Икс, Игрек, Зет

— И я клянусь… Вот теперь можно идти к старику. Инициативу я беру на себя. А то Санька как разоткровенничается — все дело испортит. Сидите оба, молчите и слушайте.

— А чертежи когда будем рассматривать? — спросил Боря.

В его голосе звучала скрытая обида.

— Потом.

— Одна пара крыльев уже готова. Можно испытывать.

Это и была его большая сенсация. Сейчас они оцепенеют от изумления.

— В другой раз, — отмахнулся Сокол.

ПОИСКИ НАЧИНАЮТСЯ

Владимир Петрович радушно встретил ребят. Он помог им раздеться, пригласил в комнату.

— Познакомься, Ксюша, — представил он их седой старушке, сидевшей возле стола с вязаньем в руках. — Товарищи из исторического кружка двадцать шестой школы.

— О! Знакомый! — Старушка сняла с носа очки и улыбнулась Сане. — Ты тоже историк?

— Я? Нет… Я…

Саня замялся и покраснел. Сокол поспешил ему на выручку.

— Он официально пока еще не член кружка. Но на следующем заседании мы его обязательно примем.

И сердито сверкнул на Саню глазами: эх, растяпа!

— Чем я могу быть полезен для истории? — спросил Владимир Петрович, усадив ребят.

— Нам бы хотелось побольше узнать о дореволюционном прошлом нашего города. После каникул мы на историческом кружке начнем активно разрабатывать эту тему.

Опять Саня с завистью посмотрел на Сокола. Как он умеет говорить! Совсем по-взрослому. И сочиняет как! У Сани не повернулся бы язык. Он сразу стал бы экать, мэкать — и все бы испортил.

— О дореволюционном прошлом?.. Ксюша, ты поставь, пожалуйста, чайник. А мы тем временем побеседуем…

Сокол вел беседу не торопясь, расспрашивая подолгу о вещах, не имевших никакого отношения к найденному письму, и подбираясь к цели окольными путями. Время от времени он предостерегающе поглядывал на ерзавшего на стуле Саню; тому не терпелось поскорее перейти к купцу Федорову.

Но вот разговор постепенно подошел к самому главному.

— …Где сейчас широкоэкранный кинотеатр, там было купеческое собрание, — сказал Владимир Петрович.

Сокол сразу же ухватился за ниточку:

— Купеческое собрание?

— Да. Собирались купцы, играли в карты, пили водку. Что-то вроде их клуба.

— Неужели в городе было так много купцов?

— А как же! Здесь сходились торговые пути из Китая, с севера, с востока. Можно было дешево купить и дорого продать. Вот они и слетелись сюда со всех концов — у купцов на прибыльное дело особый нюх.

— И миллионеры были?

— Как же! Вот, Мельников, например, заводчик. Десятками миллионов ворочал. Или Федоров.

— Иван Федоров! — не выдержал Саня и тут же охнул: Сокол под столом больно пнул его ногой.

— Да, Иван. Этот держал в своих руках все пароходство на нашей реке… Пароход «Добрыня Никитич» знаете?

— Старый такой? С большими колесами?

— Вот, вот… Федоровский. Только тогда он казался великаном… Да… Пароходы шли на север, скупали там рыбу, пушнину, орех. За гроши. А потом Федоров продавал все это иностранным скупщикам: в Англию, Германию, Данию… Мошенник первой марки. И людей себе таких же подбирал. Фирма называлась «Федоров и К°», а в народе говорили «Федоров и Ша».

— Почему «Ша»? — не понял Саня.

— «Шайка», — пояснил Владимир Петрович. — А мы ведь с тобой, Саня, в его доме живем. Да.

Ребята встрепенулись. Даже Борис, сидевший все время с отсутствующим видом, и тот оживился.

— А в какой квартире он жил? — спросил Саня.

— В квартире! — Владимир Петрович усмехнулся. — Он весь дом занимал.

— Один? — ужаснулся Саня.

— Один. А строили дом по проектам его брата.

— Архитектор? — поинтересовался Сокол.

— Как сказать… Учиться-то учился. Все по заграницам: в Париже, в Берлине. Лет десять. Вечный студент. Да… Потом у него там неладно вышло. Избил, говорили, какого-то чина. Словом, выбросили из университета. Вот он вернулся домой и построил эту уродину.

— Почему уродину? — вступился Саня за свой дом; он им очень гордился. — С башней, со шпилем. Красиво!

— Как на чей вкус, — снова усмехнулся Владимир Петрович. — Да… Если он тебе так нравится, могу тебя обрадовать. В Подгорске стоит еще один, точно такой же. Тоже Федоров строил.

— В Подгорске! И письмо оттуда! — воскликнул Саня и снова ощутил пинок.

— Какое письмо?

— Да так, Владимир Петрович. Из их Дома пионеров, — вывернулся Сокол и сразу же спросил: — А почему он построил именно в Подгорске?

— Брат поселил его там после заграницы — вроде как руководить отделением фирмы, а на самом деле, чтобы он ему здесь не мешал. Да он и в Подгорске делами не занимался, только пьянствовал да обжирался. Такой обжора был — на всю губернию славился. Даже повара-немца с собой из Берлина привез, готовил какие-то там особые блюда. Никчемный человек. В купеческих семьях так частенько бывало. Один брат — зверь, комок энергии, другие — слизняки.

— Интересно, надо записать. — Сокол склонился над тетрадью, которую он предусмотрительно захватил с собой. — А как его звали, этого брата?

Владимир Петрович задумался.

— Сергей?.. Нет, не Сергей… Хм… Ксюша, — обратился он к вошедшей в комнату жене, — не помнишь, как звали второго Федорова, того, чудака заграничного?

— Федором, — ответила она, застилая стол белоснежной скатертью. — Главного Иваном, а того Федором, Федор Федоров… Ну, хватит вам старину ворошить, давайте чаевничать.

Только теперь, когда на столе появились хлеб, масло, варенье, аппетитное домашнее печенье, Саня вспомнил, что еще так и не ел. Мгновенно он ощутил зверский голод и накинулся на еду, не заботясь о нормах приличия, но все же краем уха прислушиваясь к разговорам за столом: не упустить бы что-нибудь существенное.

Но к купцу Федорову Сокол больше не возвращался — чересчур назойливые расспросы могли насторожить старика.

Лишь простившись у выхода и поблагодарив в изысканных выражениях Владимира Петровича за содействие историческому кружку, он спросил как бы невзначай:

— Да, а что с ними потом стало, с этими Федоровыми, неизвестно?

— Почему неизвестно? Федор — тот сразу исчез, вскоре после революции. Что-то он там натворил в своем городе. Пришлось срочно удирать от советской власти… Да. Слабый был человек, сгорел где-нибудь от водки.

— А Иван?

— Тот схоронился, дождался Колчака и снова был в силе. Потом ушел в горы, в белогвардейскую банду. Сам вешал, пытал — бешеный был. Зарубили его в бою… Ну, ребятки, если еще что понадобится, милости просим…

На улице Саня, радостно улыбаясь, схватил в шутку Борьку за воротник:

— Что? Теперь веришь?

Но Сокол предостерегающе приложил палец к губам: молчи!

Лишь в парке, выбрав уединенное местечко подальше от главной аллеи, Сокол произнес таинственным шепотом:

— Следы ведут в Подгорск.

— Правда! — тоже шепотом подтвердил Саня.

И тогда Сокол неожиданно сказал:

— Надо туда ехать.

Саня оторопел.

— Как?

— Очень просто! Сесть на поезд и ехать. Там он жил — Федор Федоров. Там и осталась эта «Новейшая поваренная книга». Лежит на полке у какой-нибудь старушки и дожидается. И езды всего-то шесть часов. В один день туда и обратно.

— Я не знаю… Меня не пустят. И его, наверное, тоже… Как, Боря?

Саня вопросительно посмотрел на Борю. Тот поразмыслил немного, вздохнул и, наконец, ответил:

— Не пустят… Но все равно поеду. Раз уже взялись, чего там.

— Правильно! — Сокол хлопнул его по плечу. — Вот это разговор!.. Значит, я согласен, Игрек тоже. А ты, Зет?

Что оставалось Сане?

— Я тоже согласен, — уныло подтвердил он.

Ох, и будет баня!

Чем ближе к дому, тем нерешительнее становились Санины шаги. А по лестнице он поднимался, едва переставляя ноги со ступеньки на ступеньку.

Мама ждала его на площадке. В распахнутом пальто, с платком на голове.

— Санечка, голубчик! Разве так можно! — Она обняла его и крепко прижала к себе. — Я тебя ищу уже целых два часа.

Саня молча сопел, уткнувшись носом в теплое, чуть пахнущее духами пальто. Совесть терзала его, как стая голодных волков.

— Идем!

Они вошли в квартиру — мама впереди, Саня за ней, опасливо косясь на дверь столовой. Папа сидел в кресле и сердито шелестел газетой.

— Пойдем на кухню, я тебя накормлю. Твое любимое — пельмени.

— Вот, вот! — заговорил папа. — Он будет носиться по целым дням бог знает где, а ты стряпай ему пельмени.

— Александр! Ты мне обещал!

— Ох, воспитание!

Больше папа ничего не сказал, лишь снова принялся шелестеть газетой.

Саня ел, не смея поднять глаза на маму. Она сидела рядом, в пальто, в платке, подперев голову руками, и смотрела на него — он все время чувствовал на себе ее взгляд.

— Ешь еще.

— Не хочу. Пойду спать.

— А уроки?

— Завтра последний день. Спрашивать не будут.

— Ну иди.

Мама встала, словно ожидая чего-то.

Саня пошел к двери. Ему хотелось кинуться ей на шею, обнять, поцеловать, попросить прошения. Но что-то мешало, сковывало руки и ноги, заставляло напускать на себя недовольный, обиженный вид. Он мучился, переживал, проклиная сам себя, но никак не мог побороть это проклятое что-то.

Он быстро разделся и лег.

— Сань, а Сань! — услышал он Димкин шепот.

— Что тебе?