что для этого необходима сила, а сила может быть создана лишь народом, сплоченным в определенную нацию, с определенно сознанными потребностями и общественными органами выполнения их, то есть, что хозяйственное и политическое обновление Китая является необходимым условием и для освобождения из-под власти европейцев, они все же упорно твердят: «Регент должен издать закон, что европейцы изгоняются». Будто бы европейцы побоятся бумажки».

Но он опять задумался, вспомнил о письме, о китайских проблемах, а Наседкину не терпится, ведь Артем видит, что Владимиру Николаевичу хочется перебраться в квартиру Саньки-кочегара. Что же, нужно пойти поглядеть, может быть, и стоит. Надо же познакомиться и с новыми соотечественниками.