Помоги проекту - поделись книгой:
В данном случае, однако, Наполеон явно действовал не как эротоман, а как властный мономан — диктатор, отказывающийся в области секса, как и в любой другой, подчиняться воле своего народа.
Когда Наполеон I развелся с Жозефиной, чтобы жениться на дочери австрийского императора, он всё ещё подчинялся старым династическим правилам. Наполеон III отвергал такое принуждение не потому, что он был в известной степени уже наследником династии, не нуждавшейся в женитьбе, а потому, что он отказывался признавать этот принцип. Он хотел основать новую форму личной диктатуры, которая должна охватить и сферу секса. Абсолютный монарх имеет право не только спать с кем ему нравится, но жениться по своему выбору. В речи с трона перед главными сановниками Франции 22 января 1853 года Наполеон изложил эту новую, подрывную сексуальную доктрину с полной однозначностью:
«Брак, который я заключаю, не соответствует старой политической традиции. Именно в этом его преимущество. Если человек был поднят до уровня старых династий, перед лицом новой Европы, в силу нового принципа, он не делает себя приемлемым, делая своё происхождение старше и пытаясь любой ценой пробиться в семью королей. Его верный путь состоит в том, чтобы постоянно помнить о своем происхождении и открыто, перед всей Европой, принять прилив parvenu, благородного титула, когда избирательное право великого народа даровало его… Поэтому я скажу Франции: ”я предпочел бы женщину, которую я люблю и почитаю, неизвестной женщине, женитьба на которой принесла бы свои преимущества, но также потребовала бы жертв”.»
Последствия этой речи в Париже были решающими; после нее никто не осмеливался противиться браку императора. Другие дворы улыбались этим высокопарным фразам и демократическим предлогам, которыми французский тиран пытался оправдать свой шаг, но даже старые династии склонялись перед свершившимся фактом; Евгения была уважительно признана законной императрицей, и она играла свою новую роль лучше, чем ожидали ее противники. Даже она сама была удивлена. На следующий день после коронации в Нотр-Дам она написала сестре: «Со вчерашнего дня ко мне обращаются "Ваше Величество". Я чувствую себя так, как будто мы играем в комедии». — Однако вскоре она научилась быть настоящей императрицей. Ее суд был блистательным, а празднества в Тюильри и Сен-Клу такие же пышные, как в Версале Людовика XIV. На частых маскарадных балах императрица любила появляться в образе богини-девы Дианы, но больше она не охотилась за мужчинами и не позволяла охотиться на себя. Она была образцовой женой и матерью. Хотя она никогда по-настоящему не любила своего престарелого мужа и знала всё о его вечных изменах, она всегда оставалась верной ему и требовала от придворных дам быть скромными и добродетельными.
Если же при французском императорском дворе все же были обильные сексуальные связи, то вина целиком лежала на ее муже. Наполеон III оставался неисправимым эротоманом даже после женитьбы и вплоть до преклонного возраста. Иностранные дворы знали эту слабость императора и пользовались ею. Если перед ним болталась приманка, он хватался за нее, а затем соглашался на многое, что в противном случае отказался бы признать.
Самым раскованным практиком этого искусства был граф Кавур, министр-президент Савойи. Кавур работал на объединение Италии и не отвергал никаких средств, которые могли бы привести к этой великой цели. Одним из этапов на этом пути было изгнание австрийцев из Ломбардии и Венеции, и это не могло быть сделано без помощи Франции, что действительно означало благосклонность Наполеона. Чтобы завоевать императора для дела Италии, Кавур послал в Париж свою собственную прекрасную девятнадцатилетнюю племянницу, графиню Кастильоне, с точными указаниями поймать Наполеона в ловушку. Как она это сделала — ее дело; она была свободна выбирать любые средства, которые считала наиболее подходящими.
Молодая графиня все поняла. Было только одно средство, и она быстро его приняла. Император, которому тогда было пятьдесят лет, уступил молодому итальянцу, как любой студент. Это был только первый акт деликатного поручения, и графиня не обладала дипломатическим мастерством своего дяди. Она приступила к работе слишком прямолинейно, слишком нескромно. Она появилась в Тюильри в плаще из белого шелка, расшитом бесчисленными красными сердечками, и вела себя с Наполеоном в присутствии императрицы так неосторожно, что даже тихая и терпеливая Евгения вышла из себя. Красота графини и экстравагантность ее туалета произвели всеобщее впечатление, а ее поведение вызвало скандал. Она искала подарки, она даже брала деньги у Наполеона в качестве платы за свое тело, но когда она заговорила о настоящей цели своей миссии, он почти не слушал ее.
Тем не менее, секс-дипломатия платила Италии. Рандеву между императором и королевой красоты в скромной вилле Пасси по крайней мере помогло нейтрализовать влияние императрицы, которое было брошено в другую шкалу. Объединение Италии неизбежно уменьшило бы влияние Рима, и благочестивый испанец был категорически против этого. Колеблясь между соперничающими нациями и соперничающими женскими сердцами, Наполеон решил в пользу итальянского объединения, которое принесло ему не только несколько восхитительных часов любви, но и две провинции.
Когда Евгения вмешивалась в высшую политику, ей редко везло, и это делало ее менее популярной. Ее моральное влияние, однако, было значительным, более сильным во многих кругах, чем влияние императора. Атмосфера, созданная ее примером, мало чем отличалась от атмосферы лондонского двора. У ханжества были свои триумфы даже в Париже. Когда Наполеон купил позднюю работу Энгра «Турецкая баня», Евгения настояла на том, чтобы эта «порочная» картина была возвращена художнику.
Из молодого поколения лишь немногие посторонние всё ещё осмеливались представлять женские формы обнаженными и неприкрытыми. Революционер Курбе, например, открыто изображал объятия двух лесбиянок; но Курбе, которому суждено было позже, после Седана, свергнуть колонну Наполеона на Вандомской площади, считался ни на что не годным и избегался в официальных кругах. Ни одна из его картин не была допущена на Парижскую Всемирную выставку 1855 года.
Эдуарда Мане поместили в ту же галерею жуликов. У него хватило смелости послать в салон картину под названием «Le Bain» (впоследствии измененную на «Le Dejeuner sur i'herbe"), на которой обнаженная женщина сидела с двумя полностью одетыми мужчинами, не замаскированными под мифологию, но вполне реалистичными. Этот «отвратительный кусок порнографии», конечно же, был отвергнут.
Но тут случилось нечто неожиданное: император, который интересовался всем современным, вмешался в дело Мане и приказал выставить картину за пределами салона вместе с другими картинами новой школы. Гости Евгении заворчали. Им нравились рисованные портреты придворных дам от Франца Винтерхальтера (Franz Winterhalter) на коробках шоколада.
Еще холоднее был ветер ханжества, который дул на скульптуру. Фиговых листьев больше не хватало; боги и герои должны были быть одеты. Музы в развевающихся одеждах и богини мудрости и земледелия стояли выше Венеры и Адониса, независимо от эстетических ценностей.
Излюбленными моделями для украшения фасадов домов были целомудренно одетые кариатиды из Афинского Эрехтейона. Скульпторы неохотно подчинялись новым правилам одежды, предпочитая моделировать животных, в которых можно было показать каждую анатомическую деталь. На эти изделия был огромный спрос. Общественные площади и парки, над которыми прежде господствовали смеющиеся тритоны и обнаженные наяды, теперь были заполнены дикими кабанами, тиграми и львами в бронзе.
Когда Жан-Батист Карпо, ведущий скульптор Второй империи, создал для фасада новой Парижской оперы группу, символизирующую танец и состоящую из обнаженных танцовщиц в дионисиевом экстазе, разразилась организованная буря негодования. Голые женщины на бульваре! Это было скандалом, даже если они были из мрамора. Поскольку Карпо и Гамье, архитектор оперы, который ему её заказал, не сразу уступили, им преподали урок актом вандализма. Однажды утром группа была обнаружена забрызганной чернилами сверху донизу. Чтобы уберечь её от дальнейших нападок, защитники предложили установить её внутри оперного театра, в фойе балета; но и это предложение вызвало крики протеста. Балерины не были весталками, но такая клевета на искусство танца оскорбляла их профессиональную и личную честь. Танцовщицы должны были носить пачку (объемную марлевую юбку), колготки, корсет, который сжимал их фигуру.
Достойные и солидные обладатели абонементов, которые обычно видели в фойе кордебалета гораздо больше, чем обычная публика, встали на сторону этих чувствительных молодых дам, которых шокировало выставление обнаженных танцовщиц — даже каменных — в их театре. Директора Императорской оперы оказались в затруднительном положении. Статуям Карпо было разрешено временно остаться в передней части здания. Временное решение, однако, оказалось постоянным. Вмешалась война 1870 года, работа над оперой была приостановлена, а тем временем взгляды на обнаженную натуру в искусстве изменились. Таким образом, сильно оскорбленный памятник танцу всё ещё стоит сегодня на площади l'Opera, и нет никаких доказательств того, что он испортил французскую мораль.
«
Когда ханжество было так широко распространено в самом сердце Парижа, можно понять, что провинции были ещё более чувствительны. На протяжении веков французская литература свободно писала на тему прелюбодеяния. Когда же Флобер в своей «Мадам Бовари» нарисовал портрет провинциальной женщины, которая пыталась освободиться от смирительной рубашки скучной супружеской жизни и при этом погубила себя, вмешался прокурор, и Флобер был привлечен к суду за непристойность. Флобер, который лично был самым респектабельным из буржуа, мог считать себя счастливчиком, избежав сурового осуждения. Бодлер, самый важный лирический поэт того времени, был оштрафован за свои
Люди были немного более терпимы к театру, но даже тогда только при условии, что не было произнесено ни одного нечестивого слова и что женщины — грешницы встретили свою должную гибель. Мастером современной пьесы о морали был Александр Дюма, сын менее прямолинейного автора «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». За пределами Франции даже младшего Дюма не воспринимали всерьез, но на родине его считали апостолом нравов пуританской строгости, который писал не для того, чтобы щекотать публику похотливыми темами и эпиграмматическими остротами, а для того, чтобы укрепить семейную жизнь и освободить институт брака от денежных уз и заблуждений романтического движения. Его первый и самый продолжительный успех, «Дама с камелиями», опубликованная в 1848 году как роман, адаптированная для сцены в 1852 году и превращенная в оперу Верди в 1853 году как «Травиата», является сентиментальным пересказом жизни парижской куртизанки Мари Дюплесси, которая умерла незадолго до этого не от благородства и разбитого сердца, а, как и многие ее коллеги, от туберкулеза. В своих позднейших произведениях Дюма оставил романтическую мелодраму и представил, хотя и не без значительных искажений, картину парижского общества с его ханжеством, лицемерием, двойной жизнью и всеми градациями и промежуточными фазами между браком и продажной любовью.
Не все женщины являются верными женами или профессиональными проститутками. Между этими двумя полюсами лежит перенаселенная область, для которой в 1855 году Дюма изобрел слово demi-monde[149]. «Полусвет» — первоначально название одной из его пьес — таким образом, означало для него нечто отличное от более позднего использования этого термина в мире. Ее граждане были не «роем куртизанок», а только той категорией женщин, которые морально превосходили проституток и все же не были честными жёнами. Люди не сразу падают с небес супружеской добродетели в ад сексуального проклятия. Многие уходят постепенно, многие поднимаются снова, когда находят нужного человека, а многие остаются всю свою жизнь в этом неоднозначном царстве.
Деми-мондэнка в том смысле, в каком Дюма употребил это слово, — это одержимая сексом женщина, которая унижает себя; молодая девушка из хорошей семьи, которая ошибается после первого промаха и становится отчужденной от своей семьи; и, прежде всего, неудовлетворенная жена, которая убегает от своего мужа к любовнику. Даже если она действует из истинной страсти, не думая о материальной выгоде, она запятнала свой послужной список. Общество сильнее личности, а женщина, которая оскорбляет нравственные законы общества, кончает самоубийством. Романтические писатели не смогли этого осознать, и Дюма-антироманист попытался вновь донести эту простую истину до своих современников.
Его мораль была, по сути, хорошим викторианством. Благоразумное отступление от супружеской верности может быть упущено, но злостное неповиновение институту брака — никогда! Полусвет, объясняет Дюма в предисловии к горькой комедии, носящей это название, начинается там, где кончается законная жена: он заканчивается там, где начинается законная жена. От честных женщин его отделяют публичные скандалы, от куртизанок — деньги.[150]
Предупреждение Дюма действительно пришло на двадцать лет позже. Его острое определение полусвета было бы более подходящим к эпохе, в которую Бальзак написал свою
Дамы хорошего общества, какими бы предприимчивыми они ни были, естественно, не могли и не отвечали этим условиям, которые требовали от женщины, готовой посвятить всю свою жизнь профессии. Не обычные проститутки, конечно, но предметы роскоши изысканной красоты, социальной экспертизы и определенного воспитания, которые жили любовью, действительно, но никогда не выпадали из роли хозяек. Именно к этому классу, который имел мало общего с другим классом, к которому действительно относился сам Дюма и к которому прилипло слово
Самые успешные из них были известны в Париже как
Конечно, и до этого в Париже, как и в любой столице, были настоящие гетеры. Но во Второй Империи они играли большую роль, чем когда-либо прежде. Их слава не всегда была спонтанной. У них были свои пресс-агенты, как у сегодняшних кинозвезд. Модные газеты сообщали о туалетах, в которых они появлялись в опере или на скачках; даже если они пропускали какое-то большое событие, колонки в "Фигаро" сообщали их имена. Их покровители гордились тем, что у них есть такие любовницы, а сами они нуждались в такого рода рекламе, потому что никогда не знали, когда им понадобится новый любовник.
Галантность, как и музыка, является международным искусством. Немало «львиц» были иностранками, и их знатная клиентура тоже состояла в основном из богатых иностранцев. Известным примером была Кора Перл (урожденная Эмма Черч), которая, прежде чем найти свою истинную профессию, неудачно дебютировала в «Орфее в Подземном Мире» Оффенбаха. Другим новобранцем со сцены была Маргарита Белланже, которая одно время причисляла к своим клиентам самого Наполеона III; позже она вышла замуж в Англии и закончила свои дни как почтенная хозяйка замка в Турени.
Еще более блестящим было возвышение Ла Пайвы, которая появилась на свет как дочь мелкого купца в Москве и была похоронена в мавзолее замка Нойдек в Силезии как графиня Хенкель Доннерсмарк.
Имя Пайва продолжало жить как своего рода символ роскоши и распущенности Второй Империи. Тереза Виллуа, урожденная Лахман, не так легко заслужила свои лавры. В молодости она вышла замуж за французского портного в своем родном городе. Брак был явно не удачен. Вскоре после рождения ребенка она собрала свои вещи и убежала — куда и с кем неизвестно. Она появилась в Константинополе, в Вене, в Берлине. Ее видели то тут, то там в казино больших водопоев, но как одну из многих; по-видимому, не особенно любимую ни Фортуной, ни любовью.
К 1841 году она была в Париже, Мекке всех женщин, желающих сделать романтическую карьеру. Даже там первые этапы были для нее трудными. Однажды, когда она в отчаянии сидела на скамейке на Елисейских полях, к ней подошли два светских джентльмена. Один из них (тот, кто записал анекдот) был известный писатель Арсен Уссе; другой, известный австрийский пианист Анри Герц, который когда-то познакомился с ней в Бад-Эмсе. Уссе взял ее на ночь; ее вторая встреча с Герцем имела более длительный результат. Хотя они никогда не были официально женаты, они жили вместе в течение нескольких лет как месье и мадам Герц. Она руководила музыкальным салоном, который соперничал с музыкальными салонами Жоржа Санд и Шопена, графини д'Агуль и Ференца Листа. Герц, однако, отправился в долгое американское турне, и в его отсутствие Тереза была слишком щедра на его деньги и свое сердце. Наступил перерыв, и ей пришлось начать все сначала.
Социальные контакты, которые она установила в предыдущие годы, облегчили это новое начало. Жюль Леконт — донжуан, который утешал вдову Наполеона Мари-Луизу в Парме, — прославил ее в прессе, а поэт и критик Теофиль Готье, один из великих деятелей романтической эпохи, оказал ещё более ценные услуги. Единственное, чего не хватало, — это денег на оплату счетов портних, но после визита в Лондон, во время которой она покорила сердце лорда Стэнли, решилась и эта проблема. Смерть ее первого мужа позволила ей приобрести звучное имя, выйдя замуж за маркиза Араужу де Пайву, который затем грациозно вернулся в Португалию. Теперь у мадам Пайвы было всё, что нужно женщине, чтобы стать «львицей».
К молодому прусскому графу Гвидо Хенкелю фон Доннерсмарку, который искал ее благосклонности, поначалу относились крайне нелюбезно, но когда выяснилось, что он только что унаследовал большое состояние от своего отца, ситуация предстала в новом свете. Она последовала за своим юным поклонником в Берлин и одарила его почти материнской любовью, потому что была на одиннадцать лет старше него, Хотя в ее газетах разница впоследствии сократилась до четырех. Но когда они вернулись в Париж, она всё ещё была на службе. Правда, она жила в роскошной квартире, но ей приходилось принимать таких людей, как принц художников Эжен Делакруа, папа литературы Сен-Бёв и модный философ Ипполит Тэн, в салоне, который ей не принадлежал. Граф Хенкель фон Доннерсмарк приступил к работе, чтобы исправить эту обиду. С его помощью Ла Пайва купила большой участок земли на Елисейских полях, прямо напротив скамейки, на которой Анри Герц однажды встретил ее в трудную минуту. Теперь мечта ее юности могла осуществиться; именно на этой сцене своих горестей она воздвигнет дворец, которому Париж во всем своем великолепии не сможет найти себе равных.
Десять лет прошли в строительстве. Сказочные истории ходили вокруг его приспособлений, которые поглотили несколько миллионов золотых франков. Одна только парадная кровать Ла Пайвы, как утверждалось, стоила 100 000 золотых франков, и когда она позволила своему испытанному другу Теофилю Готье заглянуть в ее ванную комнату, он воскликнул: «Это годится для султана из «Тысячи и одной ночи»!» На следующий день весь Париж знал об этом. Еще более сенсационной была ониксовая лестница, для которой комический драматург Эмиль Ожье предложил надпись (вольная адаптация из эпиграммы Расина): «Порок, как и добродетель, имеет свои степени». Когда «Отель Пайва», как все его называли, наконец был готов, Париж стал богаче произведением сомнительного искусства, который, однако, позже был найден достойным сохранения как часть исторического периода. Между тем Хенкель фон Доннерсмарк также купил своей возлюбленной великолепный исторический замок Поншартрен. После войны 1870 года он сделал ей самый ценный подарок: обручальное кольцо. К этому времени Ла Пайве было уже пятьдесят два года, а ему едва перевалило за сорок.
Кажется парадоксальным, и честные уравновешенные граждане всегда будут удивляться тому, что такой хладнокровный и расчетливый человек, как Гвидо Хенкель фон Доннерсмарк, который был одним из ведущих финансистов и самых успешных предпринимателей своего времени, растратил целое состояние на такую женщину. Их удивление и даже возмущение были вполне обоснованны. Один только дворец на Елисейских полях стоил столько же, сколько тысяча рабочих получали в те дни жалованье за три года. Силезским шахтерам графа Хенкеля фон Доннерсмарка требовалось десять миллионов часов работы под землей, чтобы заработать столько же, сколько их благородный хозяин тратил на удовлетворение желаний Парижского светила любви.
Однако, как всегда, виновата во всём была Ева, а не Адам. Едва ли какая-либо женщина во второй половине XIX века подвергалась столь жестоким нападкам, как Ла Пайва. Однако у нее нашлись защитники даже за пределами узкого круга ее близких. В последние годы ее особенно хвалили за деловую хватку, и многие думали, что если она обойдется мужу в миллионы, то принесет ему ещё больше миллионов. По крайней мере, несомненно, что Ла Пайва была одной из немногих галантных дам, ставших великими деловыми женщинами.
Глава 16
Ограничение рождаемости
У каждого века свои кошмары. Тысячу лет назад люди верили, что мировые часы идут на убыль, и что Страшный Суд уже не за горами. Пятьсот лет назад люди боялись ведьм и рогатых дьяволов. Сегодня мы содрогаемся при мысли, что горстка безумцев может разрушить нашу планету, взорвав водородные бомбы.
Величайшим пугалом XIX века был страх перед перенаселенностью. Человеком, который заразил человечество этим ужасом, был английский священник по имени Томас Роберт Мальтус — по-видимому, добрейший из людей. Однако он не был столь благожелателен, каким казался, ибо его теория перенаселённости в конце концов свелась к утверждению, что тот, у кого нет денег, не имеет права на существование и, главное, не имеет права воспроизводить себе подобных. Кроме того, поскольку половые сношения, если только они не совершались с целью размножения, были греховными, бедные не имели права потворствовать своим сексуальным желаниям. Короче говоря, коитус был привилегией состоятельных людей.
Мальтус, впрочем, не выражался так прямо: он оставил делать заключения другим. Он сам поднял эту проблему с моральной точки зрения, и, говоря таким образом, его теория звучала более научно и более джентльменски. Человеческие существа, утверждал он, были одержимы фатальным сексуальным стремлением, которое заставляло их размножаться быстрее, чем кукуруза на полях и стада на лугах. Это было причиной всех несчастий, войн и пороков, которые были средством, с помощью которого население было возвращено в грубое отношение к средствам существования. Эти последствия были весьма прискорбны, но они были неизбежны и неизменны до тех пор, пока бедные воздерживались от обуздания своих сексуальных инстинктов и от появления на свет детей, которых они не могли обеспечить.
Примечательно, что именно дебаты по новому закону о бедных дали Мальтусу эту идею. Сам он никогда не страдал от бедности. Его отец был преуспевающим и высокообразованным джентльменом, который дал своему сыну отличное образование и всячески сглаживал его жизненный путь. В юности Мальтус-старший переписывался с Руссо, Кондорсе и другими светилами просвещения, и их взгляды на равенство и прогресс глубоко укоренились в его сознании. Он думал, что жалкие гроши на помощь беднякам все же лучше, чем ничего. Его сын, однако, принадлежал к молодому поколению англичан, умы которых были закалены, а сердца ожесточены французской революцией, и которые рассматривали даже самые скромные социально-политические меры, принятые британским правительством, как преувеличенные уступки плебеям. Главным аргументом Мальтуса-младшего против помощи беднякам было то, что это пустая трата денег. Что будет дальше? Бедные произведут ещё больше детей, и таким образом они скоро будут так же бедны, как и раньше, или даже хуже.
Отец и сын спорили днями и ночами, не в силах переубедить друг друга. Отец, однако, не без гордости обнаружил, что его сын способен привести такие острые аргументы против него и развить из них целую теоретическую систему. Он сказал ему: «Запиши это на бумагу. Посмотрим, что об этом думают другие люди». — И все же это было рискованное предприятие для молодого священника, который только что получил небольшой приход, затрагивать такие вопросы, и ещё более рискованно публично отстаивать столь спорную теорию. Соответственно, оба Мальтуса согласились опубликовать эссе сына о проблеме народонаселения анонимно и под совершенно неполитическим названием.[151]
Это предостережение оказалось весьма разумным. Другие политические экономисты до Мальтуса придерживались подобных взглядов, но откровенный способ, которым он изложил свое дело, привлек чрезвычайное внимание и вызвал некоторый скандал. Молодой Мальтус был готов признать авторство, но это не решит проблему. Он выдвинул гипотезу, не приведя ни тени доказательства, по той простой причине, что у него не было материала, из которого можно было бы построить такое доказательство. Он принял решение, повесил свою пасторскую куртку и на достаточные средства, предоставленные его отцом, провел много лет, путешествуя по Европе, собирая материал, чтобы доказать, что люди размножаются гораздо быстрее, чем копятся средства к существованию.
В то время не было приведено никаких строгих доказательств, поскольку нигде не существовало достоверной статистики сельскохозяйственного производства. Мальтус, однако, привез из своих путешествий достаточно цифр, чтобы создать впечатление, что его теория была основана на прочном основании фактов. Он позволил себе значительную вольность в интерпретации своих цифр и наблюдений. Из нескольких статистических данных о народонаселении он вывел вывод, что если бы не вмешивались особые факторы, то население удваивалось бы каждые двадцать пять лет, так что к началу нашей эры оно увеличилось бы вдвое. Только в 2000 году население Европы превысило бы пятьдесят миллиардов человек, а продовольствия не хватило бы даже на два миллиарда. Это было, конечно, невозможно. Поэтому следует ожидать, что человечество будет уничтожено в будущем голодом, нищетой и беспощадной борьбой за всё ещё остающиеся источники существования.
Мальтус не удовлетворился рисованием этой картины ужаса. Во втором издании своего труда, превратившемся теперь в объемистый трактат и вышедшем через пять лет после первого, под своим собственным именем, он давал беднякам советы о том, как избежать нищеты: «если нам удастся уговорить зайца заснуть, черепаха, возможно, сумеет его догнать.»[152]
Заяц Мальтуса по-своему высоконравственное существо. Он никогда не даст волю своим сексуальным инстинктам, пытаясь предотвратить последствия. Для него существовали только две альтернативы — практиковать воздержание или производить молодых зайцев. Поскольку мужчины были более наделены разумом, но и морально менее надежны, чем зайцы, Мальтус дал им ещё один совет: если они не могут сдерживать свои сексуальные инстинкты в браке, они должны жениться как можно позже. Они действительно должны сохранять целомудрие до брака. Мальтус понимал, что многим это будет трудно, но он верил, что люди сильной воли и здравого смысла найдут это не выше своих сил. Он сам подал своим согражданам блестящий пример, не женившись до сорока лет, и, насколько известно, до тех пор соблюдал строгое безбрачие.
Ни в коем случае, сказал Мальтус, мужчины не должны пытаться избежать или предотвратить последствия полового акта. Нравственная сдержанность и воздержание были единственными законными средствами решения проблемы перенаселения, а вместе с ней и социальной проблемы. Этот решительный отказ от любых профилактических методов восстановил авторитет Мальтуса даже в тех кругах, которые поначалу считали его врагом морали. Ост-Индская компания предоставила ему кафедру современной истории и политической экономии в колледже, который она содержала. Французская академия наук, морали и политики и Прусская академия наук Виссеншафтена даровали ему почетное звание члена-корреспондента. Подавляющее большинство университетских преподавателей политической экономии во всей Европе заявили о своем согласии с его общим тезисом, даже там, где они не принимали каждую деталь и каждый вывод его доктрины.
В некоторых странах, особенно в Австрии и Южной Германии, правительства пытались извлечь практическую выгоду из доктрины Мальтуса или, по крайней мере, использовали ее как предлог для вмешательства в частную жизнь своих подданных. Вплоть до конца XVIII века брак в целом поощрялся, поскольку считалось, что большие семьи приносят пользу государству в военном и экономическом отношении. В эпоху Меттениха власти стали усложнять брак. Любое лицо, желающее вступить в брак, должно было представить официальное разрешение, которое не выдается, если заявитель не имеет постоянной профессии или других средств к существованию. Разрешения в принципе не выдаются лицам, живущим на пособие для бедных, но им также часто отказывают по политическим мотивам. Реликвии этой системы сохранились в австрийских коронных землях и в Баварии вплоть до незадолго до Первой мировой войны.[153] Должностные лица и гражданские служащие, как правило, обязаны получить разрешение до вступления в брак. В прусской армии, например, офицерам не разрешалось вступать в брак до достижения звания капитана, если только они или их будущие жены не обладали достаточными частными средствами.
Эти ограничения не оказали существенного влияния на население в мальтузианском смысле. И вновь эти цифры свидетельствуют о том, что, когда брак становится трудным, рождается всё больше незаконнорожденных детей; когда система разрешений на вступление в брак ослабляется или отменяется, число законных рождений увеличивается, а незаконнорожденных отпадает. Таким образом, общее число рождений практически не пострадало, за исключением того, что показатель младенческой смертности среди законных детей был ниже, чем среди незаконнорожденных.
Самое сильное эхо мальтузианской доктрины было среди английских фабрикантов. Не то, чтобы они сами были аскетами или требовали от своих работников монашеской жизни. Но Мальтус предоставил им первоклассный аргумент в споре о заработной плате, который становился все более острым. Не работодатели были виноваты в плачевном состоянии своих работников. У рабочих было слишком много детей, и решение их экономических проблем находилось в их собственных руках. Если бы заяц мог привыкнуть засыпать, не думая о своей паре, все было бы в порядке. Но заяц не поддавался на уговоры. Это была заминка в мальтузианской теории.
Как только стало очевидно, теория имела и другие недостатки. Другое дело, что даже страна, чье промышленное развитие шло столь же быстро, как и в Великобритании, была в состоянии обеспечить столько продовольствия, сколько могла бы. Главное заключалось в том, что рецепт Мальтуса провалился, потому что никто не хотел его использовать. Ни недоедание, ни переутомление, казалось, не изменили этого. Когда рабочий мужчина или женщина возвращались домой после двенадцати часов работы на фабрике и падали в изнеможении в постель, заяц все равно просыпался. Если люди хотели всерьез заняться проблемой народонаселения и улучшить положение рабочих, им придётся попробовать другие методы. Увещеваний к сексуальному воздержанию было недостаточно.
При жизни самого Мальтуса некоторые из его учеников соответственно отказались от ортодоксального мальтузианства и развили его вариант, позже известный как неомальтузианство. Они признавали теорию Мальтуса о перенаселенности и продолжали настаивать на необходимости, исходя из социальных соображений, ограничить число рождений, но соглашались, что нецелесообразно и нежелательно добиваться этого путем подавления полового инстинкта. Сексуальный инстинкт был естественной вещью, и подавлять его было неестественно. Половое воздержание с единственной целью предотвратить рождение детей было требованием неестественным, а потому аморальным.
Эта проблема, по их мнению, может быть решена только путем предоставления родителям, которые не в состоянии содержать большие семьи, средств для сокращения числа своих детей без необходимости отказа от половых сношений. Сексуальный инстинкт и инстинкт размножения не были тождественны. Они должны быть разделены в той мере, в какой этого требуют социальные соображения и желают стороны. Поэтому для оказания помощи бедным необходимо распространять среди них знания о профилактических методах предотвращения беременности.
Одним из первых, кто четко и открыто отстаивал этот тезис, был социальный реформатор Фрэнсис Плейс, который в 1822 году опубликовал в Лондоне книгу под названием
Из Британии пропаганда быстро распространилась в Америку. Первым поборником в этой стране ограничения рождаемости техническими средствами был английский социальный философ по имени Роберт Дейл Оуэн, сын известного филантропа. Одного названия было достаточно, чтобы обеспечить почтительное внимание к его книге «моральная физиология», опубликованной в 1830 году. Американский врач, д-р Ноултон, который дал подробное описание известных тогда методов контрацепции, был привлечен к ответственности и приговорен сначала к штрафу, а затем к тюремному заключению. Тот факт, что автор был наказан в штате Массачусетс, однако, не помешал его книге свободно циркулировать в остальной Америке, и даже в Великобритании она продавалась в течение более чем сорока лет, прежде чем сторожевые псы морали обнаружили, что она нежелательна.
Вообще говоря, Британия не особенно ссорилась с неомальтузианством, хотя именно в ту эпоху ханжество праздновало свои величайшие триумфы в других областях. Мальтузианская доктрина была теперь известна во всех образованных кругах, ее правильность была общепринятой, и каждый человек мог свободно применять ее так, как он сам считал наилучшим. Единственное требование властей состояло в том, чтобы к этому вопросу относились с уважением. Поэтому неомальтузианская пропаганда должна была подчиняться многим формальным ограничениям и несколько жонглировать словами. Его важнейшая работа, автором которой был врач с большими достижениями по имени Джордж Драйсдейл, называлась «Элементы социальной науки». Заинтересованная публика, однако, прорвала эту маскировку. Книга, опубликованная в Лондоне в 1854 году, прошла через тридцать пять изданий только в Великобритании и была переведена на десять иностранных языков. Публика того времени уделяла ей гораздо больше внимания, чем Дарвиновскому «Происхождению видов».
Общественный интерес к дарвинизму сам по себе был в немалой степени обусловлен большим половым элементом в доктрине. Естественным результатом подавления всего даже отдаленно связанного с сексом в общем разговоре и общественной жизни было то, что сексуальное любопытство концентрировалось на чисто научных работах и проблемах. Дарвин, между прочим, недвусмысленно признал свой долг Мальтусу, у которого он взял основную идею «борьбы за существование». Дарвинизм и неомальтузианство были не только по своему происхождению двумя ветвями одного и того же древа познания, но и казались логически тесно связанными. Были приняты превентивные меры по контролю над населением и повышению индивидуального уровня жизни в близком соответствии с учением Дарвина. «Наиболее приспособленные» в этой области имели наилучшие шансы выжить в борьбе за существование, в то время как ленивые особи, принимавшие неограниченное число детей как волю небес, обрекали себя на нищету и разорение.
Ограничение числа семей не должно было заходить слишком далеко. В первые дни неомальтузианства никто не предлагал идти на крайности. Движение было направлено лишь на то, чтобы показать отцам и матерям, как вредно для них самих, нации и человечества в целом производить на свет неопределенное число детей, для которых не было средств к существованию. Нужно было стремиться не к количеству, а к качеству; производить и воспитывать здоровое потомство, подготовленное к битве за жизнь. Этой великой проблеме посвятила себя особая отрасль естественной истории и социальной гигиены — евгеника. Основы этого, опять же, были заложены в Англии примерно в середине XIX века. Истинным основателем евгеники был двоюродный брат Дарвина, антрополог Фрэнсис Гальтон, который также внес некоторый вклад в познание наследственности, тогда необычайно скудной.[155]
Все это продолжалось без малейшего сокрытия — само по себе доказательство того, что викторианская Британия была полностью предана лицемерной ложной скромности. Люди были чопорными и узколобыми в мелочах, но сохранялся большой интерес и полное понимание важных биологических вопросов и их социальных последствий. В Британии они обсуждались более свободно, чем где-либо ещё в мире. С 1860 года неомальтузианцы в Британии издавали свое собственное периодическое издание, носившее несколько бесцветное название «Национальный реформатор». Однако его содержание было совершенно недвусмысленным. Газета появлялась в течение семнадцати лет с небольшим официальным вмешательством, и власти, вероятно, не беспокоились бы об этом даже тогда, если бы не инцидент, тривиальный сам по себе, который произвёл лавину.
В один из периодов выемки непристойной литературы, некий радетель общественной нравственности обнаружил в Бристольском книжном магазине экземпляр книги доктора Ноултона «Плоды философии», которая почти полвека проходила через повторные переиздания, и никто против неё не возражал. Теперь же чрезмерно усердный инспектор полиции привлек книготорговца к ответственности за распространение непристойной литературы, и суд признал его виновным. По-видимому, это была лишь ошибка, а не организованная атака на свободу литературы и сексуальной жизни. Однако у редакционной коллегии «Национального реформатора» было достаточно оснований занервничать, поскольку пропаганда, проводимая в их газете, выходила далеко за рамки старой книги Ноултона. Редактор и владелец журнала, Чарльз Брэдло, ринулся в атаку и бросил вызов оппозиции. Чтобы окончательно решить, законно ли распространение методов контрацепции в Британии или нет, он немедленно организовал переиздание книги Ноултона.
Поделиться книгой: