Наш Артем

— Трудно проходила, очень трудно. У охранки полно осведомителей — и платных, и бесплатных, добровольцев, так сказать. Боюсь, что кое-кто из меньшевиков там тоже состоит.

— Какие у вас факты?

— Проводил я предвыборное собрание в мастерской на Нетеченской… Собрание прошло хорошо, но все заметили, что меньшевики отсутствуют, хотя их тоже пригласили. Кончилось собрание, вышел я на улицу с Димой Бассалыго — чудесный парень, — осмотрелись. Как будто ничего подозрительного. Пошли. Не успели свернуть за угол, откуда ни возьмись — два шпика и трое городовых. Оказывается, ждали.

— Как же вы ускользнули?

— Подраться пришлось, вот только у меня галош отродясь не было. Потом задали стрекача. Городовые пальто мне пулями продырявили. Я его бросил им под ноги, один запутался, упал, на него наткнулся второй, ну мы и нырнули в какой-то двор, заперли калитку, а сами через забор, потом через другой, взобрались на крышу и снова в чей-то двор. Так, по крышам, я и добежал до… военного госпиталя. А вот как увидел, что по двору прогуливаются солдаты, так решил — ну, все пропало. Но делать-то нечего. Кричу им со второго этажа: «Товарищи, я большевик, за мной гонится полиция!» «Ну и прыгай», — отвечают. Прыгнул, да неудачно, ногу подвернул, теперь уже не побежишь. Говорю солдатам, что я политический, а не вор какой-то, так что помогите уйти от фараонов. Вмиг раздобыли шинельку, шапку, бинтом перевязали лицо и повели через лазарет к парадному входу. Сами осмотрели улицу и выпустили.

— Да, похоже, что кто-то предупредил полицию. — Владимир Ильич постучал пальцами по столу, взял стакан. — Надюша, нельзя ли чаек подогреть, остыл за разговорами. Трудно, трудно приходится нашим товарищам. И меньшевики везде и всюду стараются мешать.

— Владимир Ильич, как вы полагаете, за кем будет большинство на съезде?

— Боюсь, что за меньшевиками. Так что предупреждаю: борьба предстоит нелегкая.

В передней прозвенел колокольчик. Надежда Константиновна тревожно оглядела собравшихся.

Артем встал и пошел открывать. Не спешил откинуть засов, прислушался. Как часто вот такая неторопливость помогала ему скрываться от полиции! Если за дверью фараоны, то они себя выдадут, раз, другой позвонят, затем застучат сапожищами, брякнет за дверью шашка, зацепившись за что-нибудь. Звонок повторился, ровный, без надрыва. Артем откинул засов. Перед ним стоял человек в элегантном зимнем пальто с поднятым бобровым воротником. Бородка клинышком, а лица не видно…

— Никитич, как мило с вашей стороны! А мы, право, полагали, что вы все еще в Париже, — раздался радостный голос Крупской.

— Признаюсь, Надежда Константиновна, была у меня мысль, проводив в Америку Горького, податься сразу в Стокгольм, да, видно, не судьба, нужно спасать мои предприятия от меньшевистского погрома.

— А нуте-ка, батенька, рассказывайте, и здравствуйте, Леонид Борисович!

Только сейчас Артем узнал Красина. За год Леонид Борисович еще больше пожелтел лицом, как-то осунулся, постарел. Не мудрено. Год-то какой ему выдался!

— Что случилось, Леонид Борисович?

— А то, Владимир Ильич, что наши «меки» уже похоронили революцию. Только скажешь невзначай — баррикады, вооруженное восстание — они и уши зажимают. Не приведи господи! Лишь одни легальные возможности, а уж митинги — средство крайнее. Потребовали, чтобы я свернул наши мастерские на Малой Охте.

Упоминание о Малой Охте заставило Артема повнимательнее вслушаться в беседу Красина с Лениным, но начало ее он все же пропустил.

— …И что же, они там, при мастерской, и живут?

— Да как вам сказать, когда засиживаются допоздна — то ночуют на месте, но чаще уходят ночевать по соседству, в гробовую мастерскую финна Людвига.

Артем хмыкнул. Красин, как опытный рассказчик, сделал паузу. Владимир Ильич подался немного вперед. Боровский снял пенсне, протер и вновь вскинул на нос…

— Нуте-ка, батенька, это что еще за пассаж?!

— Пассаж, Владимир Ильич, был только в первую ночь. Не обошлось тогда без происшествий. У Людвига, владельца мастерской, рядом каморка, в которой едва одна кровать умещается, а их трое заявилось — химиков. «Потапыч», есть такой бомбоваятель, нимало не смущаясь, выбрал себе гробик по росту, подсыпал стружки и улегся. Двое других предпочли устроиться на полу. Ночью проснулись от холода. А «Потапыч» знай себе посапывает, ну и они перебрались в гробы.

Утром Людвиг спросонья сунулся в мастерскую, так его чуть кондрашка с перепугу не хватила. Ничего, пообвыкли. Да, что и говорить, в гробах и тепло, и полиция, если к слову, ночью нагрянет, в гробах искать не будет, а заметит — испугается.

«Да, — подумал Артем, — моим петербургским друзьям приходилось не легче, чем мне в изоляторе Сабуровой дачи, рядом с умалишенным, вообразившим себя поленом и требовавшим, чтобы его немедленно засунули в печь».

В этот вечер еще долго светились огни на «Вазе». Артем и Ворошилов вернулись в Петербург с последним поездом. Боровский ушел с Красиным на его дачу тут же, в Куоккале.

Изменчива, капризна погода на Балтике, особенно весной и осенью. Утро вставало по-весеннему светлое, солнечное, какое-то умытое.

Велики чары природы. Еще вчера, пробираясь хмурыми финляндскими чащобами в маленький прибалтийский порт, где делегатов IV съезда дожидался старенький, отживший свой век пароходик, Артем чувствовал себя просто скверно.

После степного раздолья Украины темный, непроглядный лес, в котором и поздней весной под разлапистыми елями сереют кучи слежавшегося снега, навевал невеселые мысли.

А сегодня?.. Сегодня хочется петь. Нет, право хочется. И пусть за спиной все тот же угрюмый, темный финский лес, хорошо бы затянуть раздольную, широкую малороссийскую думу, да и гопак был бы уместен в такое утро.

Не у одного Артема было так светло на душе в это утро. Емельян Ярославский, уютно пристроившись в углу кают-компании, потешал собравшихся искрометными эпиграммами. Артем познакомился с ним только здесь, на пароходе. Оказывается, у большевистских делегатов имеется и свой поэт.

К вечеру на затихшее, иссиня-сливовое море наполз туман. И кают-компания приумолкла. Угомонился и Емельян. И вдруг сразу стало слышно, с какой натугой, как простуженно, с одышкой работает престарелая машина, как скрипят, постанывают скрученные старческим ревматизмом корабельные шпангоуты.

Ох, не приведи бог, шторм, и тогда… Не хотелось и думать о том, что тогда. Артем выбрался на тесную палубу, настил протерт чуть ли не до дыр. И сразу едва не оглох от надрывного крика чаек. Они кружат и кружат над пароходом, долго плывут в теплой струе дыма из трубы, стараясь не попасть в черную дорожку копоти, и кричат… Тоскливо. Надрывно. Словно предупреждают о грозящих бедах, зовут обратно на берег.

Артем спустился в каюту. Уж лучше поспать как следует. Утро развеет все эти вечерние хмари.

Он проснулся от того, что очутился на полу каюты, пребольно стукнувшись головой о какой-то выступ.

Пароход стоял. На палубе слышались торопливые шаги, неясно доносились стертые крики.

Потом в сознание вкрадчиво проник булькающий шум льющейся воды. Ну вот, кажется, теперь они и правда в царстве Нептуна…

Артем вылез на палубу. Здесь собрались уже все пассажиры. Оказалось, что в тумане пароходик наскочил на подводный камень, его старое днище раскололось, как скорлупа гнилого ореха. И теперь они действительно тонут.

Но они не утонули. Спасательная шлюпка оказалась, в отличие от парохода, новой и достаточно вместительной, чтобы принять всех пассажиров и немногочисленную команду.

После теплой каюты, после всех треволнений, пассажиров бил озноб. А может, близость холодных балтийских вод вызывала такую неуемную дрожь.

Балтийское море невелико, да и населено оно пароходами довольно густо. Уже утром потерпевшие грелись в тесном кубрике финского ледокола. Он-то и доставил их в тот же порт отправления, к хмурым, темным лесистым берегам.

Стокгольм. На сей раз они добрались до него благополучно. Зато Владимир Ильич и другие делегаты-большевики изрядно поволновались. Ведь они приехали раньше и никак не могли понять, куда запропастились остальные товарищи во главе с Надеждой Константиновной Крупской.

IV съезд конечно же пройдет под эгидой меньшевиков, их шестьдесят два человека против сорока шести большевистских делегатов. Артем решил, что вряд ли ему удастся выступить на съезде. Он понимал, что Владимир Ильич сделает все возможное, чтобы разоблачить соглашательский характер меньшевистских призывов к мирному разрешению аграрного вопроса, к парламентаризму, как итогу революции. А кто же лучше Ленина может это сделать?

Артем любовался Ильичем, слушая его доклад «О современном моменте и классовых задачах пролетариата».

В редкие свободные от заседаний дни Артем бродил по шведской столице. Вот знаменитый Скансен. Добрался до него уже к вечеру. А жаль. Скансен — парк, и здесь легко дышится. На заснеженных еще аллеях почти не видно людей, зато олени чувствуют себя привольно. Где-то рядом должен быть исторический заповедник.

Артем решил было, что заповедник оставит на следующий раз, но когда разглядел среди темных елей слабо мерцающий огонек, когда увидел вдали строгие очертания старинной церкви, то не выдержал — побрел на огонек и очутился в шведской усадьбе давней давности. Крестьянская изба. Это не поздняя подделка, избе и впрямь триста лет. И церковь оказалась сложенной из бревен. Неподалеку еще строение. Артем подошел поближе. С трудом различил надпись — дом какого-то генерала, служившего при Карле XII. Как просто, оказывается, здесь зайти за кулисы Полтавской битвы!

Захотелось заглянуть внутрь. Грубая тяжелая мебель. Деревянные миски, пряжа, распяленная на кроснах. От всего так и веет патриархальщиной. Здесь время застыло.

Когда выбрался на залитые огнями улицы Стокгольма, сообразил, что забыл пообедать. А теперь уже поздно, шведы все любят делать обстоятельно, и в кафе здесь не поешь «на ходу».

Улицы улыбаются светящимися витринами, вывесками, разноцветными флажками у входов в магазины: флажки свидетельствуют о том, что с вами будут разговаривать на любом из языков тех стран, которым они принадлежат.

И все же город невесел, ему чего-то недостает. Чего? Целый день бродил он по городу и только сейчас понял — детей. Швеция более ста лет не воевала, в Швеции самый высокий уровень жизни в мире, а население растет медленно. Сколько сегодня миновал он садов, парков, скверов — и нигде не зацепился взглядом за столь привычную для русского картину: няни, сбившиеся в кружок и о чем-то судачащие, веселая ребятня, натужливо катящая снежный ком, чтобы слепить вековечную снежную бабу…

IV объединительный съезд закончил свою работу. Большевики добились немногого. Но все же 1-й параграф Устава РСДРП закрепил положение о демократическом централизме, РСДРП объединилась с польскими и латышскими социал-демократами.

Артему довелось выступить на съезде с рассказом о борьбе харьковских большевиков с харьковскими меньшевиками. Ленин одобрительно улыбался, слушая Артема.

После съезда по рекомендации Ильича Федор Андреевич Сергеев должен был уехать работать на Урал. Но у Артема был один долг: он обязан доложить харьковским большевикам, которые делегировали его на съезд, о решениях съезда, резолюциях — иными словами, сделать отчет о IV съезде РСДРП.

И только после этого Артем уехал на Урал.

Его считали удачливым, неуловимым. Для полиции Артем был призраком, который мог появляться одновременно в десятке различных мест, произносить десяток речей… и исчезать, чтобы в новой личине вновь наводить суеверный ужас на приставов, околоточных, исправников. Шпики гонялись за ним по всему Уралу. Но разве можно поймать призрак? Он бестелесен, он растворяется, проходит сквозь стены… Но в филерском донесении об этом не напишешь. И «подметки» сочиняли легенды, и отнюдь не для того, чтобы возвеличить Артема, — себя бы оправдать. Право, на одном заводе они обложили оратора — мышь бы и та не проскользнула, а он выбрался… «по заводской дымоходной трубе». Да нет, не по верху лез, а по дымоходу. Вот свят — все правда. А тяга там штормовая, ну и вынесло. Упал — не разбился. Истинно так. Нигде его ныне не сыщешь.

Как так не сыщешь? На Мотовилихе кто предвыборное собрание проводил? Призрак? С трубы свалился?.. Где бы этот призрак ни появлялся, выборы во II Государственную думу проходили совсем не так, как на это рассчитывали местные деятели буржуазных партий и администрация.

А потом разве призраков избирают делегатами партийных съездов? А охранке стало доподлинно известно, что Федор Сергеев, он же Артем, избран делегатом V съезда РСДРП от большевиков Урала, так же как и Ленин.

И все же призрак был схвачен в Перми, схвачен вместе со всем составом Пермского комитета РСДРП. Их кто-то предал.

И вновь начались для Артема тюремные одиссеи. Он был измучен последними месяцами жизни на Урале. Он откровенно радовался, что в тюрьме хотя бы немножко отдохнет.

Но отдыха не получилось. Споры с Акимом — меньшевиком, прибывшим из Центра ревизовать результаты выборов делегатов на V съезд, потом допросы, опознания, переезды из тюрьмы в тюрьму, а по дороге — гангрена, тиф — все смешалось, все изнуряло до предела.

И суд в Перми, и 102-я статья уголовного уложения, лишавшая его всех прав состояния и обрекавшая на вечное поселение в Восточной Сибири, и новый суд в Харькове, угрожавший многолетними каторжными работами, — все осталось позади, как остался позади казавшийся бесконечным этап к месту поселения в селе Воробьеве.

ПОБЕГ

Ангара! Полноводная, быстротечная. Сколько сказов, легенд сложено об этой реке. А кругом горы и дикая тайга. Можно часами (если, конечно, светит солнце) стоять на берегу, любоваться стремительными потоками реки. А причудливые очертания гор пробуждают фантазию даже у самых реальномыслящих.

Но Артем стоял на берегу неулыбчивый, хмурый. Шум реки напоминал о том, что, не дай бог, ненароком очутиться в ее водах — не выплывешь, и никто не придет на помощь в этой глухомани. Горы и тайга — они стерегут надежнее тюремных решеток и солдат.

Конечно, в селе Воробьеве можно жить. Ведь обитают же люди вот в этих шестидесяти дворах, хорошо просматривающихся с высокого берега. Но что значит жить в Воробьеве, за сто верст от ближайшей почтовой станции и более пятисот — от железной дороги?

Это не жизнь, а прозябание и неизбежное в таких условиях помешательство. Те, кто родился и вырос здесь, не знают городов, они никогда не слышали гудка паровоза, им неведомы книги. Впрочем, он не прав, книги в селе есть, они остались от ссыльных. Но местные поселяне их не могут прочесть — грамотных среди них и десятка не наберется. Здесь живут охотой, рыбной ловлей. Своего хлеба не хватает. Муку везут издалека, точно так же, как и порох. Чугунки, сковородки, кастрюли — этим убогим инвентарем дорожат больше, чем в иных столичных домах китайским фарфором или столовым серебром.

Нет, не такими представлял он коренных таежников. Ему всегда казалось, что это гордые сыны природы, живущие по ее законам, справедливые, честные, добрые, — с широкой, как сама тайга, душой. Может быть, он и спешит с выводами; но те несколько дней, которые он здесь прожил, явили иной облик обитателей Воробьева. Напрасно он искал бедняков, ту самую голь перекатную, которой полным-полно на родной Украине. Воробьево почти сплошь состоит из крепких хозяйчиков, тороватых мужиков. Конечно, имеются и работники, но это в основном народ пришлый или ссыльнопоселенцы.

Воробьевский селянин, как таежный медведь, у него и душа обросла шерстью. Он жаден, неправдоподобно жаден, и все, что можно подгрести под себя, — гребет. Он экономит на детях, жене, но не отказывает себе ни в чем, особенно в самогоне. Такого редко встретишь трезвым, днем он «в подпитии» — только-только чтоб не свалиться и не захрапеть, вечером же напивается и «показывает себя» — бьет жену, это одно из любимейших его занятий, выгоняет из хаты на мороз босоногих детей, изощряется в сквернословии, и ему неведомо чувство сострадания, жалости и благодарности.

Его дети вырастут такими же. Ведь они не знают иных людей, которым можно было бы подражать. С ссыльными им общаться не позволяют, да и среди поселенцев немало попадается людей опустившихся, выжиг и тоже пьяниц.

Артем ловит себя на мысли, что он, может быть, слишком сгустил краски. Впрочем, вот уже второй день у него не проходит чувство гадливости после безобразной сцены, невольным свидетелем которой ему довелось быть.

Двадцать человек ссыльных, прибывших вместе с ним в это село, недолго радовались обретенной свободе. Нужно было как-то устраиваться, зарабатывать на жизнь. А как? Скажем, его, Артема, специальность — машинист паровоза, инженер — здесь ни к чему, такими же ненужными оказались и профессии его попутчиков по этапу — библиотекарей, учителей, юристов. Оставалось одно — идти на расчистку леса, корчевать пни или наняться на покос. Но покосом даже на пропитание не заработаешь, за расчистку леса платят шестнадцать рублей с десятины. Трудная, потная, мозолистая работа. Приспособлений никаких, только руки. На этой работе нужно обладать большой физической силой, а где ее взять после нескольких лет тюремной баланды, после тифа? Но выбора нет. Пришлось наниматься на расчистку.

Один за другим валятся с ног товарищи. Приляжет на минутку отдохнуть и уже не может встать, не в силах даже отогнать гнус, несметными полчищами вьющийся над головами измученных людей.

Артем едва дождался полдника и, несмотря на свинцовую тяжесть в ногах, решил пойти на берег реки, там меньше гнуса, да и захотелось окунуть натруженные ступни и кровавые мозоли в студеную воду, вдохнуть полной грудью речную прохладу.

Едва он выбрался из леса, как наткнулся на табор — какой-то хозяин с семейством и работниками обкашивали небольшой прибрежный луг. На песчаном откосе горел костер и вкусно пахло кулешом.

— Эй, куды лезешь, не видишь, трава!

Артем не сразу сообразил, что окрик относился к нему. Огибать поляну, чтобы не злить этого держиморду, который боится, что прохожий помнет его покосы, не было ни сил, ни охоты. Но он понимал, что хозяйчик может натравить на него своих работников, а он так устал — лучше не связываться.

Обойдя поляну, Артем спустился к воде, наклонился, чтобы умыться, и вдруг отчетливо услышал, как заплетающийся женский голос произносит столь непотребную, отвратительную брань, что в пору и мужику уши закрыть. И той же бранью женщине отвечает тоненький детский голосок. Галлюцинация? Нет. Артем догадался — у поверхности воды голоса разносятся далеко-далеко, и ругаются у того самого костра, от которого так аппетитно пахло варевом. Поднявшись по откосу, он увидел, как от реки к костру идет девочка лет семи-восьми с двумя тяжеленными ведрами на коромысле, а за ней, не переставая извергать ругательства, едва ползет, покачиваясь, ободранная старуха с дымящейся трубкой в зубах. Хотелось бежать, чтобы не слышать этот детский голосок, произносящий неприличную брань.

Так прошло несколько недель. Артем высох, но не от недоедания. Просто нервы разошлись. Он уже не мог спокойно видеть жителей Воробьева, стал несдержанным с товарищами по ссылке. И сам понимал, что не прав, но ничего поделать с собой не мог.

Надо бежать. Это единственное лекарство от сумасшествия. Легко сказать — бежать! Сотни километров по непролазной буреломной тайге, через горы, нехожеными дорогами, вдоль каменистых речных берегов. И это без лошади, без лодки, без ружья наконец. А ведь в тайге хозяин медведь, он же малогостеприимен. Бежать! А куда? По дороге нельзя заходить даже и в те редкие селения, где можно было бы пополнить запасы продовольствия, обогреться. И даже если повезет, если он все же доберется до Братского острога, где есть товарищи, то ведь это только половина пути и, может быть, не самая трудная. Дальше двигаться можно только почтовым трактом. А на нем водятся звери похуже медведей. Исправники, жандармы. Артем знал за собой умение перевоплощаться, знал, что если ему удастся раздобыть чалдонскую одежду, то его не отличишь от местного жителя. Но это только до тех пор, пока он будет молчать. Разговаривать на местных диалектах он еще не научился, «городская речь» выдаст его с головой.

А документы? С его паспортом далеко не уйдешь. Разве что никто из начальства не поинтересуется. По паспорту он ссыльнопоселенец и не имеет права покидать пределы волости, в которой ему предписано проживать.

Все это понимал Артем, понимал умом. Но рассудку вопреки готовился к побегу. В этих местах лето недолго балует теплом, в сентябре, глядишь, уже и первые заморозки. А там завьюжит, заметет — ни пройти, ни проехать. От холодов по тайге треск стоит — деревья не выдерживают, лопаются, где уж человеку выдюжить на таком морозище. Нет, бежать нужно только сейчас.

И вот товарищи по ссылке с удивлением стали примечать, что Федор Сергеев каждое утро, только солнце подсветит верхушки гор, уходит в тайгу. Один, без ружья. Значит, не на охоту. Не берет с собой он и удочек. Грибы, что ли, собирает?

И только немногие знали, что Артем тренируется, учится ориентироваться в лесу, укрепляет ноги. Укрепляет? Просто набивает мозоли, которые со временем сделают его пятки бесчувственными к камням, корягам, пням.

Самое скверное, что ни у кого здесь не раздобудешь компаса. Днем, конечно, легко ориентироваться по солнцу, а ночью звезды укажут путь — Артем доволен, что в свое время усердно занимался астрономией. В его студенческие годы это было повальным увлечением. А вот что делать, когда небо покрыто сплошными тучами, такое же здесь случается часто, во всяком случае чаще, чем хотелось бы.

Припомнил примету, знакомую с детства, — мох на деревьях растет всегда с северной стороны. Но в этом краю и приметы иные. Кружил, кружил, из сил выбился, и четырежды выходил на одно и то же место, а вот найти обратный путь к селу не мог. Солнца не было, шел дождь. Оказалось, что в этой гибельной тайге мох на различных деревьях, пусть даже и одной породы, растет как на северной, так и на южной стороне.

Первый дальний поход за сорок верст стоил… сапог и куртки. Сапоги, которые казались столь добротными и удобными, когда в них ходишь по дому, разлетелись. Федор купил новые, на вид неуклюжие, но словно из кожи буйвола слажены.

Решил, что в этих-то он доберется до Нижнеилимска за двести верст.

Поход — последняя проверка, последняя тренировка.

В это августовское утро 1910 года солнце так и не показалось из-за гор. Над тайгой навис промозглый туман. Артем надеялся, что пройдет некоторое время и туман подымется, откроется солнце. Но в тайге, в горах все непривычно, туман, вместо того чтобы подняться, стал оседать мелким дождем. Когда же он весь пролился, то вместо солнца проглянули тучи.

Но Артем все же решил идти. Это было неразумно. Совсем недавно он писал в Харьков, что способен наделать глупостей, так как перестал владеть собой. В такие минуты… способен на все, чтобы только избавиться от гнетущего душевного состояния. Он еще мог тогда пошутить, что способен, но не на все, например, в эти минуты не может пить водки… Впрочем, в иные тоже.

Артем шел, стараясь прогнать мысль о том, что этот поход — глупость. Что он напрасно рискует, если и не жизнью, то здоровьем. И все же шел. Так минуло несколько часов. Возвращаться теперь не было смысла. Когда позади осталось верст этак сорок, пришлось снять сапоги. Еще — в начале пути остатки тумана смыл настоящий дождь, холодный, бивший жалящими каплями прямо в лицо. Сапоги вдруг предательски разбухли, стали походить на колоды. Сбросил, пошел босиком, по камням, вдоль берега Илима. Ночь застала его на том же берегу. Укрыться от дождя негде, до леса нужно пробираться болотом. Изнуренный, продрогший Артем нашел выемку в прибрежном скате, втиснулся в нее и затих. Сколько времени он там пролежал, одному богу известно, пришел в себя от того, что ему почудился далекий волчий вой. Прислушался, нет, это подвывает ветер. Он усилился после того, как кончился дождь. Но когда иссяк поток воды с неба, Артем не заметил. Лежать на мокрой земле, босиком, в мокрой одежде — наверняка заболеешь воспалением легких. И тогда не спасет никакое природное здоровье. Идти дальше, по звездам? Артем даже не представлял, как вообще можно сейчас подняться, сделать шаг…

Но он поднялся и шел весь остаток ночи, шел, не разбирая дороги, так как света звезд было недостаточно, чтобы вовремя разглядеть и обойти камни. К утру были пройдены еще верст тридцать, а может, и с гаком. Наконец показалась небольшая деревенька. Артем знал, что здесь на поселении живет несколько политических и уголовников. Когда он ввалился в ближайшую избу, хозяева, видевшие всякое, в испуге вскочили с лавки. Ноги у гостя кровоточили, штаны на коленях были порваны, у куртки недоставало одного рукава, правый глаз закрыт огромным синяком.

— Где здесь живут политические?

Хозяева не спешили с ответом. Незваный гость менее всего походил на политического. Его скорее можно было причислить к сонму бандитов, и притом самых отпетых. А уголовники не раз и не два на глазах тех же мирных жителей деревни забавы ради «щекотали перышком» ребра политических, да и до убийства доходило.