Всемирная история сексуальности

Тем не менее все чаще ходили слухи, что люди с ненормальными привычками занимают высокие посты в армии и на государственной службе, и прежде всего в дипломатии. Было ли это веской причиной для увольнения и, возможно, судебного преследования их, хотя их послужной список может быть полностью удовлетворительным в других отношениях? Большинство думало, что нет. Либеральные круги, в частности, рассматривали такие действия как неоправданное вмешательство в частную жизнь. В других отношениях имперская Германия не была убежищем свободы; это считалось некоторой компенсацией, если оно было более либеральным и великодушным, чем многие другие страны в вопросах секса.

Однако мнение резко изменилось, когда уважаемый Берлинский журнал «Цукунфт» (Die Zukunft) объявил, что при императорском дворе существует клика гомосексуалистов, которые отрезают монарха от его собственных и ответственных советников и ведут его к катастрофическим решениям или — что ещё более опасно в долгосрочной перспективе — к политике нерешительности. Никогда не прояснялось, как именно на императора так сильно повлияли гомосексуалисты, поскольку не было никаких сомнений в том, что Вильгельм II сам был сексуально нормальным. Тем не менее небольшая группа таймингов, как тогда называли гомосексуалистов, проникла в доверие к императору. Они окружили его и сформировали вторичное правительство — или даже настоящее правительство, ибо император слушал их гораздо охотнее, чем своих собственных министров.

В этой острой форме вопрос о гомосексуальности приобрел ещё один аспект. Никто не мог и не хотел терпеть придворную клику извращенцев. Человек, который откроет глаза императору и сумеет сломить мощь этой опасной породы сможет, как считалось, совершить великую службу Отечеству. Максимилиан Харден, издатель Die Zukunft, который с замечательным личным мужеством предпринял эту кампанию, предоставил своим читателям второй важный аргумент против гомосексуалистов. Нельзя было предположить, что их было всего несколько, горстка злоумышленников при дворе. Реальная опасность заключалась в том, что урнинги имелись повсюду, внутри и за пределами Германии. Они образовали международное братство, и только по этой причине измена всегда была серьезной возможностью, где бы ни находились гомосексуалисты. Поэтому дипломаты с гомосексуальными наклонностями были особенно опасны.

На отшлифованном языке Хардена катамиты — ещё один синоним урнинга — образовали товарищество, которое сильнее, чем братство монашеских орденов и масонства, которое крепче и теснее связывает все стены веры, государства и класса, которое объединяет самых отдаленных, самых чуждых в братской Лиге нападения и защиты. Людей этой породы можно встретить повсюду: при дворе, на высоких должностях в армии и флоте, в редакциях крупных газет, за рабочими и учительскими столами, даже на скамье подсудимых. Все сплотились против общего врага. Многие из них смотрят на нормальных людей свысока, как на существ другого рода, недостаточно “дифференцированных”.[170]

Очень похожие слова были слышны двести лет назад, когда придворные гомосексуалисты основали братство в Версале Людовика XIV. Сейчас предпринимаются аналогичные попытки. В 1901 году некий граф Гюнтер фон дер Шуленбург разослал циркуляр избранному числу сочувствующих, который начинался словами: «Я прошу вас позволить человеку равного с вами ранга и сходных вкусов выразить на следующих страницах свои идеи о союзе благородных урнингов». Главной целью этой странной Лиги дворян было быть социальным, но это также было братство по оружию, наблюдающее за интересами титулованных гомосексуалистов. Для этого от членов клуба требовалась скромная годовая подписка, не более того. Обращение заканчивается так: «без поддержки благородных умов я ничего не смогу сделать».

Это звучит скорее фарсом, чем таит опасность для государства. Но, как утверждал Харден, граф фон дер Шуленбург сам был лишь второстепенной фигурой в этом кругу. Именно главные действующие лица должны быть разоблачены. Самым влиятельным из них, не потому что он сам был очень важным, а потому что он стоял ближе всего к императору, был принц Филипп цу Эйленбург унд Хертефельд, член Herrenhaus, когда-то прусский министр в Баварии и немецкий посол в Вене. У него больше не было официального положения, но он чувствовал себя при дворе как дома. Он сопровождал императора во всех его долгих путешествиях; имел своих шпионов и пользовался его полным доверием. Это был тот человек, за которым Харден охотился больше всего.

О странных наклонностях Эйленбурга Харден впервые узнал от Бисмарка сразу же после его увольнения. Что, впрочем, было сейчас давным — давно. Более того, намеки Бисмарка были сформулированы в слишком общих терминах. Харден смог перейти в наступление только после того, как тайный советник фон Гольштейн, на протяжении десятилетий занимавший пост Преосвященного Гриза в Министерстве иностранных дел и теперь только что уволенный, передал ему более конкретный материал. Даже тогда предприятие было всё ещё неопределенным, так как гомосексуалисты обычно не действуют в открытую. Казалось вполне очевидным, что вкусы принца Эйленбурга были ненормальными, но что он был практикующим гомосексуалистом — и только это могло привести его в пределах досягаемости закона — было трудно доказать.

Харден соответственно начал свою кампанию с крайней осторожностью. Первые статьи, которые он опубликовал в «Цукуните» против придворной камарильи в 1906 году, были составлены из аллюзий настолько неясных, что оставались непонятными для обычного читателя. Посвященные, однако, скоро увидят, о ком идет речь; возможно также, что объекты намеков и император могли бы сделать необходимые выводы. Однако суд не двинулся с места. Затем Харден стал более откровенным и упомянул имена. Это вынудило Эйленбурга подать на него в суд.

Сложилась ситуация, схожая с делом Оскара Уайльда, но затем всё пошло по-другому. Эйленбург отрицал все обвинения под присягой, и суд решил, что представленные Харденом доказательства недостаточны для доказательства его правоты. Берлинский суд приговорил Хардена к четырем месяцам тюремного заключения за клевету. Однако на этом дело не закончилось. Харден продолжил второстепенную линию: нападки, сделанные на него другой газетой, дали ему возможность возобновить дело, на этот раз в магистратском суде в Мюнхене. Счастливый случай пришел ему на помощь. После суда в Берлине молочник из Верхней Баварии неожиданно пришел к адвокату Хардена и проболтался: «он сделал камарилью со мной».

Недоразумение по поводу слова «камарилья», которое молочник считал термином из словаря сексуальной жизни, оказалось ключом к решению проблемы. Свидетель мог говорить открыто, потому что его уже нельзя было наказать, даже если бы он принимал какое-то участие в «камарилье» — все это произошло слишком давно. Он рассказывал, что когда ему было девятнадцать лет и он работал на судне в Штарнбергском заливе, один «прекрасный джентльмен», который был не кто иной, как Филипп Эйленбург, сделал ему предложение и в конце концов получил то, что хотел. Эйленбург был великодушным другом. Он дал этому молодому моряку 1500 марок — больше, чем его жалованье за целый год, — пригласил его в свой замок и угостил роскошью. Был найден второй свидетель, рыбак с озера Штарнбергер-Зее, который имел ровно аналогичный опыт.

Это, по-видимому, доказывало, что Эйленбург совершил лжесвидетельство. Закон, по сути, был направлен против него, но он был слишком болен, чтобы предстать перед судом, и таким образом избежал судебного наказания. Но это не имело значения; морально он был осужден и больше не мог играть роль советника при дворе. Харден достиг своей цели; камарилья исчезла. Здесь мы не ставим себе целью рассмотреть, был ли Вильгельм II более благоразумен после того, как он отпустил урнингов из своего окружения, или раньше. Но несомненно, что дело Эйленбурга внесло немалый вклад в дискредитацию монархии и господства дворянства в Германии и тем самым открыло путь к другой форме государственного правления.

Еще более значительными были последствия для населения в целом. О гомосексуальных процессах (помимо процессов Эйленбурга были и другие, закончившиеся безрезультатно — н-р процесс вокруг графа Куно фон Мольтке, адъютанта императора и губернатора Берлина) в стране говорили годами. Миллионы людей, которые прежде едва ли имели хоть малейшее представление об этом предмете, теперь вглядывались в каждую деталь жизни гомосексуалистов. Параграф статьи 175 Уголовного кодекса Германии, в которой содержались положения, запрещающие противоестественные отношения между мужчинами (подобное поведение между женщинами не подлежало наказанию), стал лозунгом. Люди с тревогой или с юмором спрашивали, не являются ли их соседи "175-ми".

Магнус Хиршфельд, Берлинский сексолог, вероятно, самый выдающийся авторитет в этой области, стал одной из самых популярных фигур в Германии. Хиршфельд придумал фразу «третий пол», чтобы выразить все формы и нюансы гомосексуализма, включая «сексуальные промежуточные стадии». Это техническое выражение тоже вскоре стало знакомо всем. Магнус Хиршфельд утверждал, что представители «третьего пола» должны быть защищены законом, а не объявляться вне закона и преследоваться как преступники, но его частые выступления в качестве эксперта-свидетеля принесли ему, скорее, общественную репутацию разыскивателя и разоблачителя запрещенных сексуальных отношений. В Мюнхенской юмористической газете Simplizissitnus была карикатурно изображена мания преследования того времени. Памятник Веймарским поэтам изображает Гете и Шиллера, стоящих рука об руку: на карикатуре Гете осторожно отводит руку и говорит Шиллеру: «Фриц, отпусти! А вот и Магнус Хиршфельд!»

В целом, преследования и дебаты по вопросу о гомосексуальности усилили отвращение нормального человека к сексуальным аутсайдерам. Демаркационная линия против третьего пола стала более четкой. Любой, кто был известен как совершивший гомосексуальное преступление, подвергался общественному бойкоту, в результате чего сексуальное меньшинство было объединено в ещё более тесный клан гомосексуалистов. Было, однако, много нормальных людей, на которых дискуссии о гомосексуальности произвели другой эффект. Любопытство и сенсационность также склоняли их к аберрациям третьего пола. Эти дебютанты и псевдо-урнинги подражали истинным гомосексуалистам в речи, движениях и манерах, и таким образом ещё больше усиливали впечатление что весь мир, и Германия в частности, изобилует сексуальными аномалиями и что возраст действительно был одним из извращений.

Похоть глаз

Даже в эти годы Париж сохранил свою репутацию главной цитадели гетеросексуальной любви. Общественная жизнь, после небольшого спада в первые годы существования республики, снова стала великолепной, роскошной, экстравагантной и более Международной, чем когда-либо. Это было не без справедливости, что годы около 1900 г. были позже названы La belle epoque (Прекрасная эпоха); это была действительно belle epoque — для тех, кто мог заплатить за то, что предлагал Париж.[171]

В этом городе блеска и роскоши женщина царила безраздельно. Люди приезжали в Париж со всех концов света, чтобы восхищаться, покорять и покупать красивых и элегантных женщин. Тот, у кого не было таланта побеждать и желания или денег покупать, мог, по крайней мере, полностью насладиться зрелищем. Эта ветвь эротики тоже была наиболее искусно организована и коммерциализирована.

Среди тех, кто не практикует нормальный половой акт, сексопатология выделяет визуальный тип, так называемых вуайеристов, которые получают свое главное удовлетворение, видя обнаженных индивидуумов противоположного пола и глядя на их половые органы или даже наблюдая за коитусом других. Только в крайних случаях это можно назвать извращением, так как удовольствие от вида обнаженного тела распространено даже среди нормальных людей. Похоть глаз — это первая стадия сексуального наслаждения. В некоторых случаях, однако, это также последняя стадия, потому что действие любви, по той или иной причине, не идет дальше. Либо сопровождаемый онанизмом или загрязнением, либо без них, он становится заменой нормального заключительного акта. Часто вуайерист даже не видит живую женщину: он довольствуется представлением. Таким образом, это двойная замена. Этот замещающий эротизм, однако, не является особенностью ненормального. Солдат на дальнем посту, который вешает на стену фотографию обнаженной женщины, не становится при этом извращенным вуайеристом, так же как и бессильный старик, для которого зрение — это единственное, что ему остается, вовсе не обязательно извращенец.

Это поле очень широкое и полное нюансов; пожелания есть многообразие. Туристическая индустрия Парижа приняла этот факт во внимание и старалась показать каждому мужчине то, что он хотел, в пределах, установленных его вкусом и кошельком — от порнографических фотографий до обнаженных ревю в мюзикхоллах, от стриптиза на сцене водевиля до изысканных частных шоу для настоящих вуайеристов. Автоматы были установлены в интересах бедных людей, в них можно было увидеть серию фотографий того, как женщины раздеваются, показывая каждое последующее движение. Другие удовольствия были в распоряжении состоятельных клиентов. Были роскошные бордели, в которых две дочери дома показывали вариации полового акта между мужчиной и женщиной, с помощью отталкивающих приспособлений из кожи. Учреждения сошлись на некой мистической системе чисел, напоминавшей Древнюю Индию; было тридцать две позы, не больше и не меньше. Еще более любопытных туристов экскурсоводы водили в тихие парки за пределами Парижа или в дома, где они могли получить крупный план любящих пар в их интимных объятиях.

Однако лишь небольшой круг вуайеристов находил удовольствие в таких своеобразных удовольствиях. Среднестатистический турист остался доволен увиденным на сцене. Этого, поначалу, было не так много. В то время как слова ревю и кабаре были похотливее, чем сегодня, платья на сцене были более приличными. Считалось смелым, если танцовщицы или хористки позволяли увидеть что-то из своей груди. Кульминацией эксгибиционизма были канкан в «Мулен Руж» или «Табарин», в которых танцовщицы демонстрировали что-то от своих природных прелестей поверх длинных чулок. Однако, как тогда танцевали, это был скорее акробатический поворот, чем сексуальный стимулятор.

Впервые полностью обнаженной женщина появилась на сцене в Фоли-Бержер в 1912 году. Она была видна только одно мгновение. Боялись скандала, но публика скоро привыкла к этому эротическому обогащению театра, и после Первой мировой войны обнаженные женщины фигурировали в программе каждого Парижского ревю. Даже в Лондоне появление обнаженных женщин на сцене разрешалось при условии, что они не двигались. Так, пока они стояли неподвижно, как статуи, это было искусство — так решили английские специалисты; только движение обнаженного тела могло вызвать у зрителя безнравственные мысли. Во Франции, напротив, считалось, что вид красивых обнаженных женщин, мягко двигающих своими конечностями, был совершенно эстетическим зрелищем, которое не могло оскорбить скромность мужчины с нормальными вкусами. Тысячи посетителей из всех стран, которые стекались посмотреть Парижские обнаженные ревю, казалось, поддерживали французский взгляд на эстетику.

Глава 18

Победы знания

Период, патологическая сторона которого рассматривалась в предыдущей главе, был великой эпохой секс-исследований и секс-медицины в самом широком смысле. В самом деле, она не открыла, как устранить или даже изменить в какой-либо значительной степени сексуальные аномалии, вызванные подлинной предрасположенностью; но другие болезни, физические и психические, которые прямо или косвенно проистекали из сексуальной жизни, гораздо легче поддавались новым медицинским знаниям. Действительно, сначала нужно было избавиться от старых суеверий и приобрести новые знания. Революционный прогресс в этом отношении был достигнут в последние десятилетия XIX века и первые XX века.

Наиболее важные открытия и терапевтические инновации были сделаны в области венерических заболеваний. Сегодня трудно представить, что это были настоящие бедствия для всего мира от пятидесяти до ста лет назад. В крупных городах цифры, связанные с новыми инфекциями, катастрофически росли. В Копенгагене, например, ежегодно с 1875 по 1885 год регистрировалось 416 новых случаев lues (сифилиса) на 100 000 жителей и 500 новых случаев ulcus molle (мягкого шанкра), некоторые из которых, вероятно, были начальными случаями сифилиса, поскольку диагноз всё ещё был нелегким. Это означало, что в течение одного поколения примерно один человек из трех, мужчин и женщин, заразился одним из этих заболеваний.[172]

То же самое происходило и в других больших городах. Официальная перепись венерических заболеваний, проведенная в Пруссии в 1900 году, показала, что в Берлине в тот единственный год около 10 000 человек проходили лечение от гонореи и более 6 000 — от сифилиса. Однако, по мнению наиболее компетентных экспертов, эти цифры были слишком низкими. Блашко, один из ведущих эксперты в этой области подсчитал, что в Берлине и Гамбурге 37 процентов всех мужчин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет, заразились сифилисом и каждый мужчина в среднем заразился гонореей более одного раза.

Жертвы венерических заболеваний

Даже если эти оценки были, возможно, несколько преувеличены, несомненно, что очень высокая доля мужского населения — и, конечно же, многие женщины — заразились некоторыми венерическими заболеваниями в течение своей жизни. В небольших городах и сельских районах опасность заражения была меньше: с другой стороны, больные там были ещё менее готовы к лечению, отчасти из-за полнейшей лени, отчасти потому, что им было неоправданно стыдно предстать перед врачом. Число случаев, которые рассматривались совершенно неадекватно или вообще не рассматривались, было огромным. Это привело к тяжелым последствиям, которые не имели очевидной связи с половой жизнью, но все же, в действительности, были вызваны венерической инфекцией.

Наиболее заметным явлением был неуклонный рост нервных и психических заболеваний сифилитического происхождения: на улицах было обычным зрелищем видеть людей, идущих со странной походкой, непроизвольно слишком далеко вперед, потому что они потеряли контроль над своими двигательными нервами. Это был верный признак страшной болезни, известной врачам как tabes dorsualis, а мирянам — как чахотка позвоночника. Это была поздняя стадия сифилиса, и больные от нее безошибочно оказывались в больнице, или, как Генрих Гейне, который был одним из них, на «матрацной могиле». Еще более распространенным был ползучий паралич, широко известный как размягчение мозга, опять же последствие люэса, которое привело непоправимо к идиотизму. Он поразил некоторые из самых выдающихся умов: его жертвами в 1890-х годах были Ги де Мопассан и Фридрих Ницше. Хьюго Вольф, композитор, умерший в 1903 году, был болен, как и Доницетти полвека назад.

Не менее разрушительными были последствия гонореи. Хотя они редко приводили к летальному исходу, они вызывали длительные и часто непоправимые внутренние жалобы, особенно у женщин. Американский врач немецкого происхождения, Эмиль Ноггерат (Emil Noeggerath), опубликован документ о том, что нелеченная гонорея является главной причиной бесплодных браков. Как обычно, муж заражал свою жену, порой даже и в первую брачную ночь. Появился даже термин «гонорея медового месяца». Его коллеги были возмущены этим богохульством. К сожалению, однако, он, а не они, был на правильном пути. Более поздние исследования показали, что в 20–30 процентах случаев, когда брак оказывался бесплодным или рождал только одного ребенка, причиной была гонорея (Ноггерат, в действительности, поставил цифру в 90 процентов.).

Мир стоял беспомощный и бездействующий, в то время как венерические болезни распространялись все шире и шире. В большинстве стран такие болезни считались позором и лучше не упоминались. Когда Ибсен рассматривал проблему наследственного сифилиса на сцене, в своих «Призраках», и эстеты, и моралисты испытывали отвращение. Инцест можно было обсуждать в высокой трагедии — сам Софокл создал прецедент, — но сифилис был табу.

Органы здравоохранения считали, что они сделали все, что могли и должны были сделать, когда ввели новые правила в отношении проституции. Возобновились старые споры: разрешать ли публичные дома или запрещать их, и как заставить уличных гуляк проходить регулярный медицинский осмотр. Однако уже давно было очевидно, что подобные меры мало что меняют. Берлин, где бордели были отменены с 1844 года, был так же сильно заражен, как и Париж. Марсель с его кварталом борделей был ничуть не лучше Гамбурга, где преобладала уличная проституция.

Проблема венерических заболеваний не могла быть решена только с этой точки зрения. Они давно перестали быть специальностью проституток и превратились в настоящие массовые заболевания. Богатые и бедные, женатые и незамужние, мужчины и женщины всех профессий и всех возрастных групп страдали от них. В каждой стране насчитывалось много десятков тысяч людей, страдающих этими заболеваниями в их острых, высокоинфекционных стадиях, а также сотни тысяч больных сифилитическими заболеваниями и страдающих хронической гонореей. Даже если бы профессиональная проституция была уничтожена в корне, это не освободило бы мир от венерических заболеваний. Чтобы контролировать их, медицинская наука должна была производить новое и более эффективное оружие.

Открытие гонококка Альбертом Нейссером

Первый успешный удар был нанесен против гонореи. Здесь, до 1870-х годов, наука всё ещё блуждала в полной темноте. Трагическая ошибка, допущенная врачами в эпоху Ренессанса, считавшими гонорею не самостоятельным заболеванием, а лишь начальной стадией сифилиса, упорно сохранялась, хотя теперь её иногда подвергали сомнению. С начала века некоторые исследования, призванные доказать его ложность, были проведены экспериментально, особенно во Франции. В 1812 году Жан Франсуа Эрнандес, врач, работавший в Тулонской тюрьме, впервые заразил одного человека гонореей от другого в экспериментальных целях. Жертвы были осужденными преступниками, с которыми он мог делать все, что хотел. Метод Эрнандеса был достаточно примитивным и радикальным. Он вводил выделения от лиц, страдающих гонореей, в мочеиспускательный канал своих морских свинок — других людей, которые затем быстро заболевали гонореей, но не проявляли никаких симптомов сифилиса. Процесс был неестественным в том отношении, что гонорея передавалась от мужчины к мужчине. Обычно человек заражается от женщины, или наоборот; это только между лесбиянками, или где гигиенические условия исключительно плохие, что иногда негетеросексуальное заражение возможно.

Врачи и студенты-медики повторили Тулонский эксперимент на собственном теле, заразив себя гонореей от женщин. В пылу момента пациенты в больницах даже иногда использовались для этих экспериментов без их ведома или согласия. Результаты всегда были одни и те же, но всё ещё не были абсолютно убедительными, так как иногда случалось, что человек, искусственно заражённый, страдал от сифилиса, неизвестного ему или врачам, так что симптомы как сифилиса, так и гонореи появились после инъекции. Поэтому многие врачи в целях безопасности следовали вековой практике предоставления страдающим от гонореи ртутного лечения сифилиса, пренебрегая местным лечением до тех пор, пока острая гонорея не становилась хронической.

Окончательное доказательство того, что гонорея была отдельной болезнью, было получено молодым человеком всего двадцати четырех лет, ассистентом в университетской клинике Бреслау. Этот молодой человек по имени Альберт Нейссер был первым, кто применил цветовую технику Роберта Коха к исследованию венерических заболеваний. Он размазал выделения больного гонореей на предметном стекле, высушил их, покрасил фиолетовым метиловым цветом и поместил под мощный микроскоп. Затем загадка внезапно разрешилась. В разряде были круглые тела, расщепленные по центру, как крошечные кофейные зерна. Ничего подобного никогда не наблюдалось ни при одной другой болезни. Очевидно, это были микроорганизмы, вызывающие гонорею. Нейссер был достаточно скромен, чтобы не говорить сразу о причине и следствии. В кратком отчете о своем открытии, опубликованном им в 1879 году, он только сказал, что эта форма микрококка была характерна для гонореи. Только после того, как его наблюдения были подтверждены в сотнях клиник и лабораторий и не осталось никаких сомнений в том, что он обнаружил причину гонореи, он дал микробу имя гонококка, которое теперь повсеместно используется в медицине.

Открытие Нейсера было одним из самых важных. Он не только окончательно разрешил старые споры о связи между гонореей и сифилисом, но и теперь существовал определенный метод выяснения того, излечилась ли болезнь, во всяком случае у мужчин. Если повторное обследование показало, что у пациента больше нет гонококков, врач мог с чистой совестью дать ему разрешение возобновить половую жизньт, не подвергая опасности своего партнера.

Микроскопическая диагностика оставалась более трудной в случае женщин, так как гонококки часто оставались латентными в женских половых органах после того, как все внешние симптомы заболевания исчезли. Самым распространенным случаем был случай, когда у явно здоровой женщины родился ребенок, который появился на свет с бленореей, гнойной инфекцией глаз — ужасной болезнью, которая привела к полной слепоте. Открытие Нейсера без сомнения доказало, что бленорея была подлинной гонорейной инфекцией, вызванной теми же микробами, что и у других людей гонорея в половых органах. Таким образом, она должна был быть излечена теми же методами.

После долгих экспериментов Лейпцигскому гинекологу по имени Креде удалось в 1884 году открыть простое и эффективное средство: все, что было необходимо, это капать немного раствора нитрата серебра в глаза каждого новорожденного ребенка (независимо от того, подозревалась ли гонорея у матери или нет) сразу после разрыва пуповины; это спасало зрение ребенка. Успех профилактического метода Креда был поразительным. Везде, где она строго выполнялась, исчезала бленорея у новорожденных. Многие дома для слепых могли быть закрыты, так как до этого большинство их обитателей были людьми, которые заразились слепотой при рождении или до него в результате заражения от своих матерей. В начале ХХ века в Германии всё ещё насчитывалось 6000 больных слепотой от бленореи, но они постепенно вымерли, и новые случаи были все реже и реже. Если какой-либо случай слепоты, вызванной гонореей у родителей, все же имел место, то это было вызвано невежеством или небрежностью со стороны акушерки.

Прошло ещё полвека, прежде чем произошло какое-либо дальнейшее решительное продвижение в лечении гонореи у взрослых. Затем произошло применение сульфонамида и, прежде всего, введение пенициллина, открытого в 1929 году шотландским бактериологом Александром Флемингом,[173] и других антибиотиков, позволило врачам за очень короткий период изгнать острую гонорею, часто с помощью одной инъекции, и быстро и полностью излечить даже хронические случаи. Однако воздействие на общественное здравоохранение не было столь радикальным, как можно было бы ожидать от терапевтических достижений. Были ещё тысячи больных гонореей, которые не смогли пройти лечение или сделали это слишком поздно, и заразили ещё тысячи. Опять же, страх венерических заболеваний быстро уменьшился, и внебрачные связи соответственно увеличились, что в свою очередь привело к большему количеству инфекций.

Эрлих — Хата 606

Борьба с сифилисом оказалась гораздо сложнее. До начала ХХ века медицина практически не продвигалась вперед в течение трехсот лет. Правда, постепенно последствия сифилиса были признаны и были открыты паллиативы для тех или иных индуцированных заболеваний, но сама болезнь всё ещё ставила в тупик эту профессию. Тот, кто однажды заразился этой инфекцией, всегда должен был ожидать того, что через двадцать или тридцать лет он может заболеть параличом, стать идиотом, поддаться болезни аорты или каким-то другим образом погибнуть от последствий сифилиса. Искупительным фактором в отношении половой жизни было то, что сифилис в его третичной стадии, т. е. примерно с четвертого года, обычно менее легко передается. Третичные сифилитики, даже если они не подвергались никакому лечению, были менее заразны для своих собратьев; поэтому пожилые проститутки в этом отношении менее опасны, чем молодые. Однако до того, как болезнь достигла этой стадии, один сифилитик мог заразить бесчисленное количество здоровых людей.

Было ясно, что за исключением очень редких случаев сифилис передается при непосредственном контакте, но что послужило причиной инфекции, не было известно. С тех пор как Пастер и Кох показали путь, были обнаружены микробы десятков болезней, но самые мощные микроскопы и самые опытные методы окрашивания не смогли проследить причину сифилиса. Многие бактериологи считали, что это должно быть одно из тех ультрамикроскопических тел, которые впоследствии назвали вирусами. Затем, однако, свет снова пришел внезапно — через темноту. В отличие от других микробов, сифилис не мог быть обнаружен на свету. Микроскоп нужно было затемнить, чтобы увидеть это. Первым человеком, которому пришла в голову эта замечательная идея, был восточнопрусский зоолог по имени Фриц Шодин (Fritz Schaudinn).

Шодин не был врачом, и поэтому его репутация в этой профессии была низкой; великий Роберт Кох не любил его. Он был одиночкой, который не убивал своих микробов, прежде чем исследовать их, и не окрашивал их. Какая польза может быть от таких методов? Но под взглядом Шодина в микроскопическом поле тьмы родился новый мир. В телах сифилитиков были обнаружены разреженные, бледные, свернутые спиралью микробы, имеющие форму витков штопора (отсюда и название Шодина для них — spirochaeta pallida). Они были обнаружены только у больных сифилисом, так что было весьма вероятно, что они производили люэс, передаваясь от одного человека к другому во время полового акта. После того, как Шодин опубликовал свое великое открытие в 1905 году[174], он был назначен в институт тропической гигиены в Гамбурге. Он умер там, всего через несколько месяцев, в возрасте тридцати пяти лет, от экспериментов с амебами дизентерии, которые он сам себе ввел.

Каким бы фундаментальным ни было открытие Шодином сифилисной spirochaetae, оно имело меньшее терапевтическое значение, чем открытие гонококка, поскольку спирохеты были обнаружены не у всех пациентов или не на всех стадиях заболевания. Большой практический прогресс был сделан, когда в 1906 году Берлинский бактериолог Август фон Вассерман разработал метод анализа крови, который часто позволял в сомнительных случаях решить, присутствует ли сифилис или нет. Если реакция Вассермана положительная, то это является несомненным доказательством наличия заболевания; отрицательная реакция, однако, не является абсолютным доказательством обратного. Несмотря на это ограничение, «Вассерман», как его кратко называют врачи, давал важные показания в бесчисленных случаях и часто предотвращал инфекцию.

Но улучшение диагноза не продвинуло дело намного дальше. Нужны были новые, более эффективные методы лечения. В этой области также большой прогресс пришел из Германии. Пол Эрлих был ещё более индивидуален и неортодоксален в своих методах работы, чем Шодин. Его учителя думали, что он никогда не станет химиком, и провалили его на экзамене; однако, будучи ещё молодым человеком, он сделал такие эпохальные открытия в области химиотерапии, что даже его противники были вынуждены подчиниться ему. Он был чем-то вроде научного спекулянта и иногда делал слишком далеко идущие общие выводы из своих наблюдений. Однако он никогда не удовлетворялся теоретизированием. Он неутомимо экспериментировал, пробуя различные химические комбинации, что другим казалось бессмысленным. Он считал, что необходимо «играть» в лаборатории — то есть оставить воображение, чтобы иметь свободную игру. Сам он называл свою работу «химией игры» — слово, часто с презрением употребляемое против него критиками.

Тем не менее в 1909 году (когда ему было уже пятьдесят пять лет и он возглавлял экспериментальный институт во Франкфурте-на-Майне) ему удалось с помощью этой «химии игры» открыть лекарство от сифилиса, которое с тех пор освободило миллионы людей от страданий и продлило им жизнь. Это был сальварсан. Это был вовсе не результат праздной игры, а результат долгой серии экспериментов с производными мышьяка. Эрлих тщательно записывал свою работу, и это был именно 606-й эксперимент, который он провел в этом направлении. Так как в этай работе ему помогал японский помощник по имени Сахачиро-Хата (Sahachiro Hata), он дал препарату номер лаборатории (который быстро вошел в общее употребление) Эрлиха — Хата 606 (Ehrlich-Hata 606).

Успехи, достигнутые с сальварсаном, были поразительны. Сам я до сих пор помню, как Альберт Нейссер, ставший впоследствии директором университетской клиники венерических и кожных заболеваний в Берлине, убежденный скептик, показал своим ученикам спортсмена, на груди которого были вытатуированы слова «люблю, страдаю, забываю». — «Послушайте, джентльмены, — сказал Нейссер, — таков был девиз этого пациента, и он сбылся: любовь — это любовь; страдание — это люэс; забвение — это сальварсан».

Затем, как и с каждым новым лекарством, пришли разочарования. Техника использования сальварсана была очень сложной, и серьезные несчастные случаи происходили до того, как врачи овладели ею. Эрлих, однако, не почивал на лаврах. Он провел ещё около трехсот экспериментов, и в 1914 г. он обнаружил вещество, которое было менее опасным и также легко растворимым; это он назвал «Неосальварсаном». В таком виде препарат использовался во всем мире.

Вскоре стало ясно, вне всякого сомнения, что можно устранить симптомы болезни на ее первых стадиях и значительно уменьшить опасность заражения. Однако оставался большой вопрос: действительно ли пациенты вылечились, или они должны были ожидать последствий сифилиса позже, часто со смертельным исходом? Только время могло это показать. Ответ оказался неожиданно благоприятным. Табес исчез почти полностью, и оба паралича, бичи XIX века, а также другие органические заболевания сифилитического происхождения, стали гораздо менее распространенными. Число новых случаев заболевания по-прежнему исчислялось десятками тысяч, но даже их число с каждым годом уменьшалось по мере уменьшения риска инфицирования. В Германии в 1919 году было ещё 215 000 новых случаев этой болезни; только 75 000 в 1927 году, и только 43 000 в 1934,[175] в течение пятнадцати лет число новых инфекций, таким образом, упало на 80 процентов. С того года это бедствие ещё больше уменьшилось с помощью антибиотиков, которые были эффективно использованы и в этой области; и есть хорошая перспектива, что однажды эта худшая чума сексуальной жизни станет в цивилизованных странах просто воспоминанием, как сегодня проказа.

Половая жизнь ребенка

Как только врачи начали побеждать венерические болезни, мир узнал, что существуют и другие болезни — на этот раз психического характера — очень тесно связанные с половой жизнью. Это обескураживающее открытие было сделано в Вене, столице сексуальных исследований, но не одной из великих фигур, чьи имена имели вес повсюду, а специалистом по нервным расстройствам, чье имя было совершенно неизвестно за пределами очень узкого круга его коллег: Зигмунд Фрейд.

Тезис Фрейда звучал достаточно абсурдно: он утверждал, что некоторые из самых распространенных нервных заболеваний, особенно истерия и неврозы навязчивых состояний, были связаны с тем, что пациент перенес травму или психический шок в раннем детстве. Обычно это было результатом того, что эротические импульсы ребенка пробуждались, а затем подавлялись или иным образом препятствовали достижению их целей. С тех пор инцидент был забыт, но жил и работал в бессознательном и приводил к формированию болезненных представлений и запретов, которые могли даже вызвать физический паралич. Задача врача состояла в том, чтобы вызвать в памяти пациента первоначальный инцидент и сопутствующие ему события, а затем пациент освобождался от своего комплекса и часто полностью излечивался.

О том, что существуют нервные расстройства, которые имеют свои корни в бессознательном и могут быть устранены катарсисом — разгрузкой и разрядкой душевного расстройства — было известно давно, хотя в прежние времена этим явлением занимались поэты и священники, а не врачи. Но то, что истинная причина озорства кроется в сексуальном опыте детства, казалось совершенно невероятным. Даже допуская гипотезу о том, что детские впечатления могут вызвать болезненные симптомы двадцать или тридцать лет спустя — как микробы сифилиса могут вызвать паралич — как можно было предположить, что эти впечатления были сексуальными по своему характеру? Сексуальная жизнь явно начиналась только с полового созревания. До этого половые органы мальчиков и девочек были слишком неразвиты, чтобы выполнять какую-либо функцию. Но без физических предпосылок никакие умственные эффекты не могут быть произведены. Это было общим местом среди врачей всех школ. Только дурак мог в этом сомневаться.

Фрейд не позволил этим возражениям разубедить его. Он исследовал другие области ума, как здоровых людей, так и больных. Он заставлял своих пациентов рассказывать ему свои сны, анализировал свои собственные и находил в них сексуальные идеи. Даже когда мужчины спят, секс бодрствует. Половой инстинкт, правда, маскировался особым образом. Он выражался на языке символов, который нужно было выучить, прежде чем сновидение могло быть правильно истолковано.

То же самое происходило и в почти совершенно неисследованной области проскальзываний в повседневной жизни — проскальзываний языка и пера, забывания или смешивания имен и вещей. Секс всегда был у них на дне, играя в свою странную, незамеченную игру. Часто его поведение было вполне безобидным, но часто очень злым, как у средневекового дьявола секса. Он ещё больше беспокоил мужчин и женщин, а если они подавляли его, то он вызывал в них бурю самых невероятных чувств и смущал их дух.

Когда Фрейду было не так уж далеко за пятьдесят, он решил предпринять энергичную атаку на этого нарушителя спокойствия, но не пытаясь изгнать его, как средневекового дьявола. Сексуальный инстинкт был частью человеческой природы. Но его нужно было разоблачить, так сказать, и взять там, где он больше всего навредил: в детстве. В 1905 году Фрейд опубликовал три своих эссе по теории сексуальности, которые, как он впоследствии сам подчеркивал, не составляют полной теории секса, а «содержат только то, что психоанализ вынужден принять или способен подтвердить». Тем не менее, эта книга по-прежнему является фундаментальной для учения Фрейда.

Зигмунд Фрейд не был ученым от мира сего. Он очень хорошо знал, на каких проблемах тогда сосредоточивался общественный интерес, и до определенного момента он формировал свою работу соответствующим образом. Само название первого из трех эссе касалось темы, которая в то время представляла актуальный интерес: «Сексуальные аберрации». Правда, Фрейд мало что мог сказать нового о перверсии среди взрослых; но это было для него лишь предлогом, чтобы перейти к реальной теме, которая его интересовала, — перверсии у детей.

Но можно ли вообще говорить об извращениях у детей? Идея извращения предполагает по определению исключение из правила, небольшое меньшинство. В вопросах секса человечество крайне демократично: решает большинство. Диспозиции и поведение большинства нормальны, расхождения от них ненормальны. Если бы большинство людей были гомосексуалистами, то гомосексуализм был бы нормальным, а гетеросексуалы — ненормальными, хотя функция размножения всё ещё лежала бы на них. В этом отношении нет другого критерия, кроме принципа большинства. Но согласно Фрейду, у всех есть извращенные наклонности. Если детей соблазняют взрослые или другие дети, они могут даже стать «полиморфно извращенными», т. е. они способны на все виды извращений. Однако, как правило, люди в детстве проходят, говоря сексуальным языком, через определенное развитие с четко разграниченными стадиями, каждая из которых более или менее соответствует той или иной форме взрослого извращения.

Фрейд описывает этот процесс в своем втором эссе, которое носит вызывающее название «инфантильная сексуальность» и составляет ядро его теории. Инфантильная сексуальность, возможно, является его величайшим открытием или, как некоторые думают, его величайшим изобретением. В любом случае, идея была совершенно новой, даже если допустить, что врач или педагог до него могли говорить о сексуальности или даже о сексуальной активности ребенка. Для предыдущих наблюдателей такие проявления активной половой склонности были признаками опасного преждевременного развития или прискорбного вырождения, или просто порока, от которого ребенка нужно насильственно отучить. Фрейд, напротив, считает их совершенно нормальными.

Каждое человеческое существо рождается с сексуальным импульсом (называемым Фрейдом «либидо"), потребность, удовлетворение которой, подобно утолению голода, сопровождается определенными приятными ощущениями. Микробы сексуальной активности существуют даже у новорожденных детей. Они продолжают развиваться некоторое время, затем они подавляются, пока сексуальная жизнь ребенка не проявится ясно примерно на третьем или четвертом году его жизни. За этим «периодом расцвета» инфантильной сексуальности, который обычно длится до пятого года жизни, следует другой латентный период, продолжающийся до половой зрелости. Однако даже периоды относительного полового покоя отнюдь не малозначительны для полового развития и последующей психической жизни. Именно во время них часто возникают первопричины тяжелых психических конфликтов и дефектов.

В то время как половая жизнь взрослых сосредоточена главным образом на области гениталий, у грудных детей и очень маленьких детей она физически более рассеяна, но все же прикреплена главным образом к «эрогенным» зонам, т. е. к определенным частям тела, которые ребенок, очевидно, любит трогать или двигать. Даже сосунки любят играть со своими внешними гениталиями, маленькие мальчики с пенисом, маленькие девочки с клитором — занятие, которое Фрейд рассматривает как мастурбацию. Вторая фаза детской мастурбации начинается примерно на четвертом году жизни; третий — привычный онанизм периода полового созревания.

Эта озабоченность гениталиями есть, однако, только одна из форм детской половой жизни и отнюдь не самая характерная. Две другие эрогенные зоны, по-видимому, доставляют ребенку ещё больше удовольствия: рот и анус. Таким образом, Фрейд различает «оральную» фазу, в которой рот, в частности губы и язык, берут на себя роль полового органа, и несколько более позднюю «анальную» фазу, в которой либидо удовлетворяется посредством анальной активности; точнее, путем стимуляции эрогенной слизистой оболочки кишечника.

Оральный эротизм на самых ранних стадиях включает в себя прием пищи, сосание груди матери или кормилицы или даже резиновый сосок молочной бутылки. Голод и либидо ещё не различаются, и оба направлены к одному и тому же объекту. Ребёнок бросается на сосок, на грудь, которая его кормит, как будто он ее пожирает. Он хочет, так сказать, включить в себя свой сексуальный объект, по этой причине Фрейд дал оральному сексуальному удовольствию несколько сильный эпитет «людоедский». Позже, однако, потребность в пище становится совершенно отличной от удовольствия сосать — сосать любой предмет, большой палец которого является любимым. Сосание пальца, согласно Фрейду, является сексуальным процессом.

«Анальная» фаза несет в себе еще более явные черты, характерные для взрослых извращенцев, причем не только педерастов, но и садистов. Поэтому Фрейд называет вторую предгенитальную фазу «садистско-анальной организацией». Дети насильно удерживают свои испражнения; все, что связано с экскрементами, доставляет им удовольствие; они пачкают себя, они сохраняют свои экскременты, как будто это какой-то принадлежащий им предмет, от которого они имеют власть избавиться. Но появляются и мазохистские элементы: многие дети мочат анальные части, хотя это вызывает болезненное раздражение.

Эдипов комплекс

Даже это не исчерпывает репертуар инфантильной сексуальности. В каждом ребенке есть сексуальный исследователь. Его жажда знаний становится особенно живой, если у него появляется брат или сестра. Он хочет знать, откуда и как появилась эта новая вещь, и иногда задумывает самые замечательные анатомические идеи. Но в равной степени интересно узнать, сделан ли новорожденный младенец таким же образом, как и он сам. Особенно это касается вопроса о половых органах. Маленький мальчик ожидает, что у младшего ребенка будет такой же пенис, как и у него самого, и когда ребенок становится девочкой, он рассматривает ее отсутствие пениса как дефект, для которого он не может найти естественного объяснения. Должно быть, был совершен какой-то акт насилия, и это его пугает. Так, согласно Фрейду, возникают «комплексы кастрации», которые впоследствии могут привести к серьезным психическим расстройствам. Девочки, кажется, меньше удивляются тому, что их братья сделаны не так, как они сами. Самое большее, сестра завидует маленькому мальчику, который обладает членом, недостающим ей самой.

Если не собственные братья и сестры ребенка, то другие дети дают ответ на вопрос о гениталиях и связанную с ними проблему половых различий. Дети — это одновременно вуайеристы и эксгибиционисты. Они хотят видеть и показывать то, что у них есть. Мальчики, в частности, хвастаются своими гениталиями. Фрейд говорит о «фаллической фазе» — и эта сексуальная гордость иногда приводит к болезненному нарциссизму и другим сексуальным аберрациям и неврозам. Извращение и невроз в сознании Фрейда тесно связаны. И то и другое — пережитки инфантильной сексуальности. Если та или иная сексуальная деятельность, свойственная детству, становится «зацикленной» и всепоглощающей, то возникают перверсии; если же склонность к такой деятельности не преодолевается по-настоящему, а только подавляется, часто наказанием или угрозами, то желание превращается в умственные запреты, по-видимому, совершенно иной природы, и таким образом возникают неврозы. «Невроз, — говорит Фрейд в известной фразе, — это, так сказать, негатив извращения».

Сексуальная жизнь ребенка, за исключением сосания груди матери или кормилицы, является «аутоэротической»; она удовлетворяет себя на своем собственном теле. Однако это не означает, что он не испытывает никаких сексуальных эмоций, будь то влечение или отвращение, по отношению к другим людям. Давно известно, что гетеросексуальные, а также гомосексуальные наклонности к другим детям ощущаются задолго до полового созревания гомосексуалистов. Именно те общественные круги, которые придавали самое большое значение хорошему воспитанию и были очень суровы к эротизму у молодых людей, использовали для стимулирования детской эротики маскарады «жениха и невесты» в публичных процессиях, на свадьбах взрослых и в других случаях — всегда исходя из предположения, что это были невинные детские игры и не имели ничего общего с сексуальностью.

Фрейд учил, что сексуальное влечение к другим людям также возникает в раннем детстве, будучи сначала направленным к другим людям. Ближайшие к ребенку лица — его родители и братья и сестры, но также няньки, няни, служанки, гувернантки и др. По его словам, не существует такой вещи, как совершенная, сексуальная любовь к своей семье. В частности, любовь ребенка к своим родителям во многих случаях принимает типично эротический характер. Кроме того, всегда появляются одни и те же группировки. Наиболее распространенным и наиболее ярко выраженным является Эдипов комплекс, любовь сына к матери, сочетающаяся с ревностью к отцу и братьям, к которым мать проявляет привязанность. Аналогичный комплекс у девочки, называемый, по аналогии с греческой мифологией, комплексом Электры — возникает, когда дочь эротически привязана к отцу; она пытается занять место матери и держать ее подальше от мужа; она даже хочет, чтобы «отец подарил ей ребенка, родить ему ребенка».[176]

Сексуальные фантазии детей не являются явно моногамными. Даже в то время как сын вовлечен духовно в кровосмесительные отношения со своей матерью, а дочь со своим отцом, они примиряются друг с другом. Если у брата есть несколько сестер, он обычно выбирает одну из них и делает ее своей любимой сестрой, ведя себя по отношению к ней так же эротично, как и любой любовник; точно так же, если у девушки есть несколько братьев, она обычно сосредоточивает свои чувства на одном, своем любимом брате, с соответствующим чувством ревности, если какая — то другая из ее сестер выбрала того же брата в качестве своего тайного любовника. Возможно, вас удивит, что в детском саду Фрейда, где гомосексуальные тенденции так распространены, эротические отношения внутри семьи направлены на гомосексуалистов противоположного пола. Но даже в этом случае остается аномалия двойного инцеста. Если верить Фрейду, каждая внешне нормальная семья является рассадником самых извращенных страстей.

Противники Фрейда и его ученики

Неудивительно, что теория секса Фрейда должна была широко рассматриваться как порождение болезненного мозга. Что по сравнению с этим были творения маркиза де Сада или Захер-Мазоха? Они всего лишь изобразили несколько монстров, несколько явных извращенцев, но они всегда подчеркивали при этом, что подавляющее большинство людей ведут совершенно иную жизнь. Фрейд, однако, превратил исключение в правило. Все дети были маленькими монстрами, или, во всяком случае, были к этому предрасположены. Матери, отцы, учителя поднялись в праведном гневе. Где были доказательства столь ужасного утверждения?

Доказательства, представленные Фрейдом общественности, на самом деле были довольно скудными: несколько интересных наблюдений о жизни детей, ссылки на процессы, которые, возможно, рассматривались слишком некритично или просто как непослушание, как упрямство в «анально-садистской» фазе; плюс несколько подробных историй болезни людей, которые были подвергнуты перекрестному допросу об их сексуальной жизни и семейных отношениях способом, ранее не использовавшимся в медицинской практике. Почти всё, что Фрейд считал аргументами, было просто интерпретацией — причем очень смелой — общеизвестных фактов. Он пришел к своей идее инфантильной сексуальности двумя способами: Во-первых, проводя очень смутные аналогии между приятными ощущениями, которые дети вызывают в своих собственных телах, и извращенными половыми актами взрослых; и во-вторых, интерпретируя чувства детей к своим родителям как своего рода евнух — любовь или евнух — ненависть, сексуальные проявления импотента.

Ничто не было доказано вне всяких сомнений. Можно было верить в это или нет. Большинство врачей в это не верили. Когда на Гамбургском психиатрическом Конгрессе 1910 года один из ораторов в общей дискуссии поднял тему теорий Фрейда, председатель Вильгельм Вейгандт остановил его, сказав: «Это не тема для научного конгресса; это дело для полиции». Десять лет спустя, когда уже было много специалистов — практиков психоанализа и Фрейду была предоставлена кафедра в Венском университете, он всё ещё полностью игнорировался психиатрической клиникой Берлинского университета, и то же самое происходило с большинством других европейских университетов. Даже его книги продвигались лишь постепенно, хотя они были написаны в кристально чистом стиле, без какой-либо ученой неясности Краффта-Эбинга. За четыре года были проданы не все экземпляры первого издания трех эссе по теории сексуальности. Фрейд был, но на него смотрели не просто как на шарлатана, а как на негодяя, оклеветавшего детскую невинность и запятнавшего чистую детскую любовь.

Были, однако, особые причины, по которым подавляющее большинство ученых так враждебно относились к Фрейду, который, в конце концов, читал лекции в Венском университете с 1885 года. Это было время, когда высшим стремлением психологов и психиатров было установить отношения между телом и умом. Каждый ментальный процесс должен иметь своего двойника в мозгу или в нервной системе. Казалось особенно важным вскрыть физические корни явлений, связанных с половой жизнью. Может ли существовать психология без физиологии секса, без анатомии секса?

На это Фрейд отвечал все более резким тоном, что психоаналитики не могут ждать, пока им на помощь придут отрасли знания, имеющие дело с физическим миром. Они должны были оперировать чисто психологическими концепциями и «держаться подальше от чуждых себе предположений анатомической, химической или физиологической природы». Эти слова, исходящие от человека, который сам начинал как физиолог и анатом мозга, звучали насмешливо. Кроме того, терминология, созданная Фрейдом для того, чтобы сделать его идеи более понятными для его учеников и распространить его учение, не была рассчитана на то, чтобы завоевать ему друзей среди его консервативных коллег. Иногда он использовал литературные парафразы, например метафору Эдипова комплекса, но чаще грубые, грубые выражения, которые вызывали обиду.

Главным возражением против его теории было, однако, то, что она преувеличивала сексуальный элемент. Критики говорили о «пансексуализме» психоанализа, который якобы пытается объяснить всё сексуальным мотивом. Фрейд смог возразить, что он признает «инстинкт эго» так же, как и либидо, и противопоставляет их инстинктам жизни и смерти. Тем не менее, было что-то в возражении, что Фрейд страдал если не от пансексуализма, то по крайней мере от сексомании; что он был своего рода сексуальным вуайеристом, озабоченным только поиском и наблюдением сексуальных процессов. Его оценка либидо является также одним из основные причины, по которым его самые ведущие ученики вскоре расстались с ним.

Венский психолог Альфред Адлер видел самую сильную силу не в сексе, а в воле к власти, которая часто является результатом комплекса неполноценности. У Фрейда эта движущая сила тоже в конечном счете сексуальна, но она играет лишь второстепенную роль внутри «анально-садистской фазы» и в нарциссических тенденциях, возникающих из «комплекса кастрации». Для Адлера эротизм — это только форма воли к победе и господству; даже уступка себя — это лишь косвенный путь к достижению господства над другим человеком. Адлер также сомневается в реальности и искренности детских сексуальных воспоминаний: «невротик не страдает от воспоминаний — он их производит». Психические расстройства, утверждал он, проистекают не из мрака прошлого, а из цели, часто всё ещё дремлющей в бессознательном. Потребность в самоутверждении была существенным фактором. Там, где разница во мнениях была столь велика, сотрудничество с Фрейдом было, конечно, невозможно, и Адлер пошел своим путем.

Вскоре после этого — в 1913 году — другой из первых учеников Фрейда, швейцарский психоаналитик К. Г. Юнг, также оставил своего учителя. Юнг всё ещё сохранял выражение «либидо», но придавал ему совершенно другой смысл. Либидо Юнга — это сумма психической энергии, которая может охватывать все возможные силы и импульсы, не в последнюю очередь те коллективные моральные, религиозные и магические идеи, которые живут в народе (концепция, которая вызвала у Фрейда комментарий, что он сам был дуалистом, что он признавал сексуальные инстинкты и инстинкты эго, но что Юнг был монистом). Юнг не отрицает существования сексуального элемента в ментальной жизни, но он настолько десексуализировал понятие либидо, что практически не оставил в нем ничего фрейдистского. В последнее время он все больше и больше обращается к спиритуалистическим исследованиям, что, учитывая тенденцию эпохи, существенно увеличило число его приверженцев. Однако он был одним из первых, кто применил психоаналитические методы в лечении тяжелых психических расстройств, в частности шизофрении.

Последняя австрийская школа, хотя и стояла ближе к Фрейду по деталям, попыталась обойтись без какого-либо понятия о либидо. Слово «психоанализ» также заменяется в стране его происхождения (в которой, кстати, оно никогда не пользовалось широким распространением) другим выражением, также иногда используемым Фрейдом: «глубинная психология» — это означает фрейдизм, освобожденный от всех нежелательных элементов, как бы воспитанный в доме, смешанный с некоторыми положениями Адлером и Юнгом.

Однако учение Фрейда в его первоначальной форме отнюдь не мертво. Значительная его часть была теперь принята медицинским сообществом; в учебнике[177] того самого психиатра, который в 1910 году объявил Фрейда вне закона, Фрейд является одним из наиболее часто цитируемых авторов. Его влияние в Англии, и прежде всего в Америке, всё ещё гораздо больше, чем на Европейском континенте. Оно простирается далеко за пределы медицины и психологии. Ни одно учение, рожденное естествознанием со времен Дарвина, не вызывало такого эха в интеллектуальной жизни, в литературе, в образовании, даже в повседневной речи, как сексуальная теория Фрейда. Даже это не является доказательством истинности Эдипова комплекса или гипотезы кастрации-тревоги.

Однако неоспоримым достижением Фрейда остается то, что он первым установил самодостаточную систему здоровой и болезненной сексуальной жизни. Даже при том, что отдельные камни в здании могут разрушиться, структура в целом стоит крепко, благодаря гению великого, непоколебимого мыслителя.

Глава 19

Эмансипация женщины

В течение ста лет секс влиял на политику, но политика не сильно влияла на секс. Однако к настоящему времени накопилось множество сексуальных проблем, которые могли быть решены только политическими решениями. Вопрос о Первой мировой войне дал такую возможность. Четыре великие империи: Германский Рейх, Австро-Венгерская монархия, царская Россия и Османская империя — рухнули; от Рейна до Тигра мир был в открытом восстании. Появилось много новых государств, и даже более старые дали себе новые Конституции; каждый хотел построить новую жизнь на новых основаниях. Естественным сопутствующим фактором является тщательный пересмотр законодательства о половой жизни.

Победившие государства, естественно, были менее убеждены в необходимости радикальных перемен, но и в них была готовность к реформам. Общим знаменателем, который доминировал в дебатах о сексе в обоих лагерях, было слово «свобода»; конкретной целью было освобождение женщин от всех ограничений и недостатков, присущих им с ранних лет. Правда, каждая страна понимала это по-своему, однако в каждой стране, независимо от форм государства и экономических систем, была заметна глубинная тенденция заметно либерального характера.

После 1918 года полное равенство женщин в общественной и профессиональной жизни казалось оправданным опытом войны. Действительно, в военном отношении Первая Мировая война велась исключительно мужчинами, за исключением небольших вспомогательных формирований и участия женщин в партизанских и революционных боях. Но за линией фронта женщины играли «мужскую роль» в бесчисленных занятиях, к которым их не допускали в мирное время.

Это само по себе давало им право на полное политическое равенство. Во всех восточных странах и в большинстве западных им предоставлялось как активное, так и пассивное избирательное право; религиозные и консервативные круги, которые прежде выступали против этого, теперь видели, что женщины, по своей природе или по традиции, склоняются к консервативным взглядам и становятся самыми ревностными поборниками голосов, отданных за женщин; но даже левые партии, которые должны были проиграть, поддерживали это в принципе.

Одновременно с парламентским голосованием женщины завоевывали ранее закрытые для них профессии и государственные должности — женщины назначались на высокие административные должности. Наконец было признано, что слово «государственный деятель» устарело и что не только среди коронованных особ можно найти настоящих «государственных женщин», обладающих политическими и административными способностями. Англосаксонские страны первыми сделали логический вывод и назначили женщин на министерские должности. После некоторого сопротивления женщины были также допущены к профессии, которую им до сих пор разрешалось практиковать только в гостиной или спальне — дипломатии. Результат показал, что даже без расшитой золотом униформы женщины выполняли свою работу в качестве послов и министров так же хорошо или так же плохо, как и мужчины. Самым сильным сопротивлением было допущение женщин в судейскую коллегию, так как было сомнительно, что они будут объективными; но, по крайней мере, они везде допускались в коллегии заседателей и присяжных — вопрос, имеющий большое значение, особенно в делах о сексе; женщины обычно более суровы, чем мужчины.

По большому счету, борьба за конституционную эмансипацию женщин закончилась к концу 1920-х гг. Женщины получили меньше всего в стране женщин, Франции, которая открыла им двери своего законодательного органа только после Второй мировой войны. Но в целом изменения были очень быстрыми. Согласно докладу ЮНЕСКО, в 1955 году только в 15 странах женщины были исключены из избирательного права; единственными такими европейскими государствами были Швейцария и Лихтенштейн. Несколько десятилетий принесли женщине больше политических выгод, чем тысячи лет назад.

Между тем то, что было таким образом решено, является лишь частью проблемы, а не, возможно, ее самой важной частью. Ограничения, от которых страдают женщины в браке и семейной жизни, в отношении добрачных половых связей, в решениях, касающихся зачатия и рождения, имеют более глубокое значение для их жизни. Здесь речь идет не просто о равных правах с мужчинами, а о целых половых правах женщин. Что им дозволено, что запрещено? Не всё может регулироваться законом. Даже если государство снимет все запреты, это не будет гарантией абсолютной свободы. Обычаи, религия, экономические и социальные ограничения будут и впредь играть огромную роль во всех вопросах, касающихся секса. Но закон и справедливость все же отмечают границы, которые человек знает, что он обязан соблюдать — даже когда он нарушает их.

Турция открывается

Были две страны, в которых во время Первой Мировой Войны и сразу после нее законы о сексе были изменены настолько радикально, что это оправдывало называть эти изменения настоящей сексуальной революцией. Это были Россия и Турция. В обоих случаях государство и Церковь ранее были тесно связаны, и закон о сексе того времени был почти полностью основан на старом церковном законе. В обоих случаях между Церковью и государством была проведена резкая разделительная линия: закон о сексе стал законом государства. Но параллель держится только до этого момента; за ее пределами цели и методы сексуальных революций были совершенно иными.

Сегодня мы знаем, что сексуальная революция в Турции была более радикальной, более продолжительной и более далеко идущей по своим последствиям. Это было, действительно, также менее оригинально. По сути, это было равносильно принятию Турцией закона о браке и семье по образцу западного мира. На бумаге этот процесс был завершен очень просто решением турецкого национального собрания от 20 апреля 1926 года о введении нового Гражданского кодекса, который был, помимо незначительных изменений, просто копией того, что было в то время самым последним и самым современным из западных гражданских кодексов, швейцарского. Еще в 1918 году, и все последующие, когда Мустафа Кемаль стал абсолютным диктатором новой Турции, правительство ввело большой ряд реформ, направленных на отмену полигамии и других мужских привилегий. Однако только Гражданский кодекс 1926 года объявил моногамию единственной допустимой формой брака. Даже зажиточные классы — а на практике это коснулось только их — приняли запрет полигамии удивительно быстро и легко.

С тысячелетним брачным законом Корана исчезли и внешние признаки старого режима. Мужчины должны были снять феску, а женщины — чадру. Яшмак, разрезанная вуаль, которую носили турецкие знатные дамы, действительно была лишь хрупкой броней против мужской похоти. Он оставил открытыми именно те части лица, которые были скрыты венецианской маской, глаза и верхнюю половину носа. Более того, он был соткан из такого тонкого белого материала, что каждый изгиб был виден. Однако двадцать лет назад, при Абдуле Хамиде, любой женщине, открывшей рот при виде незнакомых мужчин на улице, все равно стало бы плохо. Этот разоблачительный закон — не разрешение, а приказ, неповиновение которому каралось — был выполнен очень быстро и энергично. К лету 1926 года ни в одном турецком городе не было видно женщины под вуалью; только в сельской местности женщина иногда по привычке закрывала лицо платком, если к ней приближался мужчина.

На Западе открытие турецких женщин рассматривалось главным образом в его живописном аспекте. Какое это имеет значение, если Турция модернизирует себя внешне? Территория, оставленная новой Турции, насчитывала всего четырнадцать миллионов жителей, а за ее пределами было 250 миллионов мусульман, которые строго придерживались старых обычаев и старого закона о браке. В Сирии, Ираке и Египте ни одна мусульманская женщина не выходила из дома без хиджаба; в Персии женщины были закутаны в толстые черные вуали, похожие на тени подземного мира. Тем не менее, турецкое право ставилось в пример имеющимся в этих странах. Одна за другой освобождались его женщины от средневекового принуждения прятаться. Другие режимы были не столь радикальны, как режим Мустафы Кемаля. Это была социальная революция сверху. Дамы из правящих классов, отложив в сторону свои хиджабы, показавшись на публике в глубоких декольте, беззаботно путешествовали по Европе, чтобы насладиться там мужским вниманием. Женщины из народа начали с того, что были шокированы; затем они подражали примеру своих социальных начальников, насколько позволяли их средства, и начали вестернизировать свою собственную одежду.

Спортивное движение и милитаризация женщин, особенно в Египте, наложили печать на нарушение традиций. Молодые мусульманские девушки шествовали по улицам в шортах. Мужчины привыкли к этому зрелищу и больше не испытывали эротического трепета при виде обнаженного женского бедра. Сексуальная сверхвозбудимость Востока оказалась простой привычкой, которая не выдержала меняющихся времен. В течение полувека мужской пол тоже стал вестернизированным.

Реликвии достаточно старого порядка, конечно, жили дольше. По сей день подавляющее большинство мусульманских женщин живут в полной экономической зависимости от мужчин, и только это создает сексуальную иерархию, которая лишь немного смягчается сексуальной подчиненностью мужчины. Но тенденция развития безошибочна. Полигамный брак всё ещё существует в Северной Африке и Аравии, но он вымирает в странах Ближнего Востока. И в этом отношении то, что Мустафа Кемаль ввел, было не только национальной революцией, но и международной.

Брак в Советской России

В то время как вестернизация была концом турецкой секс-революции, для русских она была только отправной точкой. В декабре 1917 года, всего через несколько недель после победы большевиков, новое правительство издало закон об отмене церковного брака — до тех пор единственной законной формы — и замене его гражданской регистрацией. В то же время был введен развод, также осуществляемый путем простого уведомления регистратора, при условии только согласия обеих сторон. Если только одна сторона хочет развода, а другая нет, дело должно было решаться в суде. Это был великий революционный акт, тесно связанный с французским законодательством 1792 года, но все же лишь временное решение. Соответствовала ли она принципам, на которых должно было строиться новое социалистическое государство? В этом вопросе люди нового режима сильно расходились во мнениях.