Наш Артем

Артем тем временем тяжело рухнул на лавку. Вытянул грязные, окровавленные ноги, сбросил с плеч сапоги и, словно застеснявшись того, что наследил на чисто выскобленном полу, начал их торопливо натягивать. Но тут-то было. Эти «буйволовы чоботы» ссохлись на ветру, задубели, и не было сил протиснуть ногу в голенище. Федор машинально встал и потянулся к двери, но услышал:

— Да вы седайте, седайте.

— Ха, хохлушка! Небось с Полтавщины?

— Так, с Полтавщины мы, столыпинские.

— Оно, хозяйка, и видно, что пришлые. Стол, да лавка, да икона — вот и все добро. Остальное, что было, небось в дороге быльем поросло.

Хозяйка засуетилась. Гость-то, видать, и впрямь политик, раз нужду понимает. Разве ворюга войдет в положение? А что правда, то правда, соблазнились речами о сладкой жизни в Сибири, сдвинулись с места не подумавши, а прибыли — ни кола ни двора. Корову при съезде продали, думали здесь обзавестись — все денежки дорога басурманская съела, да и скарбик, какой нищенский был, тоже прожили.

Хозяйский сын меж тем куда-то исчез.

А через некоторое время в избу ввалился человек с огромной староверческой бородищей, неуклюже задел бадейку с водой — железная кружка покатилась на пол, и не успел Артем опомниться, как очутился в медвежьих объятиях. Все ясно, и не нужно разглядывать лицо пришельца: только один человек способен действительно задушить в объятиях — Артем помнит эту хватку по иркутской пересыльной тюрьме, — Тюрин. Они познакомились на первой же прогулке, как только Федор немного оправился от тифа, с которым его доставили в тюрьму. Он едва передвигался и от свежего воздуха кружилась голова. Тюрин взял шефство над доходягой. Шефство было своеобразным. Артем должен был делать пробежки, заниматься гимнастикой, но только не бродить от стены к стене. Двадцать пять минут прогулки пролетали как одна минута. Уже через несколько дней Артем почувствовал, что окреп. И это несмотря на отвратительную пищу. Вместе с Тюриным он отбыл в село Александровское, где находилась центральная пересыльная тюрьма. Здесь предстояло дожидаться формирования партии, которая пойдет на Лену.

Как знать, если бы не Тюрин, дошел бы Артем до Александровского семьдесят пять верст пешком? Мороз стоял градусов под двадцать, на руках кандалы. Конвойные давно уже сбились с ног, а партии все шли и шли. Уставшие солдаты вымещали свою злобу на арестантах. Чуть зазевался — прикладом по спине. Но Тюрина и конвойные опасались, под его защитой Артем кое-как добрался до станка.

Вместе с Тюриным Артем пошел в дом, где жили товарищи. Какое блаженство сидеть в теплой комнате, ноги в чьих-то валенках, отходят, пощипывает пальцы, а на столе уха! Чем-чем, а отсутствием аппетита он не страдал никогда, после же тифа ему все время хочется есть.

Выспался на славу. Но вот беда, яловые сапоги хоть выбрасывай. Тюрин повертел их в своих огромных ручищах, неопределенно хмыкнул и, ни слова не говоря, куда-то вышел. Вернулся через час довольный. Молча протянул Федору… арестантские коты.

— Бери, бери, эта обувка неказиста, зато проверенная на этапах. Я на нее твои ботфорты выменял у уголовников, домой вернешься с теплыми пятками и без «боевых рубцов».

— Я не домой, мне до Нижнеилимска нужно добраться.

Тюрин промолчал. Не принято было у подпольщиков расспрашивать друг друга о намерениях. Только с сомнением посмотрел на израненные ноги Федора. Артем перехватил этот взгляд:

— Дойду! Должен дойти, иначе…

Что «иначе», Федор не договорил. Иначе нечего было и думать о побеге. До железной дороги он должен будет добираться своими двоими.

Коты оказались обувью не слишком изящной, зато надежной.

Не задерживаясь в Нижнеилимске, Артем зашагал обратно. То ли он и правда закалился в этом походе, то ли знакомая дорога всегда кажется короче, но в Воробьево он пришел свежим, веселым, хоть завтра в обратный путь. Остановка была за деньгами. В тайге, в горах они не нужны, но понадобятся сразу же, как только он выберется к тракту и к железной дороге.

Деньги! Никогда он денег не имел, старался по возможности обходиться без них. Деньги не играли в его жизни ровно никакой роли. Иное дело, если денег не хватало на партийные нужды. Он их искал, добывал, как добывал оружие, боеприпасы. Именно так он относился и к деньгам. Но сейчас Артем мечтал о них, как какой-нибудь скопидом. Конечно, можно немного заработать, но для этого необходимо подыскать мало-мальски денежную работу и проститься с надеждой уйти из сих мест сейчас — в конце лета. Нет, это не выход. Ему не нужно много, рублей бы двадцать — двадцать пять. Артем знал, что такой суммой у товарищей ссыльных он не разживется, такие же безденежные, как и он сам. Конечно, можно написать в Россию родным. Но на это уйдет время, да и риск немалый. Наверняка его письма вскрываются. Просьба о присылке денег может насторожить охранников, да и не привык он к подобным просьбам.

Артем с каждым днем все хуже и хуже владел собой. Ходил мрачный, сторонился товарищей, справедливо опасался, что в таком настроении недолго и сорваться. И неизвестно, чем бы кончилось это вынужденное бездействие, если бы однажды его не вызвал к себе десятский, наблюдавший за ссыльными, и не вручил перевод на пятнадцать рублей. Сестра, Дарочка, словно подслушала его мысли.

Десятский, отсчитав деньги в присутствии казначея коммуны ссыльных, с интересом наблюдал, что же будет с ними делать Сергеев. Охранник считал, что самое правильное употребление деньгам — снести их в кабак. Если бы Сергеев так и поступил, то и десятскому было бы спокойнее. Но Артем, ни минуты не раздумывая, тут же отдал казначею десять рублей — взнос в общий котел коммуны. Оставшиеся пять рублей покрутил в руках, потом сунул в карман со словами:

— Пойду по ближним селам, авось найду работу, чтобы удвоить эту пятерку.

— А зачем тогда внес десять в котел? — поинтересовался охранник.

— А то на зиму запас нужно делать.

Казначей согласно кивнул.

Ну вот и разрешилась денежная проблема. Правда, скажи он кому, что собирается пуститься в бега с пятью рублями в кармане, — не поверили бы, на смех подняли. Но он никому не скажет, даже товарищам по коммуне. Недаром говорят, что знают двое, знают все.

Теперь он с удовольствием вспоминает свои прежние блуждания по тайге. Они сослужили хорошую службу. Артем шел берегом Ангары ходко, и сорок — пятьдесят верст за день стали для него привычными переходами.

А дождь не заставил себя ждать. Мелкий, противный, холодный. Он несколько портил настроение от обретенной свободы. Он же мог привести и к неприятностям. Набухли болотистые берега, небольшие речушки разыгрались бурными потоками… Артем с трудом добрался до переправы через Ангару.

На паром он сразу не пошел, сел недалеко в кустах и решил понаблюдать. День выдался тихий, по-сиротски светило неяркое и уже не теплое солнце. Старик паромщик дремал на завалинке своей будки. На Ангаре нет, собственно, паромов, здесь не протянешь каната с берега на берег.

Большая лодка, две пары весел — вот и вся переправа. Судя по тому, что на дне порядком набралось воды, лодкой пользуются не часто, во всяком случае, в эти дождливые дни никто не позаботился о том, чтобы вычерпать воду.

Артем решил, что опасаться нечего, и вышел из кустов. Паромщик, видимо, не спал, он тотчас встал с завалинки и угрюмо уставился на незнакомого человека. У старика глаз оказался наметанный. Когда лодка уткнулась в противоположный берег Ангары, паромщик отказался от денег.

— Ты побереги их на потом, сгодятся. И не ходи, мил человек, к Иркутску или на Зиму, там к таким-то пригляделись, враз заметут. Лучше двигай по Илим-реке прямиком на Братский острог. Хоть там дорожка и каменистая, зато безлюдная. Ну, с богом!

Старик приналег на весла, лодку подхватили быстрые воды Ангары, и вскоре Артем потерял ее из виду.

Да, старик не пугал, говоря о «каменистой» дороге. Не камни, а огромные валуны, но их не обкатывал ледник, края у них острые. Как ни задубели у Артема ноги в предшествующих походах, вскоре он стер их в кровь. Пришлось снимать обувь. Он едва одолел за два дня сорок верст и совершенно выбился из сил.

На исходе второго дня, когда Артем уже начал присматривать себе какую-нибудь расщелину, чтобы забиться в нее на ночь, он почуял запах дыма. Первая мысль была — лесной пожар! Но тут же понял, что при таком обложном дожде пожара быть не может. Значит, или костер, или близкое жилье. Пока он размышлял, ноги сами несли его в сторону, откуда пахло горьким дымом. И неожиданно расступилась тайга, открылась большая поляна, потоком сползающая к воде. На поляне несколько изб. Таежное селение, которого наверняка не найти ни на одной карте, о котором знают охотники, по, вполне возможно, и понятия не имеют вездесущие исправники. Дома черные, их зачернило время. Они срублены, может быть, сотню лет назад, без единого гвоздя, без единой железной скобы. Трубы на крышах, словно огромные глиняные крынки для молока — здесь не знают кирпичей. Жилье манило. Запах дыма напоминал, что захваченные еще в Воробьеве сухари кончились, и в животе урчало, сосало под ложечкой. Но Федор колебался. Он уже вновь чувствовал себя подпольщиком, конспиратором.

Его раздумья оборвал заливистый собачий лай. Скрипнула калитка, и Артем увидел здоровенного, заросшего лешачей бородой мужика, босого, в домотканых портках. На голое тело был накинут полутулуп из медвежьей шкуры. Несколько секунд мужик оглядывал пришельца, затем борода его раздвинулась в улыбке, он молча показал на халупку и, не оборачиваясь, пошел к избе. Теперь конспирировать было уже глупо, и Федор последовал за мужиком.

Из темных, низких сеней Артем вошел в большую комнату, да так и прирос к порогу. Ему сразу бросилась в глаза идеальная чистота выскобленного, отмытого добела пола, на такой он не мог ступить своими сапожищами. Такими же чистыми выглядели и грубо сколоченный стол и широкие скамьи по обе его стороны. Глухую стену избы почти целиком занимала печь.

Артем огляделся. Он знал обычаи — прежде чем войти в дом, нужно обернуться к красному углу, где висит икона, осенить себя крестным знамением и только тогда ступить за порог. Но иконы не было.

Что за напасть? Может, старообрядцы? Вон у хозяина и борода подходящая, только и у старообрядцев есть иконы старого письма. Артем внутренне насторожился. Если он действительно попал к раскольникам, то ухо нужно держать востро. Обычно старообрядцы чужих к себе в дом не пускают, никаких дел не ведут и даже не разговаривают. Впрочем, в этой глухомани и старообрядцы могли смягчить свое отношение к еретикам, когда-то еще забредет в этот «град Китеж» свежий человек. Артем решил ограничиться глубоким поклоном, а то, не дай бог, сложишь пальцы не так, как надо, и окажешься на улице. А у него нет сил, он голоден, ноги избиты.

Хозяева оказались действительно старообрядцами, но радушными. Артем и опомниться не успел, как была истоплена банька, и он блаженствовал, поддавая пар. Хозяин счел долгом гостеприимства выступить в роли банщика. Федор наслаждался до тех пор, пока вода, выплеснутая на два огромных валуна, перестала отскакивать от них взрывным облаком пара. Потянуло ночной прохладой. «Откуда бы это?» — подумал Артем. Огляделся и заметил на западной стене баньки неровное отверстие, сквозь которое можно было различить далекие звезды. Хозяин перехватил его взгляд.

— Так што мы дырники. Слыхивали?

— «Дырники»? — Артем впервые услышал это слово, хотя и сообразил, что оно имеет какое-то отношение к отверстию в стене, но он так разомлел, что думать не хотелось. «Дырники» — значит «дырники». Во всяком случае, сектанты. Расспрашивать не стоит, захотят, сами расскажут.

Когда отпаренный, одетый во все чистое, хозяйское, Артем вновь появился в избе, то был несказанно удивлен обилием людей, набившихся в комнату, которая теперь казалась и маленькой и тесной.

Стол был накрыт по-праздничному. Немудреная та была еда, но вкусная и сытная — медвежий окорок, грибы Соленые всех мастей и оттенков, брусника моченая, хариус копченый, ну и бутыли с самогоном. Артема усадили на почетное место, расселись и мужики, а женщины остались стоять.

Изба освещалась сальными свечами, которые нещадно коптили, постреливали, рождали причудливые тени, горбатившиеся на бревенчатых стенах, переламывающиеся на черный потолок и там исчезающие во тьме.

«Ни дать ни взять — тайная вечеря», — подумал Артем. Он был несколько растерян: собрались-то эти люди ради него, и уж конечно не в молчанки играть.

Через несколько минут Артем уже не успевал отвечать на вопросы, наивные вопросы, свидетельствующие о диком невежестве, темноте этих людей. Но в то же время Артем почувствовал, сколько у них непосредственности и как они доброжелательны. Им все в диковину. Паровоз? Нет, Артему так и не удалось разъяснить, каким же образом можно передвигаться без лошадей. Об электричестве он и не заикался.

Так незаметно пролетел вечер. Усталый, Артем проспал ночь без сновидений, а утром чуть свет его разбудил скрип половиц под тяжелыми ногами. Приоткрыв глаза, увидел, что все обитатели избы куда-то спешат.

Ответ не замедлил прийти. В маленьком окошке замелькали неясные тени. Стекла здесь не знали, бычий пузырь, а может быть, и медвежий. Обитатели дома спешили к баньке. Артем сразу вспомнил вчерашний день, разговор с хозяином и понял — настал час утренней молитвы. Многое бы отдал он за то, чтобы оказаться сейчас в бане, но знал, что этого делать нельзя.

Встало солнце. И как только его первые лучи упали на крышу баньки, открылась дверь, и хозяева по одному с просветленными лицами вернулись в избу.

Артем вспомнил, что дыра-то в баньке пробита в западной стене, значит, солнца хозяева увидеть в ней не могли. Совершенно сбитый с толку, он молча начал искать свою одежду. Она куда-то исчезла. Что за черт! На лавке рядом с изголовьем лежали домотканые шерстяные брюки — скорее, порты, из такой же домотканой шерсти просторная куртка и добротная холщовая рубаха.

«Радушие хозяев не знает границ», — подумал Артем.

— Да ты не смотри, что одежонка неказиста, но потеплей твоей-то будет, — поймал его удивленный взгляд хозяин.

— Но, мне, право, неудобно…

— Неудобно, мил человек… знаешь что. А в тайге свой обычай. Если человек в беде — помоги, если же он бандит-ворюга — убей. У нас даром что человек реже зверя встречается, да пригляд к нему другой. Ты вот, поди, все зенки выглядел, когда мы ныне в баньку подались, так не обессудь, тебе про наше таинство знать не положено. Одно скажу, от дедов и прадедов мы, дырники, себя безгрешными считаем, потому на запад молимся. А коли безгрешен, то и не бери греха на душу.

Артем машинально воскликнул:

— А почему на запад?

Хозяева переглянулись:

— Ты когда-либо в священные книги заглядывал?

Артем усмехнулся, вспомнил экзамен по закону божьему: он ведь тогда, пожалуй, всего на одного ангела знал меньше батюшки.

— Так вот, в грамоте мы не сильны, но от отцов и дедов до нас дошло, что в день страшного суда спаситель придет с запада. Упокойничков православных спокон века кладут ногами на восток, а головой на запад. Это потому, что как настанет суд страшный, так упокойнички, значит, должны из своих могилок встать, но лика-то святого им еще не дано увидеть. Вот когда по суду признают их безгрешными, тогда повернутся к западу, лицезреют — и в рай, и тот, кто греховным окажется, то перед ним земля разверзнется и — в тартарары. Вот так-то, брат. Ты в тартарары верняком угодишь, помяни мое слово, хоть и человек ты, видать, хороший.

— А я уже в аду побывал, да вот выкарабкался.

— Это в каком таком аду ты пребывал?

Хозяин насторожился, посуровел. Его жена инстинктивно поджала ко лбу два пальца, но муж так на нее посмотрел, что она опустила бессильно руки да так и осталась стоять, не шевельнувшись.

Артем сделал вид, что не заметил этой безмолвной размолвки супругов.

— Есть такие горы — Уральские, их еще Камнем величают.

— А как же, есть, есть, мне давесь свояк оттеда топор притащил, вот только как звать-то город запамятовал.

— Не Златоуст ли?

— Во-вот Златоуст. Чудной топорик-то, вроде бы и никчемный, на топорище там цветочки, травка, буковки. Малым детям забава. Ан нет, свой-то я уже разов десять точил, а энтот и не ступился.

— Знаменитую на весь мир сталь куют златоустинские рабочие. Вот эти-то рабочие, а с ними и с других заводов против царя поднялись.

Хозяин оживился, и Артем вдруг припомнил, что все старообрядцы, без различия сект, еще с середины XVII столетия считают русских царей антихристами за то, что царь Алексей Михайлович в свое время утвердил Никоновскую «антихристову» реформу православной русской церкви.

— И я с ними был. Да вот не сдюжили мы тогда. Угодил я в тюрьму.

И снова в избе нависла гнетущая тишина. Одно дело идти против антихриста — это «богоугодно», другое — сидеть в тюрьме. У хозяина мысли ворочаются тяжело, по-таежному. С одной стороны, от дедов слыхал, что сибирский народ от уголовников всяких, каторжан начало свое берет, но с другой — повидал он лихих людей, что из тюрем да с рудников сбежали, — не приведи господь. Конечно, говорят, что в последнее-то время в Сибири полным-полно, как их там, политических, но с ними сталкиваться не довелось, и, что это слово значит, он толком не знает.

Артем вдруг беззвучно рассмеялся. Ну что за идиотская манера всюду, всегда, не считаясь ни с чем, стараться приводить людей в собственную веру! Да чтобы этого медведя расшевелить, годы нужны да слова, примеры должны быть какие-то другие, доступные.

Ему бы в пору дальше двигаться, не искушая судьбу, а он тут агитацию разводит. Спросит хозяин об аде — придется досказать, а если не решится, то и промолчать не грех, к чему добрых людей пугать.

Хозяин так и не решил для себя, кто же этот человек, а раз не решил, то и хватит лясы точить.

И снова тайга, валуны, то дождь, то ветер и так редко солнце. Но Артем шагал легко. Он отдохнул, за плечами в котомке сухари, сало, здоровенный кусок копченой медвежатины и сушеная малина для заварки.

Сорок верст в день теперь он проходит с меньшей затратой сил, нежели раньше двадцать пять.

До Братского острога уже рукой подать. А там Артем рассчитывает подготовиться к «последнему броску».

Это означает прежде всего подчистку документов. Дальше без чистого паспорта ему дороги нет. И деньжат немного раздобыть было бы очень кстати. Ну, а что касается одежды, то тут уж как повезет.

Артем стоял у стен полусгнившей острожной башни и мрачно смотрел на место заточения протопопа Аввакума. Черт возьми, хоть полезай в этот острог и, подобно Аввакуму, шли оттуда анафему и царю и присным его.

Еще вчера после радостной встречи с друзьями, после обмена новостями (какие уж у Артема новости) он лег спать, полный надежд и планов. Среди ссыльных Братского острога был один гравер. Никто толком не знал, за что его сослали, во всяком случае не за политику. Человек этот был немолод, исполнителен, жил на отшибе, в маленькой каморке острожной угловой башни.

Вчера этот гравер обещал основательно подчистить паспорт Артема, смыть название места его ссылки, а сегодня, он вновь, в который раз, вынимает из кармана документ, словно недолгое его пребывание у груди владельца может стереть, смыть большое, расплывшееся во всю страницу фиолетово-грязное пятно. Гравер ничего не сказал, только пожал плечами и развел руками, — мол, что поделаешь, сколько раз чистил бланки щавелевой кислотой и комар носа не мог подточить, а тут не успел капнуть, как все поплыло. Паспорт испорчен безнадежно, а в остроге не достанешь даже липы. Пройдены сотни верст. Да что там пройдены, они прожиты, они политы кровью. Возвращаться назад, зимовать в Воробьеве?

Во-первых, обратно он просто не дойдет. Сюда его несла надежда, она вливала силы. На обратном пути безнадежность, уныние отберут последние силенки. Он заночует в береговой расщелине, заснет и не проснется. Обратный путь — это не только дождь, но и снег, пурга, ростепель и снова мороз. Обратный путь — путь самоубийцы. Революционер не имеет права на это. Если даже какое-то чудо и довело бы его до Воробьева, то беглого упрятали бы в места, куда худшие, чем это село, и стерегли бы по-иному.

Нет, только вперед. Риск? Конечно, огромный, удвоившийся теперь с потерей паспорта. Но ведь он всю свою сознательную жизнь рисковал, рисковал и жизнью. Там, впереди, есть шансы уцелеть и обрести свободу… и снова рисковать во имя революции. Иной жизни он не знает, не помнит, иной у него нет и не было, как не было своего угла, одеяла, подушки, своего времени.

Паспорт частично могли бы заменить деньги. Но где их возьмешь? Блуждая в тайге, он сохранил свои пять рублей. Ну, в лучшем случае острожские товарищи соберут рублей десять — пятнадцать, не более. С этими деньгами он должен добраться до ближайшей железнодорожной станции — Тулуна. Значит, еще двести пятьдесят верст. Но уже не тайгой, не медвежьими тропами, а по наезженному тракту. Пешеход с котомкой на тракте всегда наводит на мысль о бродяге. За бродяжничество же в России положена тюрьма.

По тракту нужно передвигаться самым привычным, самым ординарным способом — на телеге. А это означает деньги.

Ночь на редкость темная. Не видно даже конского хвоста. Древний тракт проездили «до дыр», лошадь то и дело спотыкается, телегу трясет, подбрасывает, швыряет из стороны в сторону.

Артем судорожно вцепился в края колымаги, аж пальцы свело. Возница мотается на своем месте, толкает его в бок, гляди спихнет. И нельзя изменить позу, нужно «выглядывать дорогу», как заявил хозяин телеги, которую Артем нанял за три рубля.

Товарищи действительно снабдили его деньгами, причем пошли на жертву: карманных денег ни у кого не было, и Артему выдали пятнадцать рублей из артельной суммы. А это значит, что зимой они не доедят на пятнадцать рублей. При том скудном питании, которое может предложить бедная артель поселенцев своим членам, пятнадцать рублей — сумма немалая. Артем улыбается во тьме, вспомнив теплые проводы из острога. Телега подскакивает… и страшная боль вливается в левую ногу, в глазах огненные всплески, словно темную ночь пронизала яркая молния. Лошадь захрапела и встала…

— Э, будь ты неладна! — возница соскочил наземь и в наступившей тишине вдруг услышал стоны седока. — А ты чего причитаешь?

— Да вот нога, наверное, раздробило…

Возница присвистнул, обошел лошадь и увидел, что телега, съезжая с горы, наехала на придорожную тумбу толщиной в добрых три телеграфных столба. Стоит эта тумба с незапамятных времен, вросла в землю и охраняет она сточную трубу, проложенную под дорогой.

— Телега цела, лошадь, кажись, тоже, а вот что с ногой твоей, разве в этой темнотище разглядишь. А ну попробуй встать на ногу-то. Если стоять сможешь, боль не собьет, значит, цела.

Артем и сам знал, что нужно встать на ногу, но вспомнил про молнии в глазах и отшатнулся на спину. Ногу быстро раздувало, и, чем колодистей она становилась, тем меньше болела.

— Поехали, братец, я полежу пока, задрав ногу к небеси.

— Поди тут разберешь, где небеси, а где и господи пронеси.