Помоги проекту - поделись книгой:
Это был не просто скандал из-за какой-то книги; теперь речь шла о большом принципиальном вопросе. Прокурор принял меры. Брэдлоу, в свою очередь, был привлечен к уголовной ответственности и приговорен к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в размере 200 фунтов. Приговор вызвал широкое возмущение в Англии. Даже многие люди, которые сами не разделяли взглядов Брэдло, восхищались мужеством, с которым он отстаивал свои убеждения. Группа американских врачей из Гарвардского университета в Кембридже, штат Массачусетс, который сорок четыре года назад отправил Ноултона в тюрьму, перепечатала книгу. Приговор против Брэдло был недолгим. Апелляционный суд Лондона отменил его в том же 1877 году — правда, только по техническим причинам. Тем не менее это была великая победа неомальтузианцев. Прошло много времени, прежде чем какая-либо власть в Англии осмелилась снова выступить против них.
Движущей силой в этой борьбе была женщина, столь же активная, сколь и эксцентричная, по имени Анни Безант (
Теперь она стала героиней дня, и хорошо знала, как воспользоваться ситуацией. В то время как суд ещё не закончился, она организовала в Лондоне Фонд мальтузианской лиги, воинствующее движение, которое намеревалось добиться полной свободы обсуждения вопроса об ограничении рождаемости и распространять среди людей «всеми практическими методами знание закона народонаселения, его последствий и его влияния на нравы и нравственность». Известный врач, брат Джорджа Драйсдейла, стал президентом лиги, в то время как Анни Безант была ее секретарем и реальной движущей силой. В течение последующих десятилетий подобные лиги были основаны во всем мире, начиная с Голландии и Германии. Работа в Лиге оставила Анни Безант достаточно времени, чтобы наладить литературную пропаганду для контроля над рождаемостью. Ее закон о населении разошелся тиражом 175 000 экземпляров. Неомальтузианский справочник для женщин разошелся тиражом более полумиллиона экземпляров, и читатели ещё долго внимательно изучали его после того, как Анни Безант обратила на него внимание. Движущая сила этой необычной женщины превратила хобби маленькой клики в массовое движение.
Самая оживленная агитация, конечно, не вызвала бы такого отклика, если бы условия дня не благоприятствовали неомальтузианству. Вся Европа вновь переживала тяжелый экономический кризис, и правительства мало что делали для облегчения этого бедствия. Многие сотни тысяч людей ежегодно эмигрировали в Америку. Прибавление к семье означало для миллионов мужчин и женщин почти невыносимое обострение их бремени. Богатство детей стало проклятием, а не благословением. Такой умеренный человек, как Гастон Шмоллер, немецкий политический экономист, предостерегал фермеров от слишком больших семей: «это догма, характерная для полуцивилизованной стадии культуры.[157]
Даже социалисты, которые с самого начала решительно выступали против учения Мальтуса (юный Энгельс называл его «позорным, унизительным учением»), начали колебаться или умолкали. Слабым утешением для рабочих, и прежде всего для безработных, было обещание, что в будущем социалистическом государстве не будет демографической проблемы. На данный момент они жили в другой экономической системе и должны были бороться с этим фактом в своей сексуальной жизни, как и в других отношениях. Но кем были они, чтобы сделать это? Их лидеры ничего им не сказали. В самой популярной социалистической книге того времени «Женщина и социализм» Августа Бебеля они могли прочесть, что «Чем хуже положение пролетарских классов, тем больше, как правило, их богатство в детях», но это изречение вряд ли помогало им.
Неомальтузианцы, с другой стороны, обещали им помочь. Они перевернули лозунг и заявили: «Чем больше детей, тем хуже положение пролетариата». Весь вес неомальтузианской пропаганды был сначала направлен против проблемы бедности. «Мальтузианец», официальный орган лиги в Британии, взял за свой девиз слова: «Крестовый поход против бедности», а сама г-жа президент Лиги зашла так далеко, что заявила: «Профиктического общения в одиночку и без посторонней помощи вполне достаточно для ликвидации бедности».
В других странах под этим лозунгом также велась пропаганда. Первая книга на немецком языке об английском движении (опубликованная в 1880 году) называлась «Неомальтузианство, лекарство от Пауперизма». Все в то время понимали, что означает слово «пауперизм»: это означало массовую нищету. Это была самая большая проблема дня. Но в отличие от других средств, рекомендованных против этого массового явления, неомальтузианцы имели то преимущество, что каждый мог применить его для себя. Не было необходимости в плебисцитах, изменениях в экономической системе, революционных законах, дорогостоящих реформах или общественной помощи. Каждый мог решить свою личную проблему в собственной спальне. Государство не должно было вносить никакого вклада, кроме легализации методов контрацепции, и даже это не является абсолютно необходимым, поскольку существуют способы значительно снизить шансы зачатия без механических или химических устройств.
Наиболее испытанным «естественным» способом избежать беременности, по-видимому, было временное воздержание от половых сношений, но не следование рекомендации Мальтуса жить в целибате большую часть своей жизни и вступать в брак только тогда, когда сексуальный импульс ослабевает. По альтернативной теории было достаточно, если женщина тщательно отмечала, когда у нее случались менструации, и воздерживалась от половых сношений на определенном этапе между ними, потому что зачатие происходило только во время относительно короткой фазы. Этот метод был весьма древним: один из самых важных гинекологов древности, греческий врач Соран Эфесский, живший в Риме в начале II века н. э., знал и описывал его; но, как и многие вещи, известные грекам и римлянам, он был забыт и должен был быть вновь открыт в последующие века. Мальтус, по-видимому, не знал о нем, но, может быть, и рекомендовал бы его, поскольку это нисколько не противоречило его моральным принципам.
Особенно важным было то, что Католическая Церковь, которая строго осуждала все искусственные и насильственные средства предотвращения беременности, санкционировала этот метод. В 1760-х годах по этому вопросу проводились регулярные консультации, и в ответ на вопрос французского врача кардинал — архиепископ Реймский, несомненно действовавший в согласии с Ватиканом, прямо утвердил эту процедуру в епархиальном письме. В Германии он был рекомендован д-ром Капельманом, выдающимся представителем католической пастырской медицины, в честь которого он стал известен как «правило Капельмана».
Однако было много разногласий относительно того, когда происходит оплодотворение яйцеклетки и как долго до этого женщина должна соблюдать половое воздержание. Большинство специалистов считали, что частота зачатия была самой высокой сразу после менструации. Это также казалось очевидным мирянам; менструация ослабляла женские половые органы, таким образом облегчая зачатие.
Капельман был особенно осторожен в оценке времени, в течение которого может произойти зачатие, и советовал супружеским парам, которые не хотели иметь больше детей, воздерживаться от половых сношений в течение двух недель, считая с начала предыдущей менструации и, ради безопасности, также в течение трех или четырех дней, предшествующих следующей. Это означало, в конце концов, воздержание от полового акта в течение 17 или 18 дней нормального менструального цикла двадцати восьми лет — довольно трудная задача для большинства молодых людей. Более того, известные специалисты утверждали, что правило Капельмана расходилось с физиологическими фактами: предрасположенность к зачатию была наиболее сильной между двенадцатым и семнадцатым днями после начала предыдущей менструации.
Более поздние исследования отодвинули дату ещё дальше вперед. Новые расчёты отсчитывались назад. Огино выяснил, что «критическим» временем для зачатия является период с шестнадцатого по двенадцатый день до наступления следующей менструации. Однако в целях безопасности женщины, желающие избежать зачатия, должны были воздерживаться от полового акта в течение трех дней до этого, поскольку эти три дня были периодом жизни сперматозоидов после полового акта. Поэтому необходимо было соблюдать правило воздержания с девятнадцатого по двенадцатый день перед началом каждого периода, и тогда они будут в безопасности. Д-р Кнаус, другой выдающийся специалист, пришел к очень похожему выводу на основе совершенно разных расчетов и ещё более категорично заявил, что зачатие происходит только в период пяти дней в нормальном менструальном цикле, а именно: между восемнадцатым и четырнадцатым днями до даты, когда обычно ожидалась следующая менструация.
Некоторое время правило Огино и Кнауса пользовалось определенным авторитетом как среди врачей, так и среди мирян; затем оно, в свою очередь, оказалось крайне ненадежным. Американские врачи теперь берут ещё одну основу расчета и считают, что критическим периодом для оплодотворения является с восьмого по четырнадцатый день после менструации, в то время как между четырнадцатым и двадцать четвертым днем, т. е. в последние десять или одиннадцать дней до менструации, зачатие вряд ли произойдет.[158]
Как мы видим, математика зачатия всё ещё имеет свои тайны и свои неопределенности, даже для женщин, которые ведут очень осторожные дневники своих менструаций. Однако для подавляющего большинства женщин народа подобные суммы всегда казались слишком тонкими для естественных процессов половой жизни. Простые люди требовали простых эмпирических правил, даже если они были неправы. Самым простым из всех таких правил было распространенное среди женщин убеждение, что они не могут зачать ребенка, пока ещё кормят его грудью. Хотя это предположение бесчисленное количество раз оказывалось ошибочным или, по крайней мере, весьма неопределенным, оно оставалось прочно укоренившимся, особенно в сельских районах. Когда теории Мальтуса вошли в моду, французский врач предложил, чтобы государство обязало всех женщин кормить грудью своих детей в течение трех лет; тогда не будет больше перенаселенности.[159]
Этот предполагаемый способ избежать зачатия утратил ещё большую популярность с ростом женского труда на фабриках и в конторах, что сделало невозможным для матери давать грудь младенцу. Но даже с математической точки зрения это было ошибкой как средство ограничения семей. Предположим, что каждая женщина кормила грудью каждого из своих детей восемнадцать месяцев, и что никакого зачатия не произошло; в этот период она ещё могла родить десять детей, если бы вышла замуж в двадцать лет.
Единственным эффективным профилактическим методом, не требующим ни наружного лечения, ни аппаратуры, ни медикаментов, оставалось прерывание полового акта, как называли его врачи ещё со времен Уильяма Гудвелла; точнее, выброс семени за пределы половых органов женщины. Во Франции, где эта практика была уже очень распространена в XIX веке, особенно в сельских районах, она была также известна как супружеский онанизм. Это трюк, с помощью которого разум перехитряет природу, но те, кто практикует его, делают это за счет части своего удовольствия. Прерывание полового акта раньше пользовалось очень дурной репутацией среди неврологов, которые считали, что это может привести к фригидности у женщины и тяжелым неврозам у обоих партнеров. Сегодня большинство врачей не считают его настолько вредным, но это не считается идеальным способом избежать беременности.
Поскольку половой инстинкт оказалось так трудно сдержать, были предприняты различные попытки противостоять ему посредством внешнего принуждения. В позднем Средневековье, как мы уже упоминали, ревнивые мужья надевали на своих жен пояса целомудрия, запирали их и брали с собой ключ, когда они уходили. Однако теперь, когда проблема заключалась в том, как ограничить число детей, даже это было бы бесполезно, поскольку мужчины были не менее зависимы от сексуальных удовольствий, чем женщины. Если прислушаться к предостережениям Мальтуса, то, по логике вещей, мужчин тоже следовало держать под замком.
В 1820-х годах некий доктор Вайнхольд из Галле-ан-дер-Заале, человек столь же ученый, сколь и добросовестный, предложил решить проблему народонаселения в Мальтузианском смысле этим методом. Будучи добрым человеком, он не сразу предложил кастрировать мужчин; достаточно было бы припаять их до определенного возраста таким образом, чтобы они не могли заниматься половым актом.
Для этого требовалась операция, но такая, которая, по его мнению, была безвредной; он сам с успехом провел ее на малолетних онанистах. Это была, по сути, операция, широко практиковавшаяся среди первобытных народов Малайи и также хорошо известная в Древнем Риме — инфибуляция. Официальный отчёт гласил: «Сама операция проста и почти полностью безболезненна, как и пайка и прикрепление металлического уплотнения… Крайняя плоть вытягивается вперед и мягко сжимается между парой перфорированных металлических пластин, так что когда в нее воткнута полая игла, содержащая сердечник свинцового провода, это почти не ощущается. Когда проволока протянута, она изгибается так, что не может давить на соседние части; оба конца теперь сведены вместе и спаяны вместе с небольшим паяльником. Как только узел, размером примерно с чечевицу, остынет, к нему прикладывают твердый предмет; на него надавливают маленьким металлическим уплотнением, которое затем держат в безопасности. Это делает совершенно невозможным вскрыть инфибуляцию и затем тайно закрыть ее снова без печати, без того, чтобы это не было обнаружено при следующем осмотре.[160]
Основная цель спаивания состояла в том, чтобы «предотвратить акт рождения до вступления в брак», и оно должно было быть осуществлено на таких лицах, «которые явно не обладают средствами для поддержания и воспитания внебрачно порожденного ребёнка до возраста юридической независимости. Он будет оставлен на всю жизнь лицам, которые никогда не достигали положения, в котором они могли бы содержать и обеспечивать семью.»
Ни государство Пруссия, ни правительство какой-либо другой страны не могли заставить себя принять это предложение, и проблема населения, таким образом, оставалась нерешенной. Неомальтузианцы пробовали более мягкие способы предотвращения нежелательных последствий сексуального инстинкта. В частности, они рекомендовали использовать презерватив. Это не было их изобретением. Здесь, опять же, римляне были до них: устройство упоминается в Метаморфозах Антония Либерала. Первое точное описание, однако, принадлежит выдающемуся итальянскому врачу Габриэлю Фаллопию (
К концу XIX века животное вещество было заменено резиной, которая сначала включала технический регресс, поскольку новый прибор был толще и ломался легче. Однако спрос стал настолько велик, что потребовалось массовое производство изделия, поскольку устройство использовалось не только для защиты от сифилиса и гонореи, но и для предотвращения супружеской и внебрачной беременности.
Аналогами презерватива являются различные методы предотвращения проникновения сперматозоидов в матку, а оттуда в яичники, где происходит оплодотворение, путем блокирования входа в женщину. Это почти все изобретения ХIХ века. Метод пессария был впервые предложен Берлинским врачом Ф. М. Уайльдом в 1838 году как способ избежать беременности, но прошло значительное время, прежде чем был изобретен какой-либо аппарат такого рода, который был бы совершенно определенным и не слишком неудобным. Реальное отцовство окклюзионного пессария обычно приписывают доктору из Фленсбурга по имени Менсинга (
Некоторое время спустя английский химик по имени Ренделл добавил к противозачаточным средствам вагинальный суппозиторий собственного производства, состоящий из небольших гранул какао-масла и хинина, которые женщины должны были вводить во влагалище перед коитусом. Изобретатель заявил, что это предотвратит зачатие.
Хотя эффект этих таблеток был неопределенным, они вновь открыли отрасль профилактической техники, которая уже была знакома древним египтянам: антиконтрацептивная химия. Одно открытие следовало за другим, в быстрой последовательности, продуктов, предположительно обездвиживающих и убивающих сперматозоиды с абсолютной уверенностью. Это была обычная борьба со сперматозоидами: таблетки, мази, жидкости, порошки, безвредные и опасные, частично эффективные и полностью неэффективные, продавались женщинам под прилавком или на улице. Этот метод не имел большого эффекта, за исключением того, что некоторые препараты вызывали воспаление, или некоторые аппараты, неуклюже вводимые, повреждали слизистую оболочку.
Гораздо более эффективными, возможно, не в отдельных случаях, а как массовая практика, были спринцевания после полового акта. Этот метод, опять же, был известен древним римлянам, но только повторно введен в ХIХ веке — тем же американским доктором Чарльзом Ноултоном, чья книга подняла столько пыли в Англии. Ноултон рекомендовал спринцевание довольно сильным раствором кислоты, но впоследствии было обнаружено, что мягкие дезинфицирующие средства и даже простая вода были почти так же хороши, так как эффект был меньше от химических веществ, чем от механического омовения. В частности, ирригаторы, которые многие страны выдают женщинам в медицинских центрах, оказались антиконцептивным методом первого порядка, и многие власти приписывают главную роль в спаде рождаемости этому самому безвредному и гигиенически необходимому аппарату из всех.[162]
В городах, по крайней мере, после того, как они пережили нашествия множества шарлатанов предыдущих столетий, женщины почти перестали принимать внутренние лекарства, чтобы предотвратить беременность. Но использование наркотиков (большинство из них опасны), чтобы вызвать выкидыши, всё ещё было слишком распространено. Однако в последнее время американские врачи снова экспериментируют — по-видимому, с некоторым успехом — в области внутренней профилактики.
В 1821 году английский философ Джон Стюарт Милль, убежденный мальтузианец, заявил: «великая практическая проблема состоит в том, чтобы таким образом выяснить, как ограничить число рождений». Столетие спустя эта проблема всё ещё не была решена полностью, но достигнутый прогресс был таков, что число нежелательных беременностей сильно уменьшилась. За исключением случаев физиологических препятствий с обеих сторон, беременность стала волевым актом; она больше не была автоматическим следствием полового акта. Половой и репродуктивный инстинкты были разделены так, как они не были разделены со времен Римской Империи.
Без каких-либо существенных изменений в законодательстве произошла сексуальная революция, последствия которой с тех пор наложили свой отпечаток как на общественную, так и на частную жизнь. Падение рождаемости, начавшееся во Франции в 1840-х годах, в Англии в 1880-х годах и в других цивилизованных странах Запада в начале нынешнего столетия, стало столь же реальным, как и быстрый рост населения во времена Мальтуса. Переход от большой семьи, в которой постоянными посетителями были только гробовщик и акушерка, к маленькой — с двумя или тремя детьми происходил из поколения в поколение. Это было радикальное изменение образа жизни, особенно для женщин, которые теперь перестали быть детородными машинами. Они могли интересоваться общественными, а также внутренними делами, на которые у них раньше не было времени. Они больше не зависели от слуг, и многие могли заниматься своей профессией даже после замужества. Настоящая эмансипация женщин началась в спальне и ванной, с рационализации сексуальной жизни.
Глава 17
Эрос сбился с пути
Никто не знает, сколько существует сексуальных аномалий, но маловероятно, что их число сильно варьируется от одного поколения к другому. Однако на рубеже XIX–XX веков можно было подумать, что мир внезапно наполнился извращенцами. Садисты и мазохисты, фетишисты и нарциссы, гомосексуалисты мужского и женского пола, нимфоманки и сатиры, содомиты и некрофилы и все другие возможные варианты от нормального были, по-видимому, заражены не только выгребными ямами больших городов, но и респектабельными провинциальными городами, школами и клубами, высшими кругами общества и пролетариатом.
Откуда они взялись? Сегодня можно с уверенностью сказать: в большинстве случаев от фантазии. Несколько отдельных сенсационных случаев привлекли общественное внимание к сексуальным уродам; запах недозволенного, который витал вокруг них, соблазнял других совершенно нормальных людей копировать их, и таким образом создавалось впечатление, что каждый второй мужчина или женщина были сексуально ненормальными. Немногие эпохи так остро интересовались вопросами секса, и немногие также были так введены в заблуждение своими собственными открытиями. Для внешнего вида это был век извращенцев; на самом деле, одно из страданий для тех, чьи склонности вообще отличались от нормальных.
Однако, в отличие от предыдущего поколения, это был не чопорный возраст. Считалось шикарным знать всё и говорить обо всём. Однако городской идеал того времени породил иную нетерпимость, которая обернулась против любой формы немодного поведения, включая целомудрие. Если молодая девушка пыталась сохранить
Эти изменения, конечно, не пришли из ниоткуда. Они были реакцией на прятки, в которые предыдущее поколение играло с сексом. Молодое поколение протестовало против того, чтобы с ним обращались как с детьми; женщины, прежде всего, настаивали на новом образе жизни. Эмансипированная женщина 1900 года не была ни синим чулком, ни суфражисткой, борющейся за равные политические права для женщин и забывшей при этом, что она женщина. Она была подчеркнуто сексуальна, но самоуверенна и гордилась своим полом. Она была убеждена, что мужчина никоим образом не превосходит ее, а лишь эксплуатирует привилегии, приобретенные на заре истории грубой силой и коварством. Дни этих привилегий были явно сочтены. Женщины сидели в университетских аудиториях и лабораториях, играли в игры, катались на велосипедах, даже фехтовали и добивались необычайных успехов во всех областях, в которые они вступали.
Многие из них уже стали финансово независимыми благодаря своим собственным усилиям и талантам и больше не нуждались в том, чтобы их содержали родители или жена или любовница какого-либо мужчины. Это давало им полное право вести любую сексуальную жизнь, которая им нравилась. Последовавшая за этим вольность существенно отличалась от той, что существовала в более ранние времена. Он был неромантичным и реалистичным, но не коммерческим в той же мере, как в XVIII веке. Женщина больше не была просто предметом для покупки или найма мужчиной.
Сильная индивидуалистическая тенденция, которую это дало сексуальной жизни, была, однако, в противоречии с демократическими идеями эпохи. Ранее мужчинам или женщинам, чье рождение или таланты отличали их друг от друга, также разрешалось игнорировать общий кодекс поведения в своей сексуальной жизни. Теперь они должны были подчиняться общим ограничениям закона, как и другие люди. Однако великие явно не были склонны к этому. Результатом стали сексуальные конфликты и сексуальные скандалы, которые оставили на этих десятилетиях отпечаток особенно порочного и декадентского века.
Наиболее нашумевшие случаи произошли в Габсбургской династии. То, что монарх, достигший почти 60-летнего возраста и уже не слишком интересовавшийся сексом, должен был с полного согласия и даже по инициативе императрицы иметь связь с актрисой придворного театра, лет на 20 моложе него, само по себе было трудно примирить с титулом «апостольское Величество», официально носившимся австрийским императором. Но образ жизни наследника престола, эрцгерцога Рудольфа, вызвал критику со стороны самых преданных монархистов. Рудольф был женат на бельгийской принцессе, которая подарила ему дочь, но до сих пор не имела наследника мужского пола. Из-за этого династического несчастья он искал утешения в объятиях других женщин.
Его любовные похождения менялись быстрее, чем погода. Официальная сводница обеспечивала его, как и других архидюков дома Габсбургов. Среди его близких друзей была известная Венская кокотка Мици Каспар, но он также часто оказывал свои услуги придворным дамам. С одной из них, принцессой Аглаей фон Ауэрсперг, что-то пошло не так. Ее брат пожаловался императору и потребовал удовлетворения от человека, который запятнал честь семьи. Император в принципе согласился, но обычная дуэль с наследным принцем была, конечно, невозможна. Это было бы непонятно; более того, замять это было бы совершенно невозможно. Стороны договорились урегулировать дело более сдержанно — путем «американской дуэли». Дуэлянты не обменивались пулями, а вытаскивали их. Тот, кто вытащит белую пулю, победил; тот, кто вытащит чёрную пулю, должен покинуть мир в течение шести месяцев. Судьба оказалась справедлива: принц Ауэрсперг вытащил белую пулю, а наследный принц остался с чёрной.
Поначалу Рудольф вел свою жизнь как ни в чем не бывало, но с приближением дня, когда истечет срок его благодати, он все больше терял самообладание и самообладание. Он плел политические интриги, и его ночи становились все более дикими. Чтобы успокоить его и отвлечь его мысли, племянница императрицы, графиня Лариш-Валлерзее, представила ему семнадцатилетнюю девушку, баронессу Марию Ветсеру. Она была не из такого большого дома, как этот.
Принцесса Ауэрсперг и не особенно красива, но, несмотря на молодость, не лишена опыта в искусстве любви, обладает своеобразным восточным обаянием (ее мать родом из смирны) и чрезвычайно покорна.
Маленькую баронессу снова и снова проводили через потайную дверь в Хофбург. Несколько дней Его Высочество пребывал в приподнятом настроении, но затем приступы депрессии вернулись. В более ясные часы он делал отчаянные попытки уйти от своего рокового предприятия. За спиной своего отца, он попросил папу аннулировать его брак с принцессой Стефани; тогда он, возможно, сможет жениться на принцессе Ауэрсперг морганатический — союзник и жить дальше. Ватикан не ответил ему. Однажды наследный принц нашел свое собственное письмо вместе с отрицательным решением папы в руке своего отца, который был в ярости от этого шага.
Тем временем в голове Рудольфа зрело гораздо более злое решение. Он был готов заплатить свой долг чести и исполнить приговор чёрной пули. Но он не пойдет на смерть один: он хочет взять с собой женщину. Кто-то должен был разделить с ним смерть. Эта мысль пришла ему в голову. Он просил разных женщин, с которыми даже сейчас проводил свои мучительные ночи, умереть вместе с ним, но они считали это дикое предложение глупой шуткой и со смехом отвергали его. Только маленькая баронесса Ветсера согласилась.
Баронесса Мария Ветсера
Утром 30 января 1889 года слуга в охотничьем домике Майерлинга не получил ответа, когда постучал в дверь спальни Рудольфа. Когда дверь была взломана, тридцатилетний наследник австрийской короны, единственный сын императора Франца-Иосифа, был найден лежащим в постели с разбитым черепом. Мэри Ветсера, тоже безжизненная, лежала рядом с ним. Вскрытие показало, что Рудольф сначала застрелил свою любовницу, а потом и себя. Однако людям и всему миру не было позволено узнать о преступлении, совершенном столь выдающейся личностью. Единственной непосредственной мыслью императорской семьи, правительства и полиции было замять скандал. Труп Марии Ветсеры был одет в дорожные одежды, посажен в такси, её тайно отвезли ночью в соседнюю деревню на кладбище, а там тайно похоронили. Таким образом, «пятно на скипетре» было стерто.
Оставалась трудная задача — накрыть смерть наследного принца подходящим покрывалом. Первая версия заключалась в том, что он умер от сердечной недостаточности; следующая говорила о несчастном случае со стрельбой. Только когда весь мир узнал, что Рудольф совершил самоубийство, был официально признан несчастный случай — но не более того. То, что перед смертью он убил женщину, оставалось официальной государственной тайной до тех пор, пока существовала монархия. Франц-Иосиф покаялся по-своему: он частично разрушил замок Майерлинг и построил на его месте монастырь кармелитов. На том самом месте, где раньше было смертное ложе, теперь стоит часовня.
Таковы факты трагедии Майерлинга, раскрытые недавно обнаруженными записями полиции. Раньше считалось, что за самоубийством Рудольфа стоит какой-то политический мотив, но сегодня не может быть никаких сомнений в том, что с самого начала и до самого страшного конца это была сексуальная драма, Одна из самых сложных и чудовищных, которые когда-либо видел мир. История о чёрно-белых пулях, на которые поставил свою жизнь наследник великой империи, звучит настолько невероятно, что даже Александр Дюма не решился бы ее выдумать. Но при всей своей оперно-романтической форме это была просто одна из тех дуэлей, с помощью которых в ХIХ веке обычно разрешались сексуальные баталии.
С точки зрения сексуальной психологии заключительный акт драмы Майерлинга более интересен. По всей видимости, это была одна из многих любовных трагедий, в которых два человека, чувствующие себя неразрывно связанными друг с другом, умирают вместе. Даже там, где — как это обычно бывает — мужчина убивает женщину, прежде чем повернуть револьвер на себя, это, с психологической точки зрения, двойное самоубийство — избыток моногамии, как у индийского Сатти. Но здесь все было не так. Рудольф и Мария Ветсера никоим образом не были неразрывно связаны друг с другом. Для нее это был, несомненно, высший романтический любовный опыт, а Рудольф был сказочным принцем, человеком, ради которого возлюбленная должна была героически пожертвовать собой. Для него, однако, Мария Ветсера был только одной из многих. Он действительно провел ночь накануне своего последнего свидания со своей любовницей Мици Каспар.
Возможно, Рудольф пытался преодолеть свой собственный страх самоубийства, принося в жертву женщину. Если бы он убил женщину, у него не было бы иного выхода, кроме как бежать навстречу смерти — хотя было достаточно случаев, когда именно тогда мужество убийцы подвело его. Но австрийский наследный принц не был трусом. Ничто не говорит о том, что ему не хватило смелости покончить с собой. Гораздо более вероятно, что навязчивая идея связать убийство с самоубийством, заставить женщину умереть вместе с ним была вспышкой садистских импульсов, местью за ловушку, в которую его завела сексуальная жизнь. Женщины были виноваты — он, конечно, не винил себя в том, что оказался должен умереть, — тогда женщина должна умереть вместе с ним и облегчить его собственную смерть.
Чтобы самоубийца смог получить христианское погребение, врачи, проводившие вскрытие тела Рудольфа, диагностировали патологические изменения в костях Рудольфа, что указывало на возможность психического расстройства. Однако ни тогда, ни сегодня наука не достигла той стадии, когда по трупу можно было бы определить, лишился ли он жизни в припадке безумия. Но уже тогда было известно, что существуют определенные сексуальные предрасположенности и отклонения, которые не сопровождаются диагностируемыми анатомическими аномалиями и симптомами. Именно в Австрии это было знакомым явлением.
За несколько лет до трагедии Майерлинга австрийский психиатр впервые подвергнул тщательному анализу всю область сексуальной патологии. Это был не Зигмунд Фрейд, который в то время занимался совсем другими вопросами. Основоположником современной доктрины сексуальных расстройств и извращений был полицейский врач Ричард фон Краффт-Эбинг. Он был уроженцем Мангейма, но практиковал в течение многих лет, сначала в Граце, затем в Вене, где он нашел особенно богатую область для своих наблюдений за сексуальной патологией. Он систематизировал и классифицировал различные аномалии половой жизни, производя правдоподобные объяснения для некоторых и создал, таким образом, новую отрасль знания.
Краффт-Эбинг имел смелость рассматривать подлинную склонность к извращениям как болезнь, а не как порок, как это было тогда принято. Однако он был высоконравственным человеком и в своем моральном рвении совершил странную для психолога ошибку, описав все детали патологического сексуального поведения на явно нецицероновской латыни. Поэтому приверженцы порнографической литературы снабдили себя словарями и перешли прямо к латинским отрывкам. Тяжелая научная работа Краффта-Эбинга, таким образом, стала необычайно популярной, и к 1902 году, когда ее автор умер, она вошла в двенадцать наиболее популярных изданий,[163] и с тех пор была переиздана несколько раз.
Особое притязание Краффта-Эбинга на славу состоит в том, что он впервые четко определил природу мазохизма, для которого он также изобрел название, ныне повсеместно используемое. Тема была, действительно, особенно знакома в Граце, где Краффт-Эбинг написал свою
Как и де Сад, Захер-Мазох происходил из старинного и знатного рода. Он проследил свою родословную до испанского идальго, дона Матиаса Захера, который сражался в армии императора Карла в Мильберге в 1547 году, был ранен и, наконец, поселился в Богемии. Потомки испанца стали высокими чиновниками в Австрии. Отец Леопольда был могущественным и внушающим большой страх человеком, сначала директором полиции в Лемберге, где в 1836 году родился его сын, затем штадт-гауптманом в Праге и, наконец, начальником полиции в Граце.
Качества его матери тоже не были такими, чтобы поддерживать наследственную слабость. Ее отец, профессор фон Мазох, ректор Лембергского университета, был врачом, который проделал ценную работу в области общественного здравоохранения. Поскольку у фон Мазоха не было сыновей, император разрешил своему зятю использовать оба имени через дефис, и таким образом этот безупречный ученый стал невольным предком мазохизма.
Леопольд фон Захер — Мазох был чрезвычайно одаренным ребенком, и позиции его отца и деда сглаживали его путь в жизни. В двадцать лет он уже был преподавателем истории в Университете Граца. Кроме того, его успеваемость, он быстро завоевал себе имя как автор комедий и исторических романов. Втайне он вел жизнь провинциального Дон Жуана, имел связь с женой врача, которая в конце концов, к его огорчению, ушла с другим мужчиной; но он утешал себя актрисами и другими поклонницами его писаний. Таким образом, все казалось в полном порядке, как в этом отношении, так и в других.
Однако когда Захер-Мазоху перевалило за тридцать, что-то в нем изменилось. Он искал и находил женщин более сильных, чем он сам, и его величайшее удовольствие состояло в том, чтобы полностью подчиниться им. Он бросался к их ногам, как собака, и заставлял их жестоко обращаться с ним и унижать его; чем более жестокими они были, тем больше ему это нравилось. Общительный всю свою жизнь, он вскоре дал литературное выражение этим чувствам. В его
Самая известная из этих историй "Венера в мехах". Ванда, жестокая, властная женщина, заманивает своего обожателя Северина в ловушку, она связывает его, а затем встаёт перед ним с хлыстом в руке. После этого меха и хлысты стали регулярными свойствами всей мазохистской литературы. Хлыст — это инструмент похоти, мех — фетиш мужчины. Но в то время, как в ранних рассказах Захер-Мазоха садистский элемент — жестокость женщины — всё ещё является самым сильным, в его поздних рассказах преобладает пассивный, чисто мазохистский элемент: сексуальное удовольствие, доходящее до оргазма, в физической боли, которую его любовник причиняет мужчине, избивая его палками, хлеща и мучая всякого рода. Вот пример из его рассказа «Под кнутом»:[164]
"В священную ночь любви он лежал у ее ног и умолял ее в величайшем экстазе: «жестоко обращайся со мной, чтобы я мог вынести свое счастье, будь жесток ко мне, пинай и целуй меня».
Красивая женщина бросила на своего обожателя странный взгляд своих зеленых глаз, ледяных и жадных, затем прошла через комнату, медленно надела роскошное свободное пальто из красного атласа, богато отделанное княжеским горностаем, и взяла с туалетного столика хлыст, длинный ремень, прикрепленный к короткой ручке, которым она обычно наказывала своего большого мастифа.
— Если ты этого хочешь, — сказала она, — Я тебя выпорю.
— Выпорите меня! — закричал ее возлюбленный, всё ещё стоя на коленях. — умоляю вас!»
Баронесса (большинство историй Захер-Мазоха происходит в аристократических кругах) предлагает связать своего любовника, но он с негодованием отвергает это предложение, поскольку это выглядело бы так, как если бы она не принесла ему удовлетворения. Баронесса тогда говорит ему, что порка его не дает ей никакого удовольствия, так как она любит его слишком сильно. — Но мне бы хотелось, — добавляет она, — высечь человека, которого я не любила: это было бы очень приятно.
Несмотря на эту разницу во вкусах, влюбленные сфотографировали себя на память: она лежит на диване, в мехах и с хлыстом, он у ее ног.
Большинство произведений Захер-Мазоха ничем не лучше этого. Как литература они значительно уступают романам Маркиза де Сада, обладавшего определенным воображением и повествовательным даром. У его австрийского коллеги история всегда сосредотачивается на неизбежной сцене порки; остальное — плоский, лишенный воображения интеллектуальный мусор. За все это при жизни Захер-Мазох был посчитан великим писателем и пионером психологии. Биографический словарь Австрийской империи, опубликованный в 1874 году, когда ему ещё не было сорока лет, посвящает ему семь страниц, и когда он праздновал свою 25-летнюю годовщину писательской деятельности, среди тех, кто послал свои поздравления, были Ибсен, Бьомсон[165], Виктор Гюго, Золя, Альфонс Доде, Пастер, Гуно, Рубинштейн и многие другие ведущие люди от литературы, искусства и науки со всей Европы.[166] И сегодня он всё ещё является идолом людей, страдающих тем же извращением, что и его, и даже сегодня в личных колонках прессы «Северин» иногда рекламирует «Ванду» (намек на главную героиню «Венеры в мехах»).
Захер-Мазох в какой-то мере отражал общий женский аспект эпохи, но все же в нем было что-то типично восточное. Его сексуальные образы пришли из мира, в котором человеческие отношения являются вопросом приказа и повиновения, мира, управляемого полицейскими саблями и кнутом, в котором жертва избиения почтительно целует руку, которая наносит побои. Гомосексуалисты на Западе нередко смешиваются в литературе декаданса; два его наиболее важных представителя, Поль Верлен и Оскар Уайльд, были печально известными гомосексуалистами.
Верлен, великий мастер французского декаданса, был чудовищно сексуален. Гомосексуальные и гетеросексуальные наклонности чередовались в нем, но первые, очевидно, подействовали на него более глубоко. Он был раздражителен и холеричен как с мужчинами, так и с женщинами. Сифилис изуродовал его тело, абсент опустошал его мозг, он сознательно унижал себя и впадал в зависимость от проституток, которые грабили и эксплуатировали его. Когда слава пришла к нему и вся Европа приветствовала его как одного из величайших поэтов века, он уже не мог взять себя в руки.
У Верлена, сына офицера из состоятельной семьи, было так много тягостных наклонностей, что его нельзя было по праву назвать жертвой гомосексуализма, хотя именно это и вызвало у него первое и самое сильное потрясение. Он познакомился с молодым поэтом, близким ему по духу, по имени Артур Рембо; дружба переросла в педерастические отношения. Историки литературы до сих пор спорят о том, кто из них развратил другого; многие полагают, что и тот и другой уже были за пределами разврата. Счастье, ради которого Верлен бросил жену, было недолгим. Двое друзей напали друг на друга с ножами, а затем Верлен выстрелил в Рембо и поплатился за это двумя годами в бельгийской тюрьме.
Это была единственная сексуальная связь Верлена, в которой интеллектуальные интересы играли решающую роль. Его вторая дружба с мужчиной (кроме случайных приключений) была с простым девятнадцатилетним крестьянским мальчиком. Его третий гомосексуальный период был порочен. Стадии его существования прошли в стране с мужчинами-проститутками, которых он привёз из Парижа. Потом у него кончились деньги, а без денег такому отталкивающему и деградировавшему члену богемы было легче заводить знакомства с женщинами, чем привязывать к себе молодых людей. Его сексуальная жизнь закончилась так же, как и началась, гетеросексуально; тем не менее, гомосексуальные эпизоды остаются неотъемлемой частью как его жизни, так и его работы.[167]
График жизни Оскара Уайльда совпадает с Верленом только в его последней фазе омерзительной нищеты в дешевых парижских отелях. До этого момента он шел прямо на подъем, несколько лет славы, затем внезапное падение, через гомосексуальную дружбу. Вплоть до осени 1894 года, когда Уайльду было уже около сорока, в Англии ничего не знали или, по крайней мере, не признавали о его ненормальных наклонностях. Это была тема, табуированная в приличном обществе, хотя к этому времени уже открыто обсуждались многие вещи, которые были запрещены как «шокирующие» в первые десятилетия Викторианской эпохи. Оскар Уайльд был экстравагантным, циничным денди, которого не воспринимали всерьез, но его личная жизнь казалась безупречной. Он заключил хороший брак с представительницей среднего класса и был отцом двух детей, которых он боготворил. Ни в его стихах, ни в его эссе не было ничего, что могло бы намекнуть на его тайные желания.
Уайльд действительно написал (по-французски) пьесу об извращениях Саломеи, и когда Сара Бернар предложила сыграть в ней на лондонской сцене, лорд-камергер отказался от лицензии.
Инцидент был забыт, однако, в большом успехе, впоследствии достигнутом Уайльдом с его комедиями; это война вспомнилась только два года спустя, когда английская версия Саломеи появилась в книжной форме, с провокационными иллюстрациями Обри Бердсли, хотя Оскар Уайльд не был непосредственно ответственен за ее публикацию. Перевод сделал молодой английский поэт из аристократической семьи, лорд Альфред Дуглас. Это, казалось, указывало на то, что сам Уайльд не желал больше иметь ничего общего с этой порочной работой.
Таким образом, даже литературные круги Лондона были поражены, когда к концу 1894 года поползли слухи, что лорд Альфред Дуглас был не просто переводчиком Уайльда. Обвинение исходило от отца лорда Альфреда, маркиза Куинсберри. Уайльд оказался за границей, путешествуя по Северной Африке. В Алжире он познакомился с молодым французским писателем Андре Гиде, который никогда не скрывал своих гомосексуальных наклонностей. Эти двое открыто говорили об опасности, угрожающей Уайльду в Лондоне. — Но если вы вернетесь, что будет дальше? — предупредил его Гиде. — Знаете ли вы, на какой риск вы идете? — Уайльд, как всегда эпиграмматичный и самоуверенный, ответил: «Лучше никогда не знать… Я должен идти как можно дальше.»[168]
По возвращении он подал в суд на маркиза Куинсберри за клевету и проиграл дело. Полиция ждала у здания суда, чтобы арестовать его. Его судили и приговорили к двум годам тюремного заключения за неестественный порок — или, как говорит английский закон, «грубую непристойность». Этот приговор не уничтожил творческих способностей Уайльда: в тюрьме он написал «De Profundis» и «Балладу о Редингской тюрьме». Впоследствии он вел кочевую, запрещенную жизнь на континенте до своей смерти в 1900 году. В Англии его пьесы, на которые лондонская публика стекалась до суда, исчезали из театральных афиш, его книги — из витрин магазинов. Общество вынесло ему моральный смертный приговор.[169]
Приговор Уайльду имел далеко идущие общие последствия. Это ударило по всему английскому декадентскому движению. Издатели, авторы и художники стали нервничать. Самый талантливый из них, Бердсли, который отважился дальше всех, как в своих рисунках пером и чернилами, так и в своем романе «Под холмом», с сожалением и раскаянием пополз обратно в лоно; его последнее желание, выраженное, когда он умирал от туберкулеза, состояло в том, чтобы «все непристойные рисунки», которые он когда-либо создавал, были уничтожены. Между тем, закон действовал с особой строгостью. Даже такая работа, как «Психология секса» Хэвлока Эллиса, самый важный вклад в эту тему со времен Краффта — Эбинга, была запрещена.
Обвинения в гомосексуализме были также излюбленным методом публичного нападения и свержения влиятельных людей, особенно в Германии Вильгельма II. Процент гомосексуалистов к общему населению на рубеже веков там, возможно, был не выше, чем в предыдущие века, но их поведение и их влияние, безусловно, сделали их более заметными. Иностранцы указывали на них пальцем. Французы называли гомосексуализм
Поделиться книгой: