Наш Артем

Лежать в танцующей телеге оказалось еще сложней, чем сидеть, тем более что Артему приходилось руками поддерживать больную ногу, и его перекатывало из стороны в сторону, как бревно. Доставалось и вознице, но он беззлобно отругивался и даже успевал подхватить беспомощного седока, когда казалось, что тот вот-вот вылетит на дорогу.

— Это еще что. Эвон прошлым летом я думал богу душу отдам, со страху, конечно. Тут недалече речка есть, ее всяк величает, как знает, не названная она, зато рыбищи в ней — тьма. И надо тебе сказать, попадаются с тебя ростом, право, видит бог, не вру. Ну и отловил я одну такую. Часа с два она меня водила, думал, что не выдюжу. Потом приблизилась, ну я ее веслом и окрестил. Едва в телегу вкатил, и до дому. Еду себе, назад поглядываю, как бы на какой колдобине рыбу с воза не выкинуло. Тут, аккурат, мосточек, перед ним бревно, а я на рыбу-то загляделся и не придержал лошадь, опомнился, тяну вожжи, да поздно. Молю господа, чтобы колеса передние не повыбивало. Стукнулись, подпрыгнули, и о рыбине забыл. И тут вдруг как двинет меня в бок, да чем-то острым-острым, я аж взревел от боли. Обернулся, мать честная, никак ожила рыбина-то. Притульнулась к боку и закусывает. Ну, знамо дело, я с телеги долой, а следом мне, чуть не проткнув брюхо, свалились вилы. Не поверишь — обрадовался я, вот те свят. А то чуть было на нечистую силу не подумал, что рыбину-то оживила.

Артем рассмеялся. Рыбацких да охотничьих рассказов он наслушался вдоволь. И всего за месяц пребывания в Воробьеве. И что за рыбина такая, с человека ростом, зубы словно вилы?…

Так с шутками, присказками добрались до деревни, где у возницы жили родственники. Утро уже занималось, когда ложились спать на сеновале. Артем сам доковылял до ночлега, оказалось, что осторожно ступать он может. Кость цела. Ну а опухоль со временем сойдет.

Тулун. На административной карте Российской империи Тулун значится, как село Иркутской губернии Нижнеудинского уезда. Но куда уж городу Нижнеудинску тягаться с селом Тулун! Тулун — это более ста торговых заведений с оборотом около пяти миллионов, здесь много кузниц, мельниц, маленьких заводиков-мастерских. Здесь всегда людно, через село лежит путь, по которому непрерывно следуют переселенческие партии, рабочие, нанявшиеся на Ленские прииски.

В Тулуне надо быть очень осторожным и лучше всего поскорее отсюда убраться. Но вот вопрос — куда?

В Россию или на восток, в Харбин, где имеется партийная явка?

В Россию, то есть в ее европейскую часть, — это добрых две недели пути, тысячи верст и сотни возможностей столкнуться с жандармами. О его побеге, конечно, уже доложено по всем инстанциям и «принимаются меры». До Харбина тоже не близко, но здесь безопаснее. И что главное, нельзя забывать — у него в кармане семнадцать рублей. Конечно, этих денег не хватит ни до Москвы, ни до Харбина, но все же больше шансов, что его будут искать именно по дороге на запад. Значит, решено, он едет на восток.

Вот где пригодились знания, приобретенные в свое время, когда он работал помощником машиниста. Сколько раз ему приходилось помогать старшему кондуктору ловить «зайцев» на товарных составах! Собственно, ловил кондуктор, а, он всячески мешал ему поймать нарушителя. Едет товарным, значит, гол, как сокол. А если гол, то сродни Федору Сергееву.

Самое неприкосновенное место в поезде — это крыша. Кондуктора, как правило, люди уже немолодые и крыши вагонные ой как не любят, особенно на ходу поезда. На крыше свисти не свисти, а в догонялки с «зайцем» сыграть непременно придется. Если «заяц» опытный, он как акробат, ему никакие толчки не помеха, а вот кондуктора — тяжеловаты, где уж им балансировать на прыгающем вагоне. Будут выслеживать жертву на очередном разъезде. Здесь только зевать не нужно: показался разъезд — долой с крыши на тормозную площадку, таких в составе обычно несколько, притормозил поезд — кубарем под откос. Прыгать нужно, конечно, умеючи, без ног или даже без головы можно остаться.

Но не только потому, что у Артема не было денег, он решился ехать «зайцем» на крышах товарных вагонов.

Из Тулуна необходимо отбыть так, чтобы никто не обратил на него внимания.

Беспокоила нога, она все еще побаливала. А ведь на поезд придется садиться не с перрона, а на ходу, за выходной стрелкой. Да и сходить он тоже будет, когда машинист только-только притормозит перед входным семафором. Прыгать нужно под насыпь, если ее нет, то разобьешься всенепременно.

Ночь выдалась ветреная и дождливая, темень такая, что Артем все же решил забраться на вагон заблаговременно, пока состав стоял на главном пути, дожидаясь кондуктора, выправлявшего проездные документы. В такую погоду разглядеть человека, распластавшегося на крыше вагона, очень трудно, разве что заранее знать о нем.

Свисток, протяжный, с переливами. И тут же, в ответ, мощный рев локомотива. Артем не видел паровоза в этой тьме, но как только состав тронулся, темноту стали прорезать огненные сполохи. Вспыхнут угольно-красной молнией, и еще гуще тьма, потом новая вспышка. Артем знал — это кочегар открывает топку, шурует по колосникам. Но что за ерунда — ужель здесь паровозы топят дровами? Артем потянул носом. Так и есть. Вот уж матушка Русь. Конечно, дров вдоль сибирской магистрали сколько угодно, но ведь тяга-то у паровоза на дровах, что у клячи, пары как следует не подымешь. А ведь профиль дороги сложный, ой как парок пригодится. Он давно слышал, что на кругобайкальской и забайкальской дорогах самое большое число катастроф, и не только по России, а в мире. Это и понятно — дорога то в гору, то под гору. А в гору нужен пар да пар. Не хватило — поедешь вниз, никакие тормоза не удержат. Дорогу строили скверно, разворовали все, что можно было разворовать. Шпалы облегченного типа. Да они выскочат, как только по ним с сумасшедшей скоростью покатится вниз какой-нибудь товарняк.

Кочегар, видно, переусердствовал, и Артема окатил сноп искр, вырвавшихся из трубы, несмотря на предохранительную сетку. Сразу запахло паленой материей. Но Артема это мало заботило — дождь погасит, если где что затлеет.

Хотелось есть и спать. Но ни того, ни другого делать не следовало. Спать — это верная смерть. А если поесть, то на сытый желудок и не заметишь, как уснешь. А так он урчит и побаливает, отгоняя сон.

Артему повезло. В первую же ночь товарный состав почти без остановок отмахал двести верст. Теперь Артем наверняка оторвался от возможных преследователей, исчез, и следов нет.

Утром, когда поезд подходил к очередному разъезду и по всему было заметно, что он тут остановится, Артем спрыгнул с подножки тормозного вагона.

Глухо отдалась боль в ноге, хлестнуло по лицу мокрыми ветвями. Вдали затихал перестук вагонных колес.

Тихо-тихо вокруг. Дождь кончился, но солнце так и не пробилось сквозь облака. За опушкой леса слышался приглушенный лай собак. Что-то поскрипывало — похоже на колодезный журавль.

«Куда это меня занесло?» — подумал Артем, поднимаясь с земли и оглядываясь. Кругом стоял лес, в котором широкой просекой зияла железная дорога. Вдали попыхивал локомотив. Так они пыхтят, набирая воду. Что же — нужно двигаться к разъезду. Но сначала пить. Отыскать в этом лесу родник — дело безнадежное, а вот чистую лужу после ночного дождя он обнаружит обязательно.

Пока искал лужу, проглянуло солнце, и лужа сама нашла Артема, призывно посветив ему солнечным зайчиком.

Артем наклонился над зеркальной поверхностью и тут же отпрянул. Ему показалось, что из лужи на него глянул какой-то земляной черт. И с такой физиономией он собирался идти на разъезд?

Спасибо луже.

Напившись, Артем долго и тщательно скреб лицо, уши, шею.

Проехать на крыше вагона двести верст под дождем и потоками паровозной гари — удивительно было бы, если бы он не походил на негра.

Окончив умывание, Артем нашел по соседству еще одну лужу с незамутненной водой, придирчиво осмотрел себя и остался доволен. Этакий сибирский кряжистый дядя, в меру обросший, прибыл на разъезд, чтобы двинуть куда-либо по железке в поисках подходящей работы.

На разъезде было пусто. Ни дежурного, ни жандарма. Два мужика сидели на деревянных сундуках и неторопливо мусолили козьи ножки. Они без всякого любопытства посмотрели на Артема, поклонились в ответ на его приветствие и вновь задымили.

Артем не курил. Но иногда для пользы дела нужно было и подымить с людьми.

— Братцы, не одолжитесь махорочкой, моя под дождем в кашу превратилась.

Мужики переглянулись, тот, что выглядел немного помоложе, достал кожаный кисет и протянул Артему.

И тут Артем сообразил, что сказал глупость. Ну конечно же, заядлый курильщик прежде всего сбережет от дождя табак и спички. А если нет спичек, то обязательно имеется кресало, трут или, на худой конец, пеньковый канат. Их берегут в жестяной коробке.

Артем неумело скрутил огромную козью ножку, прикурил… и тут же задохнулся. Мужики дружно заржали:

— Курец! Табак зазря переводишь!

— Да уж больно он у вас крепкий.

— Обыкновенный.

— Куда это вы собрались, с сундучками?

— Вот ожидаем энтого, как его называют…

— Пассажирского?

— Да нет, ну с переселенцами что тащится.

— Эшелон?

— Во-во!

— А должен быть?

— Второй день дожидаемся, там родня наша, а мы, значит, спереди были, места смотрели. Да вот вишь и не высмотрели. Ноне далее подадимся.

— На таком разъезде эшелон может и не остановиться, если перегон свободен.

Мужики испуганно поглядели на Артема. Видать, городской, раз махорку не сумел скурить. А городские, они чего не знают…

— Беда!

— Да вы погодите лазаря петь, расспросить начальство нужно.

— Тут один в красном картузе к поездам выходит. Что день, что вечер, а он завсегда пьяненький, только дай бог на ногах удержаться.

— Пошли. В случае, скажите, что я тоже ехал с вами.

— Ладно!

Дежурного они обнаружили спящим в крохотной каморке.

Спросонья да с похмелья он никак не мог понять, что требуется этим трем просителям. Но когда с дежурным заговорил Артем, тот посмотрел на него с недоверием. По виду лапотник, а в путейском деле разбирается.

Артем понял, что незадачливому чинуше сейчас нужно одно — опохмелиться. Ни о чем другом тот не мог и думать. Опохмелиться. А грошей-то и нема. За пятерку сторговались на том, что эшелон будет на несколько минут задержан, а дежурный сам посадит Артема, чтобы кондуктор не придирался.

Так без приключений добрался он до станции Маньчжурия, к началу Восточно-Маньчжурской железной дороги. Эшелон дальше не шел, переселенцы разбрелись. А до Харбина, до явочной квартиры, ехать да ехать. Но вот беда — билет стоит четырнадцать рублей. А где их взять? Опять на крышу? Но по Восточно-Маньчжурской на крыше далеко не уедешь — тут на каждом шагу кордоны.

А почему бы не использовать обретенный опыт? Сколотить артель переселенцев, арендовать на артельные деньги вагон… и в Харбин.

Артель сколотилась быстро — все переговоры с железнодорожным начальством Артем взял на себя, и вагон, товарный правда, ему удалось добыть без труда и Дешево, да в придачу у него в кармане лежал билет от Харбина до Владивостока.

БЕЛЫЙ КУЛИ

И вот Харбин!

Артем открыл глаза и снова плотно их зажмурил. Где он и что с ним? Разламывается голова, нестерпимо болит грудь, живот и страшно холодно. Приоткрыл один глаз — непонятная круговерть, стол стоит почему-то боком, а маленькое оконце медленно ползет на потолок. Лучше снова закрыть глаза и попробовать, несмотря на головную боль, собраться с мыслями.

Это оказалось не так просто. Мысли, словно кузнечики, скачут, скачут и, так же как и кузнечики, стрекочут. Нет, право стрекочут, потому так и болит голова.

Артем сделал над собой усилие. Итак, он в Харбине. Живет в китайской части города, в лачуге, ее хозяин какой-то аферист, и ему наплевать, есть ли у квартиранта паспорт, были б деньги. Деньги, деньги. Нет у него денег…

Артем снова теряет нить рассуждений. Он никак не может вспомнить, чем занимался, очутившись в Харбине… Ну да, искал работу, любую работу…

Боль и провал в черноту.

Он пришел в себя от холода. Знобило так, что, казалось, тело от дрожи распадется на кусочки. Артем боялся открыть глаза, но открыть их было нужно, чтобы посмотреть, кто стоит рядом с его топчаном. Он чувствовал, осязал, что кто-то есть в хибарке.

— Ага, вы пришли в себя, превосходно, превосходно! Так вот-с, молодой человек, у вас брюшной тиф и, насколько я понимаю, ни копейки денег? Значит, надо немедленно ложиться в больницу. Иначе я по долгу службы должен заявить властям…

Голос был монотонный, равнодушный.

Голова кружилась, и смотреть на свет было нестерпимо больно. Рядом с топчаном стоял пожилой господин в пенсне и с бородкой а-ля Чехов. Он смотрел куда-то мимо Артема и явно тяготился необходимостью дожидаться ответа больного.

А что мог ему ответить Артем? Денег действительно нет. Нет и паспорта. А без паспорта в больницу не примут, зато в жандармерию — пожалуйста. Артем закрыл глаза и вновь впал в беспамятство.

Артему показалось, что кто-то легонько дотронулся до его руки. И сразу вспомнилась угроза доктора доложить властям. «Из полиции. Так глупо…»

— Федор Андреевич, это я, вам тут телеграмма и перевод из Харькова.

Артем открыл глаза. Господи, хозяин частной квартиры, к которому у него был адрес! Проклятая болезнь. Он не может вспомнить ни фамилии, ни имени-отчества этого человека, а ведь по приезде в Харбин он написал друзьям в Харьков и дал именно его адрес.

Сколько раз, выступая перед рабочими, он проклинал власть денег. Но сто рублей — это же целое состояние. Теперь можно не опасаться больницы, теперь тот эскулап будет разговаривать с ним иным тоном. Вот она, власть денег!

Поправлялся Артем медленно. Сказались регулярные недоедания и недосыпания прошлых лет и недавних месяцев.

Часами лежа в своей хибарке, он перебирал события, предшествовавшие его болезни.

Харбин, с которым были связаны большие надежды, их не оправдал. Железнодорожные мастерские, куда он сунулся в поисках работы, были под строгим контролем пограничной стражи, штаб которой расположился неподалеку.

Вспомнил, что в город он приехал с семьюдесятью копейками, а потом, когда они кончились, несколько дней ничего не ел.

Не надеясь на успех, уже на грани отчаяния, зашел в редакцию газеты, даже, не удосужившись узнать ее названия. Это не было авантюрой. Артем знал твердо, что писать он умеет, хорошо владеет словом, да и наблюдательности ему не занимать.

Но на благоприятный прием надежд мало. Кто он такой? В каких газетах печатались его репортажи, очерки, фельетоны?

К великому удивлению и радости Артема, его спросили только о паспорте, сделали вид, что поверили, когда он заявил о потере документа, и предложили попробовать.

Если бы Артем был более искушен в делах газетных, то его, наверное, насторожил бы такой прием. Но опыта не было, а радость по поводу того, что найдена хоть какая-то работа, заслонила все остальные мысли.

Он брался за все: за очерки о положении китайской бедноты и за репортажи о происшествиях, писал фельетоны, его печатали, уродуя до неузнаваемости написанное. И не платили гонорара. Жулики и проходимцы, ведавшие газетой, знали о беспаспортном положении Артема и не опасались его. Впрочем, два рубля он все же получил.

Когда к Артему вернулся аппетит и он почувствовал, что может ходить, не держась за стенку, ему первым делом захотелось добраться до цирюльни, побриться, постричься да и на себя посмотреть. Но до парикмахерской он не дошел. Наверное, вид у него был такой изможденный, болезненный, что прохожие, только глянув, перебегали на другую сторону улицы. Артем понял, что его принимают за чумного. В Харбине чума и холера никогда не переводились.

Наиболее распространенная здесь чума тарабаган-пая, ее носители и рассадники сурки. Тарабаганное мясо дешево, им питаются бедняки.

Этим летом власти предупредили, что в Фугдя-Дони — китайской части Харбина — ожидается чума, и если хоть один больной или заподозренный в заболевании покинет Фугдя-Дони, то город оцепят войска и никого не будут выпускать.

Решение пришло сразу — бежать из Харбина и как можно скорее, быть может, с первым же отходящим поездом. И бежать за пределы царской империи. Пожалуй, в Дайрен, бывший русский Дальний. Хотя после войны 1904–1905 годов он стал японским, там все же осталось немало людей, говорящих по-русски. А это немаловажно на первых порах.

В вагоне четвертого класса нет купе. Сиденья со спинками и узенький проход. В вагоне жарко, накурено, пахнет карболкой и мазутом.

Артем примостился у окна и делает вид, что с интересом разглядывает проплывающий мимо ландшафт. А какой тут к черту ландшафт — сопки да сопки, они так похожи друг на друга, что если бы не мелькание телеграфных столбов да неистовое дребезжание и треск вагона, можно подумать, что поезд стоит на месте. Границу он миновал благополучно, никто не обратил на него внимания, не поинтересовался паспортом. И вот он катит по японским владениям, впрочем, японскими они стали недавно, после окончания русско-японской войны, по Портсмутскому миру. Квантунская область, Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и г. Дальним отходили к Японии на правах аренды у Китая.

Вот уж действительно «тройная бухгалтерия». Редкие китайские поселения на берегах маленьких речушек, по которым и на джонке не проплывешь — мелко. Правда, каждая деревенька окружена фруктовыми деревьями, ивами и тополями. По тому, как ровно они стоят один по отношению к другому, нетрудно догадаться — посаженные. А кругом чахлая подгоревшая трава да камни, камни, камни.

Впрочем, Артем только непроизвольно отмечал про себя смены пейзажей за окном вагона. Его куда больше интересовал разговор соседей за спиной. А соседи — японские солдаты. Судя по тому, что они старательно вставляют в свою трескотню русские слова — разговор предназначен для него, больше в вагоне русских пассажиров нет.

Трудно что-либо понять, кроме одного: японцы принимают его, Артема, за беглого русского солдата — дезертира.

Опасаться, конечно, нечего, здесь, в Маньчжурии, полным-полно русских дезертиров.

Маленький (впрочем, все они невелики), несколько флегматичный солдатик, до сей поры молчавший, вдруг заговорил на довольно понятном русском языке.

Оказалось, что он долго жил во Владивостоке, владел там небольшой парикмахерской и вернулся на родину, чтобы пройти службу в армии божественного микадо.