Помоги проекту - поделись книгой:
Но и Меттерних был удивительно разговорчив с дамами, завоевавшими его сердце. Еще во время Венского конгресса его ближайший соратник Фридрих фон Генц записал в своем дневнике: «в семь часов я пошел обедать к Меттерниху. Там было все племя курляндских шлюх, так что все остальные были лишними. На прошлой неделе Меттерних посвятил этих женщин во все политические тайны; это невероятно, что они знают». Секретный доклад Венской полиция — ибо на родине даже за канцлером шпионили — имеет больше сказать по этому поводу: «Меттерних сходит с ума от любви и оскорбленного тщеславия; он тратит впустую каждое утро, ибо никогда не встает раньше десяти, а затем, едва одевшись, идет вздыхать к ногам Саган в течение пяти или шести часов. Княгиня Багратион [одна из его прибалтийских подруг], чтобы отомстить Меттерниху за его пренебрежение к ней, рассказывает все, что она знает или когда-либо слышала, что говорит против Австрии».[134]
Меттених никогда бы не признался себе, как сильно он зависит от женщин, но он был убежден, что другие мужчины так же зависимы. Поэтому женщины должны быть вовлечены в политику и использоваться в качестве посредников, чтобы собирать информацию или разоружать какого-либо противника. Он использовал эти методы и во внутренней политике. Женщины занимали важное место в его полицейском государстве. На них действительно нельзя было возложить официальные обязанности; это противоречило бы традиции, революционному действию и, следовательно, принципам Священного Союза. Но женщины были достаточно хороши, чтобы шпионить за мужчинами и нести в полицию все, что их любовники доверяли им в минуты слабости.
Не каждая женщина, правда, поддается этому грязному делу; поэтому лучшими агентами были бы те, у кого больше всего причин бояться полиции, а именно. проститутки. Вена Меттениха развила это в систему, которая по своему техническому совершенству намного опередила методы, разработанные в Париже наполеоновским министром полиции Фуше. Фуше Меттерниха был графом Йозефом Седльницким, начальником полиции Вены в течение тридцати лет, с 1817 по 1848 год.
После блестящей увертюры Венского конгресса Меттер — них, вероятно, мечтал сделать Вену не только политической, но и социальной столицей Европы. Если это был его план, то он провалился. Лондон оставался образцом для всех вопросов мужской элегантности. Дендихуд стал британским экспортом, почти столь же важным, как британские паровые двигатели. Во всем, что составляет женское обаяние, Париж сохранил первенство.
Только в одной области Вене удалось превзойти Париж: в эпоху Меттерниха она стала самым большим рынком любви в мире. В 1820-х годах, когда общая численность населения Вены ещё не достигала 400 000 человек, число проституток в городе оценивалось в 20 000 человек.[135]Это кажется огромной цифрой; она дает одну проститутку на каждые семь или восемь взрослых мужчин населения. Но блудницы, собравшиеся в Вене, работали, прежде всего, на туристическую торговлю, которая была очень активной. Они также экспортировались, поскольку, как и в старом Риме, посетители Вены могли нанимать и забирать «свободных девушек» на длительные периоды времени. Армия сутенеров и проституток облегчала выбор клиентов. Наказание за сводничество было очень низким и накладывалось только в том случае, если преступление совершалось слишком явно на общественных улицах.
Полиция явно поощряла это движение, поскольку проститутки были, по сути, их помощницами. Королевой Венских проституток с 1820-х по 1840-е годы была шатенка Генриетта Ротман, пользовавшаяся особой защитой самого Седльницкого. Она «работала» в своем собственном доме на Элендбастее (Бастион страданий), название которого совершенно не соответствовало роскошным оргиям, происходившим в ее доме. Обличать ее было бесполезно; она была неуязвима, потому что сама была осведомителем № 1 для полиции. Была ещё одна Генриетта, занимавшаяся тем же ремеслом, за высокую цену получившая прозвище Tausend — guldenkraut. (Таусенд — гульденкраут).[136] На своих патрулях она носила сапоги со шпорами, а иногда и мужскую одежду, но никогда не вступала в конфликты с полицией. Одна из ее коллег была известна в узких кругах как «вечная девственница», потому что — якобы из страха беременности — она предлагала мужчинам все, кроме нормального полового акта.
Даже эти прекрасные цветы Венской проституции не отличались какими-либо особыми грациями. Вкус на Дунае был несколько восточным, и полнота там ценилась выше, чем на Сене; одна из самых известных венских любовниц была известна как девушка-слон (
В других отношениях статистика Австрии при Меттернихе также показывает деморализацию, которая оставила Францию эпохи галантности далеко позади. В 1811 году в Вене было одно незаконное рождение на каждые четыре законных; в 1847 году соотношение возросло до 1: 2. Между 1821 и 1840 годами в австрийской монархии было зарегистрировано около миллиона подкидышей.[137] в течение двух десятилетий число детей, подвергшихся воздействию со стороны своих родителей, удвоилось. Отчасти это можно объяснить тем фактом, что было создано больше приютов для подкидышей, но это также показывает, что при режиме Меттерниха семейная жизнь неуклонно распадалась.
Французский историк и дипломат, Палеолог, назвал Меттерниха романтиком.[138] Вероятно, можно спорить о том, является ли это описание точным, ибо был ли он занят завоеванием провинции или женщины, австрийский канцлер всегда был озабочен очень реальными целями и ощутимыми преимуществами. Он был за расширение границ, но никогда не стремился к безграничному, что является общепринятой характеристикой романтика. Несомненно, однако, что он внёс больше, чем любой другой государственный деятель, чтобы сделать романтиками своих современников. Для многих романтика была бегством от политического рабства, которому подвергались молодые люди, от навязанного им вынужденного бездействия. Во время войны это можно было вынести, но в течение длительного периода мира требовалась какая-то замена.
В той мере, в какой эротизм обеспечивал эту замену, он приобретал защитную окраску страдания. Любовь была самой прекрасной вещью на земле, но она приносила несчастье — это было обычное напряжение. Любовь всегда приносила с собой страдания, и не только если человек был несчастлив в своей любви, потому что дама его сердца оставалась глуха к его молитвам, или потому что его собственные родители, или ее, были против брака, или какое-то другое препятствие становилось на пути влюбленных. Эти темы, ведущие в романе XVIII века, теперь стали второстепенными. Даже исполненная любовь приносит несчастье, даже большее, чем несбывшаяся любовь.
Речь всегда идет о боли, страдании, муках любви. Основателем этой поэзии Вельтшмерца[139] был лорд Байрон; он находил подражателей от Северной Америки до Кавказа. Задолго до того, как туберкулезный позвоночник приговорил Гейне к его «матрацной могиле», он создал свои маленькие песни из своих больших болей. Альфред де Мюссе абсолютно упивался поклонением боли — память о печали и несчастье была гораздо более драгоценной, чем воспоминание о былой радости:
Единственное хорошее, что мне остается на земле,
Это иногда плакать.
Граф Альфред де Виньи, панегирик военной дисциплины до самой смерти, зашел так далеко, что воскликнул: «Я люблю величие человеческих страданий». Певцы страдания, цитируемые здесь, были не печальными поэтами на чердаках, а элегантными молодыми джентльменами, которые жили вполне комфортной жизнью и щедро помогали себе в удовольствиях всех видов, особенно в удовольствиях секса. Но страдание теперь стало частью профессии и наслаждения. Поэт должен был страдать внутренне, иначе он не был настоящим поэтом. Эта мазохистская черта присуща всему поколению, которое родилось на рубеже веков и задавало тон около 1830 года. Только старшее поколение ощущало его извращенность. Гете, которому к тому времени было восемьдесят лет, заклеймил романтиков как «слабых, болезненных и больных» и подделал лапидарную формулу: «я называю классика здоровым, а романтика больным».[140]
Были ли многие тысячи читателей, мужчин и женщин, которые глотали излияния своих любимых поэтов, тоже мазохистами? Чувствовали ли они страдание как свое собственное — было ли оно выражением того, что они сами чувствовали, но не могли выразить словами, или они были просто эстетически заинтересованными зрителями или даже садистами, злорадствующими над душевными муками поэтов? Этот вопрос нелегко решить. Нет сомнения, что в более позднюю романтическую эпоху, т. е. в 1830—1840-е годы, садистские склонности публики были опять очень ярко выражены, и поэты и писатели потворствовали им. Баллады, пьесы и романы были пропитаны кровью; тот, кто не убивал и не позволял убивать себя ради женщины, не был истинным кавалером.
Этот моральный кодекс применим не только к прошлому, в котором была установлена большая часть литературной морали, но и к настоящему. Дуэли на пистолетами стали признаками хорошего тона. Для поднимающихся средних классов они были доказательством самоуважения и классовой гордости, и бюргер не должен был отставать от аристократа в защите женской чести. Многие прелюбодеи и по меньшей мере столько же мужей-рогоносцев встречали свой конец на дуэлях. В список жертв этих романтических состязаний вошли два величайших русских поэта — Пушкин и Лермонтов.
По сравнению с революцией 1789 года и эпохой наполеоновских войн, романтическая эпоха, как, несмотря на ее многочисленные противотоки, можно отнести к периоду между 1815 и 1890 годами. 1848 год можно назвать женской эпохой. Мужчины уступчивы и сентиментальны, женщины очень часто мужественны и властны. Мужчины поклонялись женщинам, но это уже не было ситуацией эпохи галантности, ещё меньше — средневекового Женского Культа. В те ранние эпохи женщина занимала свое высокое положение, потому что мужчина поставил ее на него. Он был сексуально более желанным, менее дисциплинированным и должен был заплатить за это. То, что давало женщине ее социальное положение, было не jus maternum, а право возлюбленного. Мужчина подчинялся добровольно, потому что подчинение усиливало его сексуальное наслаждение. Теперь женщина начала прокладывать свой собственный путь, самостоятельно, с помощью своего интеллекта, своей энергии, своих достижений в областях, которые до сих пор были почти исключительно мужскими областями.
Несомненно, она продолжала пользоваться привилегиями, которыми её наделял пол. Когда она не делала этого — когда она пыталась проложить свой путь полностью сексуальными средствами, пренебрегая собой физически в надежде таким образом лучше утвердить свой дух, или делая себя уродливой, чтобы избежать упрека в кокетстве, она только заставляла мужчин смеяться. Вот что случилось с женщинами-интеллектуалками в Англии, с голубыми акциями. Женщины Европы знали, что одного образования им недостаточно. Ни ученость, ни литературный талант, ни ловкость ума не откроют им двери, если они будут похожи на пугала. Они могли пробить брешь в мужской цитадели только в том случае, если им удавалось добиться успеха с молодыми людьми, предпочтительно очень молодыми, над которыми они могли осуществлять определенную материнскую власть. И все же они не хотели быть ни любовницами, ни экономками с титулом рангом жены. Они хотели быть равными товарищами, в постели и за письменным столом.
Среди первых, кто пошел по этому пути, были две немецкие жены среднего класса, обе дочери выдающихся ученых. Это, однако, было ещё в бурную эпоху раннего романтического периода, который заимствовал некоторую вольность от французской революции. Каролина Михаэлис, дочь известного востоковеда из Геттингена, она рано овдовела, стала вести интеллектуально-эротический образ жизни. В Майнце она попала в число «клубников», сочувствовавших революции. У нее был незаконнорожденный ребенок от француза; она была арестована и заключена в тюрьму пруссаками как политически и морально подозреваемая, и металась с места на место; она была изгнана даже из своего родного Геттингена. Наконец она оказалась в объятиях поэта августа Вильгельма Шлегеля, вышла за него замуж и развелась с ним, чтобы выйти замуж за философа Шеллинга, который был на двенадцать лет моложе ее. Ее литературная продукция была незначительной, но историки литературы видят в ней гения, который вдохновил Йенский круг романтиков.
В Йене у Каролины была соперница Доротея Вайт, дочь философа Моисея Мендельсона. Доротея сбежала от мужа, богатого Франкфуртского банкира, от которого у нее уже было двое детей, чтобы поселиться у молодого филолога Фридриха Шлегеля, брата Августа Вильгельма. Она была на девять лет старше его. Они прожили вместе шесть лет, потом поженились в Париже. Она написала посредственный роман и перевела «Коринну» мадам де Сталь; мадам де Сталь тем временем гастролировала по Европе с Августом Вильгельмом Шлегелем. Француженка — швейцарка по рождению, шведка по браку, она была романтична а ля Руссо; гранд-дама, которой доставляло удовольствие беседовать в парках с поэтами и учеными о духовных вещах, иногда с пасторальной интерлюдией. Несмотря на все невзгоды, пережитые ею во время Революции, и на злобу Наполеона, она сохранила сердце любящее и материнское; в сорок пять лет она вышла замуж за человека вдвое моложе себя.
Для внешнего мира мадам де Сталь стала предвестником немецкого романтического движения. Германия была для нее страной мечтателей. В любви тоже все было возвышенно и возвышенно; чистота и глубина духа оправдывали отношение более либеральное, чем предписанное законом и условностями в остальной Европе. Стендаль, написавший свой знаменитый трактат о любви двенадцать лет спустя, видел национальные различия в сексуальной жизни несколько более реалистично, хотя и судил о них в совершенно буйном духе. Он противопоставлял сексуальную мораль Франции, искаженную условностями и тщеславием, простой, естественной любовной жизни протестантской Германии, где молодым людям позволялось свободно танцевать и заводить друзей, в то время как их отцы болтали друг с другом, а матери проводили время в невинных играх. Еще больше ему нравился местный обычай Бернского Оберланда, где юноши и девушки испытывали друг друга до брака, с ведома родителей, чтобы посмотреть, подходят ли они друг другу.
Стендаль рекомендует добрачный половой акт как лучший метод выбора партнера и подготовки себя к браку. В такой стране, как Франция, где замужняя женщина может делать все что угодно, а молодая девушка — ничего, это был смелый совет, и его, по сути, не очень хорошо приняли. Более дружелюбной была реакция публики на произведение, опубликованное несколько лет спустя молодым и в то время ещё неизвестным писателем по имени Оноре де Бальзак под провокационным названием
Молитвенник Бальзака о браке изобилует остроумными афоризмами, ставшими почти притчей во языцех: «женщина, которая позволяет себя поймать, заслуживает своей судьбы» или «судьба брака зависит от первой ночи». Он заканчивает утешительным выводом о том, что брак — это условие старости не жены, а мужа: «если бы мужчины не старели, я бы не желал им жен». Однако, кроме таких вспышек озарения, Бальзак мало что внес в физиологическое или психологическое познание половой жизни — ни в этой книге, ни в своих позднейших работах. Его сила лежала в других областях.
Законы любовной жизни более сложны, чем законы механики. Галилей, который разработал их, открыл самые тонкие отношения между физическим и психическим и описал их с безжалостной точностью историка природы, был женщиной: Аврора Дюдеван, урожденная Дюпен. Эта дама написала несколько сотен романов под псевдонимом Жорж Санд. Большинство из них сегодня не читаются, но некоторые, особенно среди ее ранних работ, содержат отрывки, которые обеспечивают ей прочное место не только в литературе, но и в науке о сексе. Она была романтиком, которая искала абсолютного счастья в любви и не находила его. Она отдалась множеству мужчин, но ни один из них не удовлетворил ее. Она страдала от удовольствия и не находила радости в воспоминаниях о муках любви. Она не была мазохисткой; она действительно страдала не по идеологическим соображениям, не из-за морали или снобизма, как многие ее коллеги и любовники — мужчины, а из-за своего темперамента она стояла на полпути между полами.
Физиологически она, несомненно, была женщиной, причем красивой и очаровательной, с густыми черными волосами и глубокими темными глазами, точеными чертами лица и изящным, хорошо сложенным телом: южный тип, как у одной из девушек — рыбаков с Капри из тогдашних модных картин. Однако ее генеалогическое древо указывало на нордическое происхождение. Она вышла из знатной фамилии, членами которой можно было больше, чем немного гордиться. Ее прапрадедушка был курфюрстом Августом Сильным, ее прадедушка — маршалом Морицем Саксонским, ее дед — чрезвычайно богатым французским аристократом, отец — доблестным офицером наполеоновской армии. Прялочная сторона дерева была, правда, менее феодальной; большинство союзов не были легализованы. Все же она тоже начиналась с знатной дамы, Бранденбургско-шведской графини Авроры фон Кёнигсмарк, но партнеры постепенно становились все более и более общими. Мать Жорж Санд, если верить не очень ласковому описанию ее дочери, была провинциальной певицей самого низкого класса «выродившейся представительницей бродячей расы цыган этого мира».
Эта родословная может быть одним из объяснений свободы, с которой Жорж Санд изменяла своим любовникам. Но тогда что известно о наследственных моральных качествах? До сих пор не обнаружен ни ген первородного греха, ни какие-либо психологические законы, объясняющие, почему одни дети, говоря сексуальным языком, кажутся отбросами своих предков, а другие — нет. Во всяком случае, Жорж Санд росла не в какой-то богемной атмосфере, а в защищенном окружении семейного замка. Она получила обычное образование в женском монастыре, не выказав никаких признаков бунта, и в восемнадцать лет вышла замуж за богатого молодого барона. Все, казалось, было в полном порядке; у них был ребенок, которому Аврора была и оставалась любящей матерью.
Затем появился первый любовник, чиновник магистрата, такой застенчивый, что он только поцеловал ее в гроте Лурда. Следующий любовник был более предприимчив; скорее всего, он был отцом второго ребенка Авроры. Третий любовник, писатель по имени Жюль Сандо, уговорил ее порвать со своей скучной провинциальной жизнью на стороне скучного и ревнивого мужа. Она собрала чемоданы и поехала в Париж. Чтобы заработать на жизнь она начала писать, а затем до конца своей жизни писала по двадцать страниц в день. Она очень серьезно относилась к своей профессии и презирала мужчин, которые не делали того же самого. Одна из причин того, почему она так усердно работала, заключалась в том, чтобы не стать материально зависимой от своих любовников. Если она снисходила до того, чтобы быть их хозяйкой, она хотела быть ею в первоначальном смысле этого слова: упражняться в мастерстве.
От мужчин, с которыми она жила, то ли несколько дней, то ли несколько лет, она требовала полного подчинения, причем это относилось и к сексуальным вопросам. Это иногда вызывало трудности. Было похоже, что мужчинам не нравилось отказываться от роли ведущего партнера в интимных контактах. Пока цель ещё была не достигнута, люди столь же жалки, как рабы; но как только они достигают ее, они становятся властными, жестокими, невнимательными, заинтересованными только в своем собственном удовольствии и своей собственной потребности в отдыхе. Они ничего не узнали из уроков, которые пытался преподать им Бальзак. Анатомия и физиология женщины не интересуют их.
В романе под названием «Лелия» Жорж Санд выражает свои ночные любовные муки более явно, чем любая женщина до нее. Вот одно из таких страстных признаний:
«Лежа рядом с ним, я чувствовала какую-то странную и безумную жадность, которую не могли утолить никакие объятия… Когда он заснул, удовлетворенный и пресыщенный, я осталась неподвижной рядом с ним. Должно быть, я провела много времени, наблюдая за ним, пока он спал. Он казался мне таким красивым, этот мужчина!.. Я почувствовала сильное искушение разбудить его, обнять и пробудить в нем ласки, которые я ещё не успела вкусить в полной мере. Я выдержала обманчивое желание моих страданий, ибо прекрасно понимала, что он не сможет его успокоить… Иногда во сне я чувствовала, что меня уносит вместе с ним. Потом я поплыла по волнам неописуемого сладострастия и, обхватив его шею безвольными руками, упала ему на грудь и пробормотала какие-то невнятные слова. Но он проснулся, и тогда мое счастье улетучилось. Я снова нашла человека, мужчину, жестокого и ненасытного, как дикий зверь, и я бежала, содрогаясь. Но он последовал за мной, он потребовал плату за свой разбитый сон, и на коленях обморочной, полумертвой женщины он осушил свое дикое удовольствие до дна».[141]
На ком же тогда сосредоточила свой сексуальный импульс Лелия, которая была не кем иным, как самой Жорж Санд? Неужели этот мужчина служил ей только стимулятором для самовлюбленного самоудовлетворения? Неужели в своих мечтах и желаниях она искала другого мужчину, кроме того, что лежал рядом с ней? Наверное, нет. Что искала, но не могла достичь женщина? То, ради чего она взяла себе мужской псевдоним, оделась как мужчина и курила сигары, было, вероятно, сначала только уловкой, чтобы привлечь внимание. Однако вскоре она уже не нуждалась в подобной рекламе. Все знали, что она женщина; ее первые романы сделали ее знаменитой. Но она продолжала одеваться и… вести себя как мужчина; и это было признаком того, что такое поведение действительно удовлетворяло в ней мужской элемент. И не только внешне ее мужественность находила выражение. У нее была подруга, к которой она писала самые нежные любовные письма; но эта дама, Парижская актриса, жена журналиста и в то же время любовница поэта Альфреда де Виньи, явно не имела никакого отношения к лесбиянству.
Другие женские дружбы Жорж Санд, похоже, тоже никогда не выходили за рамки платонических. Во внешнем мире она оставалась охотницей и пожирательницей мужчин, дикой нимфоманкой, тогда как в действительности ни один мужчина не приносил ей удовлетворения. В 1830-е годы делить постель с этой знаменитой женщиной считалось венцом интеллектуальной славы. Не все этого добились. Генрих Гейне, который долго ухаживал за ней, был отвергнут, возможно, потому, что его семилетний стаж сделал его слишком старым для нее. Ей нужна была молодая плоть, чтобы пробудить свои чувства. Почти все ее любовники были моложе ее. Но даже молодости, остроумия и красоты было недостаточно, чтобы пройти испытание перед этой капризной принцессой Турандот.
Альфреду де Мюссе в двадцать три года пришлось смириться с тем, что она назвала его импотентом. Они вместе отправились в Венецию, и когда он заболел и его лихорадило, она изменила ему с его лечащим врачом. Одно время считалось, что полностью порнографический роман под названием
Еще более катастрофическим, даже в художественном смысле, был конец связи Жорж Санд с Шопеном. Когда начался роман, ей было уже за тридцать; ему было двадцать семь, и он был помолвлен с молодой полькой. Некоторое время он сопротивлялся, потом упал в логово львицы. Она заботилась о нем, но жизнь с этой тиранической женщиной была для него тюрьмой, из которой, в конце концов, только дочь Жорж Санд, авантюрная Соланж, удерживала его от бегства. Когда он, наконец, освободился после десяти лет заточения, он был совершенно разбит.
Другие гениальные люди были менее готовы подвергать себя капризам этой женщины. Проспер Мериме, автор «Кармен», известный на весь Париж как Дон Жуан, осадил Жорж Санд. Это был провал. После того как он провел с ней две ночи и она не оттаяла, он ушел. Он возложил вину на неё, она — на него. «Если бы он любил меня, — жаловалась она потом, — он подчинил бы меня себе; и если бы я могла подчиниться мужчине, я была бы спасена, ибо свобода гложет меня и убивает». Но ее первая реакция — презрение. Она замечает презрительно, с той откровенностью, с какой всегда сообщала друзьям о своих самых интимных переживаниях: «вчера вечером у меня был Мериме; в нем мало что есть». Виктор Гюго поспешил повторить эти слова повсюду. Мериме выглядел глупо; даже его искусство укротителя львов потерпело крах на Жорж Санд.
Она не смогла добиться Ференца Листа; он остался верен своей любовнице, графине д'Агуль. Мари д'Агуль, внучка Франкфуртского банкира Бетмана и мать Козимы Вагнер, была, как и многие женщины той романтической эпохи, значительно старше человека, ради которого она оставила своего мужа. Она тоже любила писать под мужским псевдонимом, но она была настоящей женщиной. Жорж Санд не скрывала своего влечения к ней. Она говорила со своей счастливой соперницей в образе, который не нуждается в интерпретации Фрейда; ее самым горячим желанием было лечь под пианино, на котором Ференц Лист стучал с такой силой, что ни один инструмент не мог устоять. Возможно, бдительность графини спасла ее от очередного разочарования.
Никогда ещё поэзия и музыка не вызывали такого сильного сексуального влечения, как в романтическую эпоху. Стихи и аккорды работали как любовные зелья. Они делали женщин томными, а мужчин глупыми. Одарённые Богом, способные творить такие чудеса, творцы и, более того, толкователи — часто они были и тем и другим одновременно — составляли цель всех желаний. Этот виртуозы были королями того времени. Если светская дама отдавала свое сердце великому пианисту, ее муж имел такое же право дуться, как в старые времена, когда коронованная особа брала в любовницы жену одного из своих подданных.
Однако круг, в котором этот свободный брак искусства и секса допускался и ценился, был ограничен. Было бы неправильно обобщать. В мелкобуржуазных кругах родители всё ещё приходили в ярость, если их дочь соскальзывала в
Новая шкала ценностей также повлияла на семейную жизнь. Семья стала теперь даже больше, чем раньше, институтом собственности. Это делало ещё более необходимым внимательно следить за тем, на ком женился сын, кто ухаживал за дочерью, каковы были будущие родственники мужа. Приданое стало решающим фактором. Это был уже не вклад в создание нового учреждения, а знак социального различия. Человек, способный дать дочери княжеское приданое, или зять, получающий его, имел социальный статус. Никогда ещё не было так много разговоров о браке за деньги, как в романтическую эпоху.
Коммерциализация брака не означает, однако, что дочери были просто обменены без их ведома или согласия; время, когда это было возможно, ушло навсегда. Родителям самим понравился выбор правильного зятя, который должен был состояться в социальной обстановке. Жених должен был, конечно, обратиться к будущему тестю за рукой дочери, но благоразумный отец довольствовался правом вето. Молодым людям было многое позволено и ожидалось, что они сделают свой собственный выбор в рамках социальных ограничений, установленных денежным элементом.
В небольших городах или в сельской местности, где выбор был ограничен, индивидуальный осмотр невесты долго оставался обычным делом. Предполагаемый жених доставлялся в дом родителей девушек родственниками, общими знакомыми или нередко профессиональным брачным брокером с нескрываемой целью подготовить почву для помолвки и, если возможно, завершить ее на месте. Только после того, как он был тщательно осмотрен и подвергнут перекрестному допросу родителями девушки и другими экспертами из семьи, он был представлен своей будущей невесте. Было бы так же уместно говорить об осмотре жениха, как и об осмотре невесты.
Однако все чаще эта форма индивидуального осмотра, которая со всеми ее комическими сторонами и частыми трагическими последствиями изображалась в бесчисленных романах и пьесах XIX века, уступала место своего рода коллективному осмотру. Дочери, достигшие брачного возраста, забирались родителями или, по крайней мере, под присмотром матерей туда, где можно было найти наиболее подходящих кандидатов для вступления в брак. Лучшее место для богатых людей было в спа-салоне. Великим модным курортом в романтическую эпоху был Баден-Баден. Люди приезжали туда даже из Парижа в поисках хорошей партии. Средний класс, однако, не мог позволить себе роскошь столь дорогого путешествия без уверенности в успехе. Самым важной брачной ярмаркой для дочерей не очень обеспеченных родителей был всё-таки бал.
Балы всех видов, частные, устраиваемые клубами и ассоциациями или, по особому случаю, даже публичные, служили преддверием бракосочетания в больших городах. Бальные платья со всеми атрибутами кокетства, особенно с артистическими поклонниками, программы, в которых танцовщицы заранее записывали свои имена для определенного номера, уроки танцев — ибо в этот период появилось много новых танцев — сыграли огромную роль в общественной жизни этой эпохи. В Берлине публичные балы проводились еженедельно в придворной опере и придворном театре. Читать современные отчеты — значит создавать впечатление, что в Европе разразилась настоящая эпидемия танцев, подобная той, что последовала за 1918 годом. Было, однако, не то же самое. Бальные лихорадки 1820-х, 1830-х и 1840-х годов не были спонтанным эротическим высвобождением после безлюдных лет войны; они имели очень рациональный фон. Именно на балу знакомились со своим будущим партнером по браку. Эта цель также оправдывала чрезвычайные расходы, которые даже бережливые буржуа позволяли себе, когда они брали своих дочерей на бал.
Новые танцы, вошедшие теперь в моду, отличались от старых главным образом тем, что были гораздо более эротичными. Сексуально самым возбуждающим был вальс. Танцы и секс всегда идут вместе, но в разных пропорциях. Вакхические танцы были запрещены на Западе, в хорошем обществе, после победы христианства. Придворные танцы XVII и XVIII веков, именно в то время, когда сексу было позволено так много свободной игры в других направлениях, были особенно сдержанны. Кавалер предлагал своей даме только руку или ладонь; любое другое прикосновение считалось неприличным. Только крестьяне и их девки хватали друг друга за плечи или за талию; даже городские плебеи избегали таких грубых поступков.
Только в конце XVIII века на публичных балах стали появляться быстрые танцы, на которых джентльмен хватал свою партнершу за талию и с бешеной скоростью носился с ней по комнате. Сам вальс — так называемый двухступенчатый вальс — изначально был одним из таких быстрых танцев, за двумя шагами следовал прыжок или поворот — Драрер (спин), как говорили венцы. Однако прошло немало времени, прежде чем «вихрь» превратился в изящное вращение, ибо не так-то просто было плавно повернуться за 3/4 такта, тем более что правильная музыка ещё должна была быть написана. Только после того, как Вебер нашел ритм в своем приглашении на вальс (1819), а Йозеф Ланнер и Иоганн Штраус, отец «короля вальсов», сочинили свои вальсы, танец обрел настоящую силу.
Это было нечто новое, не только в музыкальном и хореографическом отношении, но, прежде всего, в своем эротическом эффекте. Пары больше не скакали и не прыгали, как в галопе или польке. У джентльмена рука обняла партнершу за талию, его рука легла ей на плечо, как в нежном тет-а-тет. В быстрых танцах физический контакт был схваткой, своего рода схваткой, чтобы спасти себя от потери равновесия и падения. Теперь это стало объятием. Партнеров можно было обнимать по нескольку минут подряд, смотреть друг другу в глаза и обмениваться нежностями, не ожидая следующей фигуры, как в кадрили, и отдавать своего партнера соседу. В вальсе пара была действительно одна. Матери, сидевшие у стены, сияли, видя, как их дочери счастливо соединяются с молодым человеком, который на следующее утро может стать ее женихом.
Естественно, посыпались протесты против этой новой, публичной формы эротики. Не только пуритане возражали против танца порока на Дунае, который опустошал Европу. Лорд Байрон, сам едва ли являвшийся образцом добродетели, возвысил голос, предостерегая от подобного рода распущенности. Вообще, английские денди не были друзьями танцев, которые они считали плебейским видом спорта. Но даже в Париже оппозиция была сильна. Альфред де Мюссе, который после бурной юности превратился в аристократического эстета, предостерегал светских девушек от подобных эксгибиционистских удовольствий и заклинал не позволять мужчинам публично ласкать себя. Но даже идол романтических гостиных был бессилен против мощи секса, тем более что на этот раз большая часть родителей была в союзе с молодыми людьми. Вальс оставался в моде в течение ста лет.
Новая система знакомства с мужчиной, очевидно, таила в себе свои опасности, какими бы осторожными ни были родители. Что происходит, когда молодые люди, разгоряченные танцем, заходят слишком далеко, устраивают тайные свидания и, возможно, даже вступают в сексуальные отношения, возможно, с катастрофическими результатами для девушки? Буржуазия всё ещё придавала большое значение сохранению девственности девушки до замужества. Как далеко это было достигнуто трудно догадаться, так как муж, который обнаружил в брачную ночь, что он не был первый, теперь уже практически не имел оснований для оспаривания брака. Родители также очень беспокоились не о том, чтобы их дочери не лишились девственности преждевременно, а о том, чтобы они не произвели на свет незаконнорожденных детей, ибо в этом случае их надежды на брак и честь их семей исчезли. «Мария Магдалена» Геббеля (1843) изображает этот конфликт в мелкобуржуазной семье; но взгляды зажиточных средних классов от них не отличались.
Однако запрет на добрачные половые сношения для женщин, как правило, не обеспечивает чистоту брака; скорее, он наносит ущерб моногамии. Любопытство, которое не является наименее сильной причиной полигамии, было таким образом перенесено в супружескую жизнь. Женщины, имевшие опыт общения с другими мужчинами до брака и знавшие, что между ними нет большой разницы, принимали строгую моногамию после брака легче, чем те, для кого новый мужчина испытывал трепет нового опыта. Это может быть одной из причин, почему супружеские измены были так часты во Франции, где до начала нынешнего столетия девушки из семей среднего класса содержались под очень строгой сексуальной дисциплиной до брака и почти всегда получали образование в женских монастырях или школах-интернатах.
Тот факт, что со времен Средневековья женская неверность была излюбленной темой французской литературы, породил преувеличенное впечатление, что прелюбодеяние — это французская специальность. Статистика разводов, полицейские отчеты и наблюдения социологов и исследователей сексуальных привычек показывают прямо противоположную картину. В немецком документе периода Бидермейера[143] автор, который был членом нескольких ученых обществ, появляется как предтеча Кинси. В 1840-х годах он провел частное расследование ста браков и пришел к выводу, что из ста сорока восьми были несчастливы, тридцать шесть безразличны — то есть безнравственны, несмотря на то, что супруги жили вместе мирно — только пятнадцать счастливы и один совершенно добродетелен. Другая классификация тех же ста браков насчитывала пятьдесят один как «распущенный и распутный» и четырнадцать как «целенаправленно аморальный». В тридцати несчастливых браках виноват был муж, а в двенадцати жена. В пятнадцати браках имели место профессиональные пороки и сводничество.[144]
Мы не можем гарантировать точности этих поразительных цифр. Составление точных статистических данных о супружеской неверности нелегко даже сегодня, и, должно быть, тогда было намного сложнее. Но даже если процент моральных, аморальных и полностью испорченных браков не совсем корректен, и даже если число наблюдаемых случаев слишком мало для безопасного обобщения, это исследование тем не менее показывает, что прелюбодеяние не было редкостью даже в Германии, ни среди жен, ни среди мужей. Главное различие, по сравнению с Францией, по-видимому, состояло в том, что в Германии браки, ставшие невыносимыми, распадались, а на других набрасывался покров милосердия. Развод был самым легким в Пруссии, где закон признавал непреодолимое отвращение в качестве основания для развода и разрешал расторжение брака, когда обе стороны соглашались. Благочестивый король Фридрих Вильгельм IV, чей собственный брак был бездетным, пытался ужесточить закон о разводе, но безуспешно.
Этот суровый монарх ещё больше желал отучить своих подданных от соблазнов домов славы. Возможно, на него повлияли личные переживания; во всяком случае, он умер от ползучего паралича, то есть от последствий сифилиса. Его усилия по улучшению нравственности своих подданных привели к упразднению борделей в Берлине в 1844 году. В 1780 году, при Фридрихе Великом, в Берлине было около сотни таких домов, каждый с семью или восемью девушками;[145] довольно большое число для города с населением едва 150 000 человек. Однако при Фридрихе Вильгельме III полиция неоднократно принимала меры, и их число резко сократилось. Когда был введен полный запрет, осталось только двадцать шесть борделей, но некоторые из них были крупными заведениями; число зарегистрированных проституток борделя составляло 240.
Отмена имела обычные результаты — те же, что наблюдались при закрытии борделей во Франции в 1946 году: увеличение числа притонов и уличной проституции. В этой последней области, в частности, Берлин в течение нескольких десятилетий возглавлял все европейские столицы.
Глава 15
Ханжество и полусвет
Революция 1848 года произвела чистую зачистку старых грешников. В Вене Меттениху и начальнику полиции Седльницкому пришлось спешно бежать перед народным гневом. Хорошенькие дамы, бывшие прежде их помощницами, были так запуганы, что некоторые из них не могли придумать ничего лучше, как переодеться в мужскую одежду и добровольно пойти служить в Гражданскую гвардию. В Мюнхене Людвиг I заплатил за свою любовь к «испанской» танцовщице Лоле Монтес (на самом деле она была шотландкой) своим троном. Лола Монтес превратилась в суфражистку.
В течение некоторого времени ветер пуританства дул по всей Европе. Однако оно пришло не с баррикад, а из страны, которая была избавлена от революции, — из Англии. В 1837 году восемнадцатилетняя принцесса Виктория взошла на британский трон. Многие хорошие патриоты были обеспокоены. Что же будет дальше? Неужели в Британии снова появится Королева-девственница, которая станет играть с мужчинами и не дает стране наследника престола? Или такой, как королева Анна, которая ошиблась в противоположном направлении? Пример женщин, которые в то время должны были быть на троне других стран, не обнадеживает. Мари-Луиза, герцогиня Пармская, хотя и была дочерью австрийского императора и некогда женой Наполеона, дважды заключала морганатические союзы со своими придворными камергерами, не говоря уже о связи с французским литератором Жюлем Леконтом, которому пришлось срочно покинуть Францию, потому что он заплатил куртизанке ничего не стоящим чеком. Мария Кристина, королева-регентша Испании, пошла ещё дальше: она вышла замуж за солдата своей телохранительницы и сделала его герцогом Рианзаресским.
Однако эти опасения вскоре рассеялись. Такие эксцессы в Британии не произошли. Молодая королева Виктория оказалась образцом добродетели, трудолюбия и мудрости. В двадцать лет она послала за своим кузеном Альбертом, Кобургским принцем того же возраста, что и она сама, призналась ему в любви и официально попросила его руки, как того требует прерогатива королевы. Это был образцовый брак. Виктория подарила своему мужу девятерых детей в быстрой последовательности. Когда принц-консорт умер, едва достигнув сорока лет, она надела вдовий траур, чтобы никогда больше не снимать его.
Эта преданность, более сильная, чем смерть, сама по себе творила чудеса. Еще в 1825 году король Англии развелся со своей женой методами, которые повсеместно считались скандальными. При Виктории развод не мог быть упомянут в суде. Разведенные мужья и жены не допускались в Букингемский дворец. Даже иностранные державы должны были подчиняться этому правилу: без дипломата, который был аккредитован при Сент-Джеймсском дворе. Этот неписаный закон в целом действует и по сей день.
Англия — не страна резких потрясений. Нравственная трансформация Викторианской эпохи происходила медленно, незаметно, без обращения к драконовским законам. Секс не был насильно воткнут в смирительную рубашку, а аккуратно положен в гипс, как жертва несчастного случая, которую нельзя шевелить. Лишь изредка приводился в движение механизм закона, который вел людей по пути добродетели. Пример суда, практика обращения с пороком как с «неприличным», социальный бойкот аутсайдеров были более сильным оружием. Если бы все знали, что «шокирует», что оскорбляет чувство приличия его собратьев, он бы как-то продолжал быть добродетельным сам. Моральное соответствие не нуждается в приказах свыше; оно покоится на признании.
Никто, даже в викторианской Англии, не просил людей умерщвлять свою плоть и жить как монахи. У них было достаточно возможностей проявить свою жизненную силу. Арена политики была открыта для них, никто не вмешивался в их деловые операции, они могли тратить свои деньги так глупо, как им хотелось. Полмира было английским, английские путешественники были высоко оценены повсюду, и, если кто-то хотел немного развлечься, Париж был через пролив. Все это было рассчитано на то, чтобы утешить разумного человека, вынужденного мириться с некоторыми ограничениями дома. Даже там никто не спросил, что происходит в четырех стенах. Некоторые вещи не должны были обсуждаться; это было действительно всё, о чём спрашивали.
Вопросы о сексе, которые всё ещё оставались предметом публичного обсуждения и время от времени привлекали внимание парламента, были в основном трогательно невинны: как, например, рассказы о Гретне-Грин,[146] городке на шотландской границе, где богатые молодые англичане заключали браки с беглецами ещё со времен Союза. Знаменитый кузнец из Гретна-Грин, вокруг которого собралась целая легенда, был вовсе не кузнецом, а местным торговцем табаком, который был также мировым судьей и поэтому имел право заключать браки. В другое время рыбаки и ткачи выполняли ту же самую обязанность. Так как шотландские судьи были уполномочены выдавать свидетельства о браке, которые также были признаны в Англии, в Гретна-Грин выросла брачная мельница для поспешных свадеб, как мексиканские разводные мельницы, которые позже исправно послужили американским парам. Деловитые регистраторы также держали «свадебную палату», в которой молодожены могли вкусить первые любовные утехи.
В принципе, это был безупречный институт, даже с точки зрения официальной морали, так как он удерживал молодых людей, которые могли позволить себе поездку в Гретна-Грин от греха внебрачного общения. Викторианцы, однако, не любили романтики. Хотя церковный брак не является обязательным, он должен заключаться в надлежащей форме, в присутствии родителей или, по крайней мере, с их согласия. Кроме того, случаи двоеженства иногда происходили в Гретна-Грин. Обманщики воспользовались этим заведением, как и пары, которые никогда не собирались жениться вообще и использовали свадебную комнату только как место встречи.
Примерно в середине XIX века вокруг этого деревенского святилища любви собрались грозовые тучи. В летописи этого нет записей, сколько именно пар провели там брачную ночь, но в любом случае их было достаточно много, чтобы вызвать тревогу у местного духовенства. Один благородный лорд в Лондоне сделал себя их рупором и призвал пэров Англии начать войну с этим рассадником греха. Он заявил, что двоеженство, обольщение и рождение ублюдков, воспитанных в этом месте, не поддается описанию. С другой стороны, Палата общин больше интересовалась финансовым аспектом. Один из участников разделил браки Гретна-Грин на две категории: если у невесты были деньги, мужчина считал брак действительным; если она окажется бедной, он попытается оспорить это. Даже самые умеренные моралисты видели в этом смысл, и парламент решил, что в будущем по крайней мере один из кандидатов на брак должен был прожить в Шотландии двадцать один день, прежде чем брак мог состояться.
Для Гретна-Грин это был удар, тяжелый, но не смертельный. Нетерпеливые пары продолжали пересекать шотландскую границу в надежде достичь своего заветного желания там раньше, чем в Англии. Многие ушли разочарованными, когда услышали, что больше нет действительных свидетельств о браке; другие обнаружили, что историческая свадебная комната, тем не менее, имела свои романтические прелести, даже без свидетельства.
Более важной, чем нападение на Гретну-Грин, была охота на ведьм за непристойной литературой. Как обычно в таких случаях, стражи добродетели начали с того, что включили реальную грязь без какой-либо литературной ценности. Лорд-канцлер отверг всякое желание нападать на литературную свободу. Такая книга, Как «Дама с камелиями» Дюма-сына, описывающая жизнь парижской кокотки, которая в то время была в моде, конечно, не была бы затронута. Получив эти заверения, парламент дал свое согласие в 1857 году на внешне безобидный закон, который, однако, позже был использован для оправдания ареста книготорговца, который продал роман
Главная забота властей состояла в том, чтобы непристойная литература не была контрабандой ввезена в Англию. Охота распространилась даже на рукописи. Поэт, написавший любовное стихотворение, мог увидеть, как его извлекут из багажа и конфискуют. Моральное осуждение сотрудников таможни не могло быть обжаловано.
Вскоре, конечно, добродетельные люди обратились к изучению всего корпуса классической литературы, чтобы увидеть, а не содержит ли она что-либо оскорбительное для скромности современных читателей, мужчин или женщин. Они собрали обильный урожай. Библия оказалась самой опасной книгой, которая могла попасть в руки любого нечестивца; а великие английские поэты тоже явились настоящими развратителями общественной морали. Шекспир, считавшийся худшим из всех, был исключен в любых изданиях, в публикациях были опущены отрывки, известные наизусть каждому образованному англичанину. «Робинзон Крузо» подвергся такому же обращению. Как всегда бывает, когда полиция слишком пристально берет литературу под свое крыло, чистая порнография в викторианской Англии процветала тайно. Эдвард Селлон (Edward Sellon), сам порнограф первого порядка, издал под псевдонимом Pisanus Fraxi всеобъемлющий каталог эротической литературы, который оставался стандартным произведением в Англии, пока он не был заменен ещё более полным каталогом Рида.[147]
Третьим вопросом, в который моральное законодательство вмешивается лишь с умеренным эффектом, является борьба с проституцией. В этом отношении Лондон обладал старой традицией, поскольку в XVII веке здесь располагался самый большой рынок любви в Европе, пока Париж, а затем Вена снова не взяли на себя инициативу. В начале правления королевы Виктории полицейская статистика давала только 7000 проституток в Лондоне, умеренное число для города с населением в 2 000 000 человек. Неофициальные оценки, правда, ставили цифру гораздо выше и сам шеф полиции признавал существование 933 борделей и 848 домов сомнительной репутации, что говорит о том, что его собственная цифра для проституток была слишком низкой, ибо в Лондоне всегда было большое количество уличных гуляк.
Именно уличные проститутки, прежде всего, стали жертвами официальной «кампании». Распутные поступки за закрытыми дверями были греховны, но по крайней мере не оскорбляли глаз добродетельных. Таким образом, бордели поощрялись, в то время как никто особо не беспокоился что случилось с проститутками в них и как они туда попали. До 1880-х годов никакого наказания за склонение к проституции не применялось, а сама проституция была наказуема как причина публичного скандала.
Однако любые нормативные акты выглядят тривиальными по сравнению с ханжеством, которое навязывается без внешнего принуждения, просто через социальное давление. В отличие от других периодов, когда секс был табу, Викторианская Англия не была неэротичной: она приобрела своего рода любовный романтизм своего времени, который, действительно, очень отличался от романтического века. Его любовные романы должны были быть строго моногамными и сосредоточенными исключительно на одном пункте: свадьба. Приличный помолвочный поцелуй означал все допустимые сексуальные отношения. После этого пришли портнихи, шившие свадебное платье, и нарядные пажи, несущие шлейф.
Обычай игнорировать или скрывать все, что связано с сексом, приводил к самым странным нелепостям, даже в одежде. В романтическую эпоху женщины в Британии, как и везде, носили длинные кружевные панталоны, кокетливо застегнутые на щиколотках; вид их, поднимающихся наверх или приседающих в реверансе, не вызывал смущения. В Викторианскую эпоху у дам не было ног. Все, что могло свидетельствовать о том, что у женщин есть нижние конечности, даже для того, чтобы ходить, считалось предосудительным. Даже мысль об анатомии нижней половины женского тела была «шокирующей». Ниже пояса не было ничего, кроме юбки, или, скорее, целого ряда юбок, настолько накрахмаленных, что они могли противостоять самому сильному ветру.
Однако это не решило самую деликатную проблему одежды. Даже если ноги были прикрыты дюжиной нижних юбок, это все равно оставляло незащищенной ту часть тела, для которой была построена вся система укреплений. Так что ему ничего не оставалось, как позволить панталонам спускаться вниз по бедрам. Но люди не должны были знать, что они носят такие вещи. Иллюстрированные рекламные объявления всегда изображали это нижнее белье, как будто оно не имело отверстия и было вырезано из одного куска. "Женщина без живота" не была шуткой циркового клоуна; она олицетворяла идеал ханжи.
У ханжества, однако, была и своя серьезная сторона, и сами женщины страдали от нее. Порядочной замужней женщине, а тем более молодой девушке, не пристало позволять врачу осматривать всё свое тело, как это часто требовалось при медицинском осмотре. Врачи помогали себе, устанавливая манекены в своих кабинетах, на которых пациенты показывали, где они чувствуют боль. Затем доктору разрешалось дотрагиваться до этого места через нижнее белье или через ткань — делалось это, конечно, только в присутствии мужа или матери пациента. Для женщины было так же компрометирующе идти без сопровождения к врачу, как и посещать комнаты незнакомого мужчины.
Еще одним следствием ханжества было отсутствие половой гигиены. В Викторианскую эпоху британская промышленность снабжала весь цивилизованный мир гигиеническими приборами. Первые современные ватерклозеты, ванны и душевые пришли из Англии и Шотландии, но биде — французское изобретение, относящееся к эпохе Помпадур — были неизвестны в Великобритании. Регулярное мытье гениталий может вызвать у девушки нечистые мысли и привести к мастурбации, если не к чему худшему. Одного этого было достаточно, чтобы изгнать его из любого викторианского дома.
У мальчиков и юношей, однако, природа будет иметь свой путь, как бы ни старались родители отвлечь их умы от сферы секса. Недавние исследования показали, что 85 % всех мужчин занимались мастурбацией в детстве или юности. В прежние времена, конечно, не было иначе. Это явление было известно издревле, и с конца XVIII века врачи и учителя занимались им очень серьезно. Большинство из них расценивали это как патологическую привычку, в результате чего она подверглась нападкам радикальными методами. В викторианской Англии промышленность заинтересовалась этой проблемой и дала свои собственные ответы. Были изготовлены клетки, которые надевались на гениталии мальчика ночью и тщательно запирались; некоторые, для лучшей защиты, имели шипы, торчащие из них.
Излишества чопорности только пробудили насмешки на континенте, но ветер преувеличенной морали, дувший из Британии, оставил свои следы по ту сторону Ла-Манша. Великобритания была ведущей мировой великой державой, и тамошняя власть всегда широко воспринималась как модель. Британские взгляды на мораль и сексуальные привычки можно было бы счесть преувеличенными, но они считались благородными: любой, кто хотел сойти за джентльмена, должен был, следовательно, приспосабливаться к ним.
Французское общество придавало больше значения тому, что делала Англия, поскольку на французский трон взошел человек, для которого было крайне необходимо узаконить себя как истинного джентльмена. Наполеон III сначала рассматривался при других дворах как простой авантюрист, и его ранняя личная жизнь внушала к нему доверия так же мало, как и его история политического заговора. То, что он оставался холостяком до сорока лет, в любом случае не было хорошим знаком для человека, который стремился к трону Франции. Он слыл таким же неразборчивым и бесстыдным охотником за женщинами, каким был его двоюродный дед. В годы своего изгнания и даже в крепости Хэм он имел связи с женщинами народа и был отцом многих незаконнорожденных детей.
Кроме того, все знали, что хорошенькая английская актриса мисс Генриетта Говард (настоящее имя Элизабет Энн Харриет) была его любовницей в Лондоне, последовала за ним в Париж и обосновалась во дворце Сен-Клу в качестве новой мадам де Помпадур в те годы, когда он ещё называл себя президентом Республики. Именно она поддерживала принца Луи Наполеона из своего собственного кошелька в последние годы перед его приходом к власти и финансировала бонапартистскую пропаганду. Суммы, затраченные ею на претендента на французский престол, были огромны: по сообщениям, они оценивались в 2 миллиона фунтов стерлингов. Эти деньги никак не могли быть получены из жалованья, полученного мисс Говард за ее недолгую сценическую карьеру в лондонском театре «Хеймаркет». По одной из версий, более ранний любовник, богатый англичанин, сделал ее своей единственной наследницей — такие вещи действительно случались в викторианской Англии. Согласно другой, несколько предыдущих покровителей внесли свой вклад в ее богатство. Последние исследования показывают, что большая часть ее поступила от богатого гвардейского офицера по имени Фрэнсис Маунтджой Мартин, от которого у нее был ребенок.[148]
Дама с таким пестрым прошлым казалась ещё менее подходящей для того, чтобы стать императрицей Франции, чем Жозефина де Богарнэ. Наполеон III увидел это, и мисс Говард была с честью уволена в соответствии с почтенной королевской традицией. Она возместила свои расходы со сложными процентами, а также получила большое поместье, замок и то, что она, вероятно, ценила ещё больше, титул графини де Борегар. В ее отсутствие в квартире был произведен обыск, и все письма и бумаги, связанные с ее августейшим любовником, исчезли. Однако Наполеон III не расстался с ней без слез и поручил своей бывшей любовнице заботу о детях, которые у него были от другой любовницы, Элеоноры Вержо. После некоторого сопротивления Мисс Говард волей-неволей приняла свою судьбу, и император смог вступить в безупречную супружескую жизнь, какую нация ожидала от своего правителя, незапятнанного следами своего прошлого.
Приближённые нового императора уже подобрали для него целую коллекцию симпатичных принцесс. Среди них действительно не было дочерей правящих князей, но племянница королевы Виктории, шведская принцесса и Гогенцоллерны фигурировали в списке, который был собран в Париже. Но диктатор, которому было уже сорок пять лет, обманул надежды непрошеных брачных посредников. Он уже сделал свой выбор: жениться на испанке или, точнее, на парижанке из Гранады, с которой уже несколько лет флиртовал, — на Эжени де Монтихо. В Тюильри были ошеломлены. Что скажут другие дворы, если французский император начнет свое правление с такого мезальянса? Правда, мадемуазель де Монтихо происходила из семьи испанских вельмож, а ее сестра вышла замуж за герцога Альбу; тем не менее в ее жилах не было королевской крови.
Мало что было известно о прежней жизни дамы, которой Наполеон III отдал свое сердце, но слухи были не очень обнадеживающими. Ей было уже двадцать семь лет, и она приобрела больше опыта общения с мужчинами, чем подобает молодой принцессе. В течение многих лет мать таскала ее по модным водным местам Европы в поисках подходящей пары. Мадам де Монтихо была дочерью ирландского виноторговца, обанкротившегося в Малаге. Она, по-видимому, не придавала чрезмерного значения супружеской верности и, подобно многим знатным дамам того времени, искала утешения в обществе знаменитых писателей: Стендаль был одним из ее близких друзей, Мериме был ее любовником и оставался ее советчиком. Разве не было опасности, что если Наполеон III выполнит свое намерение, то Евгения может стать рассадником постоянных скандалов для французского двора? Неужели Францией снова будет править испанка вроде мадам Тальен?
Родственники Наполеона и все его министры и советники были против этого брака. Министр иностранных дел подал прошение об отставке в знак протеста против этого; моралист Прево-Парадоль, впоследствии ставший императорским послом, заявил, что брак был «фантазией эротомана». До сих пор существует общее мнение, что, не сумев убедить красивую испанку стать его любовницей, Наполеон III был вынужден жениться на ней как на единственном средстве достижения своей цели. Однако нет никаких доказательств того, что Наполеон III действительно хотел только Эжени де Монтихо в качестве своей любовницы или что он не мог иметь ее в этом качестве. Несомненно, что по наущению матери Эжени изо всех сил старалась выйти замуж. Она вела себя кокетливо, как дурочка, и оставляла своего поклонника сексуально неудовлетворенным; но, как она сама позже призналась, она вовсе не была против романтических приключений в юности, а женщины менее страстные и даже более благочестивые, чем она склонялась перед настойчивостью правящих князей. Даже в XIX веке положение мэтреccы правителя великой страны считалось весьма желательным.
Поделиться книгой: