Сага Форта Росс

— Да, может-быть, сюрприз. Завтра, я рассылаю приглашения на большой прием здесь, у нас, на большое торжество Форта Росс. Я пошлю приглашения моим испанским друзьям в Сан Франциско и Сан Хозе. Конечно, пригласим генерала Валлейо, он в Сономе, господина Сутера — это лорд реки Сакраменто и других, включая, конечно, нашего соседа Макинтоша.

— Большое торжество! — воскликнула Елена, — но когда… по какому поводу?

— Торжество будет очень скоро, дорогая. Разве ты не помнишь, что скоро будет третье июня и что за день третьего?

— Третье июня… это же день моего Ангела!

— Ну, конечно, солнышко! Что может-быть лучше, чем пригласить гостей в этот день познакомиться с тобой, с принцессою Форта Росс.

Елена почти лишилась слова от возбуждения.

— Мои именины … Конечно… и прием … нет, мне даже не верится. Ты не шутишь, Саша? У нас будут гости и большой прием?

Она схватила его руки и потом, восторженно, прильнула к нему.

— Саша, дорогой, я не знаю, есть ли еще в мире человек такой же внимательный как ты. Я просто вне себя от счастья и ожидания этого торжества.

Она крепко обняла его и поцеловала.

Анна, наблюдавшая всю эту сцену, с улыбкой отвернулась и сказала:

— Я думаю, что я лучше пойду прогуляюсь по двору. Трое людей иногда становятся толпой, не правда ли? Погода хорошая, и я лучше пройдусь.

Елена с мужем рассмеялись. Елена остановила Анну и сказала:

— Не будь такой стеснительной, Анна, останься. А, кроме того, Саша сейчас идет в свою канцелярию, все равно. Давай-ка лучше, прикажем оседлать лошадей, да прокатимся. Страшно люблю эти поездки после полудня. Как-то и форт и поля выглядят по другому после полудня. Природа кажется феерической в предвечернем освещении.

— Ну, что-же, — Анна быстро согласилась, — ты сама знаешь, что меня долго уговаривать не надо, в особенности для верховой езды. — Они пошли переодеваться. — Страстно люблю лошадей и наши поездки верхом, — добавила Анна.

— Ну, вот, и хорошо. Поедем. Бедный Саша, ему нужно работать в такой чудный день, а то прокатились бы вместе.

Она повернулась и шутливо посмотрела на него.

— Мне жаль, что тебе нужно работать, а особенно жаль, что тебе придется работать с этим ненормальным Николаем. В чем дело с ним? Мне часто кажется, что он не в своем уме. Я заметила, что он, как-то, странно смотрит на меня, и особенно, когда он видит Анну. Ты знаешь, если посмотреть в его глаза, особенно, если он этого не замечает, то в них можно видеть какую-то исступленность, потом он, вдруг, увидит меня, что я слежу за ним и у него в глазах тогда появляется страх, животный страх. Он, почему-то меня боится. Не знаю что, но что-то мне не нравится в его глазах. Потом, эта молитвенная восторженность, когда он смотрит на Анну… это страшит меня. В его глазах видно, что он как-будто безумно влюблен… может-быть влюблен в Анну … подумай, какая наглость!

— Леночка, дорогая, ты преувеличиваешь, делаешь из мухи слона. Он же просто мальчишка совсем, и потом — кто он?! Ты забываешь его положение и наше! Нет, у тебя просто разыгралось воображение.

— Вот, это, как-раз то, что я хочу сказать. Кто он? Какой-то канцелярист, бумагомаратель, ничтожество и смеет поднимать глаза на Анну, на меня!

Ротчев громко рассмеялся.

— Mesdames, вы меня просто удивляете, что обращаете внимание на этого мальчика. Он же только недавно из пеленок вырос. Что ты, Леночка, в самом деле. Просто, не обращай на него никакого внимания. А кроме того, вы сами заметили, что он немного тронутый, не совсем в своем уме, или, скорее, какой-то слабоумный.

— Если он сумасшедший, тогда почему ты держишь его в своей конторе здесь. Пошли его обратно в Ново-Архангельск или Кодьяк — не знаю откуда он.

— Леночка, дорогая, он не сумасшедший, просто немного слабоумный, блаженный, или юродивый, что ли. Ничего предосудительного в его поведении я никогда, до сих пор, не находил. Ну, да что нам тратить время на разговоры о нем. Скажу только, что несмотря на свою юродивость, он просто талантлив в обращении с цифрами. Поэтому-то я и держу его. Мне нужно посылать в главную контору месячные и годовые отчеты, которые состоят из сотен и тысяч цифр. Николай прекрасно справляется с этими цифрами и отчетами, прямо как музыкант-виртуоз с клавишами пианино. Подумайте, где я смогу найти в этих Богом забытых местах канцеляриста подобного ему. Если ему дать возможность подучиться, он может стать прекрасным бухгалтером.

— Может быть ты прав, Саша, — промолвила Елена, — я уверена, что ты прав, но, тем не менее, стоит мне посмотреть на него, как у меня что-то все переворачивается внутри от отвращения.

— Просто не обращай на него никакого внимания, Леночка. Он совершенно безобидное, маленькое, болезненное существо.

Ротчев поцеловал руку Елены и вышел.

Через несколько минут оседланные лошади были поданы к крыльцу для Елены и Анны и они, не торопясь, поехали на поля.

Был еще ранний час после полудня и солнце стояло довольно высоко. Было совсем не жарко, благодаря бризу, постоянно дувшему с океана.

Картина океана, гор и полей, освещенных ярким полуденным солнцем, была поистине чудной.

Анна посмотрела на океан и глубоко вздохнула, сама не зная от восторга ли перед зрелищем чудной природы или от затаенной тоски по родному дому, оставленному далеко позади.

— Посмотри только на это бесконечное пространство воды… какая масса воды! Где-то там, далеко, за этой водой, за океаном, лежит русский берег, русская земля — Сибирь. Еще несколько тысяч верст — и там сама Россия широко раскинулась в своих необъятных просторах. Страна прекрасных полей и лугов, селений и городов; а потом, еще дальше — веселая, огромная, может быть немного смешная, но любимая Москва. За ней, еще дальше, на берегу моря, на берегах Невы — стоит наша великолепная столица, красавец Петербург.

— Да… — дремотно ответила Елена. Ее мысли тоже понеслись домой, на родину. — Все это кажется каким-то фантастическим сном, вся наша жизнь в прошлом, в России — шумные, веселые столицы и тихие, нетронутые жизнью, не меняющиеся со временем, наши чудесные имения.

Она посмотрела вокруг. Вдруг энергично тряхнула головой:

— А что, собственно говоря, плохого с этой колонией, здесь? Чем плохо у нас, здесь? Да, ничего. Форт Росс такая же часть России, как любая деревня или городок в каком-нибудь захолустье в России и, конечно, нисколько не хуже и даже лучше многих сибирских селений. Те же люди, те же обычаи и тот же труд земледельца, пахаря, мельника или рыбака. Я даже уверена, что многие из наших поселенцев здесь живут лучше, чем они жили бы в Сибири или в России. Это наша русская территория в Америке, даже если это и самый отдаленный и забытый уголок.

— Ты права, — согласилась Анна, плавно прокачиваясь в такт ходу лошади. — Посмотри только кругом, как здесь красиво, особенно в такой солнечный день, как сегодня… Эти горы позади нашего форта с могучими соснами, эти великаны красные деревья вон там на окраине… Поля, с людьми, работающими на них, как у нас в России с крестьянами на полях… скот, который так мирно пасется на тех, вон, склонах гор… а потом, этот шум, звуки жизни, раздающиеся от резких ударов молотка кузнеца или звенящей пилы плотника. Все то же самое, что мы наблюдали в России, Елена. Нет, конечно, мы не можем и не должны жаловаться здесь. Жизнь у нас должна быть наслаждением, праздником.

Елена рассмеялась.

— А кто жалуется? Кто первый стал стонать о России, оставленной далеко позади, за морями и океанами?.. Давай-ка пустим в галоп, быстро туда, вон, к границе леса, в конце полей, а потом повернем обратно. Становится поздно и Александр будет беспокоиться.

Они пришпорили лошадей и понеслись вперед к лесу, верстах в двух. В тот момент, когда обе женщины приближались быстрым галопом к линии леса, в конце владений форта, они увидели небольшую группу людей, шедших по полю по направлению к ним. Это была рабочая группа бывших сибирских каторжан, возвращавшихся в свой барак.

Дамы приостановились, чтобы дать группе возможность пройти по дороге. Вид у этой группы был действительно потрясающий. Оборванные, небритые, не чесанные, с взлохмаченными волосами и бородами, они, тем не менее, с шутками, с прибаутками шли по дороге. Видно было, что им ничего не было страшно, море по колено. Меньше всего, как видно было, они заботились о своей внешности. Могли бы и одеться лучше и волосы подрезать, причесаться, просто не хотели. Большинство из них были пожилые, но видно было и несколько молодых лиц.

Увидев двух молодых женщин на лошадях, они все остановились, как вкопанные, стояли остолбенелые, не веря своим глазам — не мираж ли!

Один из них, молодой, с черной, курчавой бородой, похожий на цыгана, дерзко взглянул на Елену, медленно осмотрел ее с головы до ног, подмигнул глазом своим товарищам и довольно громко вскрикнул:

— Бабы, ребята; смотрите-ка какие бабы!..

Он оглянулся, точно ожидая поддержки, но все остальные стояли молча и остолбенело смотрели на Елену и Анну.

Молодой парень не смутился.

— А кожа-то какая, белая, как у лебедя!.. И ручки в перчаточках, это чтобы солнце не обжигало нежных ручек… Видали таких, ребята? Хоть бы потрогать их.

Он решительно вышел вперед, развалисто подошел к Елене, и протянул руку, чтобы прикоснуться к ее платью.

Кровь бросилась в голову гордой Елене. Какое-то ничтожество, каторжанин — и вдруг осмелился отзываться так непочтительно о ней, княжне!

Она, вдруг, резко повернула коня и направила его прямо на нахального парня.

— Грязная свинья! Как ты смеешь говорить такие вещи!

Она подняла хлыст и, с силой, ударила парня. Не ожидавший такой смелости от Елены, нахал только успел отвернуться и удар хлыста пришелся ему по плечу.

— Мерзавец! — крикнула опять Елена и еще несколько ударов посыпались на плечи и спину опешившего парня. Он поспешно ретировался и спрятался за спины своих товарищей, которые встретили его эскападу дружным взрывом смеха и издевательствами.

Елена, бледная от ярости, повернула коня, отъехала и крикнула:

— Подожди еще, что с тобой будет, когда я пожалуюсь правителю. Он с тебя шкуру снимет с живого!

Обе женщины, рысью, отъехали от группы и, потом, поскакали обратно в форт.

— Ты не должна была делать этого, Ленуся, даже если этот негодяй оскорбил тебя, — пожурила ее Анна.

— Почему нет? — Елена опять вскипела. — Сейчас же доложу Александру, и он прикажет выдрать подлеца так, что с него шкура свалится… собака!

— Не забывай, Леночка, что они несчастные, страдальцы, отбывавшие свое наказание на каторге, уже заплатившие сторицею за свои преступления!

— Несчастные! Они — каторжане, преступники, может быть душегубы, убийцы! — запротестовала Елена.

— Успокойся, дорогая! Все это яйца выеденного не стоит. Давай, лучше забудем о том, что произошло сегодня.

Елена стала успокаиваться.

— Может быть ты права. Я думаю, что я достаточно отхлестала его хлыстом.

ГЛАВА 4

ВСТРЕЧА НА ПЛЯЖЕ

Прошло несколько дней густых, тяжелых калифорнийских туманов, когда все кругом обволакивалось молочной белизной. Туман не стоял неподвижно в воздухе, а был в беспрестанном движении. Все время с океана дул легкий бриз, который натягивал белесую пелену тумана на влажные почерневшие бревна стен форта, на крыши домов, на мельницу, на все кругом.

Несмотря на лето, было зябко и невольно люди поеживались, когда ветерок задувал туман подмышки.

Однажды утром, Елена с Анной встали и вдруг увидели, что тумана нет и следа, и потемневшие от сырости здания вдруг стали быстро сохнуть под лучами теплого солнца. Сразу же картина переменилась и стало веселее на душе. Стоило только солнцу пробиться через толщу тумана, разогнать его по сторонам, растворить в теплом воздухе, и звучнее и громче зазвучали песни на берегу и на улицах поселка, звонче зазвенел удар молота по наковальне, и сильнее послышался веселый скрип ветряных крыльев мельницы.

В такой день трудно было Елене и Анне усидеть дома и они, позавтракав и отдав нужные распоряжения по хозяйству, решили отправиться на прогулку, подняться на гору позади форта.

Обе молодые женщины сбежали с крыльца и направились к воротам форта.

— Приветствую с чудным утром, — услышали они голос Алексея Николаевича Черных, пожилого агронома, входившего в ворота форта.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — также весело ответили ему дамы приветствием, — что это вас принесло сюда в такое неурочное время. Вы, как-то, всегда пропадаете в своих полях днем со своей пшеницей и рожью. Что-нибудь случилось?

— Да, как вам сказать. Вот, хотел бы посоветоваться с Александром Гавриловичем. Сырость, вот донимает нашу пшеницу, ржавчина, так я тут кое-что нашел, чем можно бороться с ней, — отозвался агроном. Он был среднего роста с некоторой тенденцией на полноту, с широким лицом, мясистым носом «бульбой» и высоким умным лбом, который казался еще больше из-за полного отсутствия растительности на его голове.

Агроном Черных был специально выписан из России Российско-Американской компанией сначала на Аляску, а затем послан в Форт Росс, потому что ему, в сущности, нечего было делать в Ново-Архангельске. Форт Росс предполагалось сделать поставщиком хлеба для всей Аляски. Большие ожидания не оправдались и продуктивность форта стала катастрофически падать. Поэтому Черных и был прикомандирован к администрации Ротчева в селении Росс.

Ему были даны задания, определить причины падения продуктивности в хлебных злаках, а главное рекомендовать мероприятия по увеличению продукции полей и таким образом оправдать само существование Форта Росс, содержать который становилось невыгодным для правления компании.

В помощь Черных, компания также послала специалиста по животноводству Вознесенского — полная противоположность Черных во всем: в темпераменте, строении тела и даже в количестве растительности на голове. У Вознесенского шевелюра была просто роскошная, напоминающая великолепную гриву лошади. Длинные пышные волосы, целая копна волос, волнистыми струями ниспадавшие на его узкие плечи. В противоположность Черных, у него была «тонкая» кость, узкие плечи и сам он был высокий, худой, тощий с довольно большой головой и, как сказано выше, с непропорциональным количеством волос. По темпераменту, он совершенно не походил на живого, общительного Черных. Наоборот, он всегда был сумрачен, всегда чем-то озабочен, постоянно занят своими проблемами о здоровье и благополучии своих питомцев: лошадей, коров, овец, в жизни и благополучии которых он принимал самое живейшее участие. По имени Илья Гаврилович, он с легкой руки Черных стал известен в колонии под кличкой «Отец Илья», может быть потому, что он обладал по истине протодьяконской шевелюрой и таким же роскошным голосом — басом.

Жили оба ученых в холостяцком бараке, у каждого по небольшой отдельной комнате, безалаберно уставленных и заваленных книгами, бумагами, какими-то непонятными инструментами.

Оба ученых заходили, запросто, в комендантский дом, почти каждый день «выпить чайку», как они выражались, часов в пять дня. Им просто хотелось бывать в обществе Ротчевых и Анны, окунуться в среду интеллигентного общества, поговорить о своих проблемах и просто отдохнуть от ежедневной рутины.

Ротчевым и Анне также было приятно посидеть с обоими «профессорами», как они их называли и в разговоре с ними чувствовать, что не совсем они оторваны от жизни городов, от русской культуры.

Выходя из ворот, Елена оглянулась на стоявшего у пушки Черных и смотревшего ей вслед, и крикнула:

— Надеюсь придете сегодня выпить чаю с нами, с новым вареньем.

— Да, конечно, с большим удовольствием.

Он подошел к воротам и долго смотрел вслед Елене и Анне, неторопливо шедших по тропе, ведущей вокруг стены форта, по направлению к горам. Черных, как и Вознесенский, также как и все другие, живущие в селении Росс, был тайно влюблен в обеих женщин. Для него было удовольствием просто сидеть на веранде комендантского дома в обществе Ротчевых и Анны, неторопливо втягивать в рот горячий, обжигающий рот, ароматный чай с вареньем и говорить о чем-нибудь, чувствуя и видя пристальный взгляд Елены, смотрящей на него прямо в упор, или вдруг заметить слегка прищуренные темные глаза Анны, тоже исподтишка наблюдавшей за ним, когда он оживленно рассказывал что-нибудь веселое и занятное. Приятно было ощущение такого внимания, но еще приятнее было слушать звонкий, переливчатый голос Елены, ее заразительный смех, ее задорная манера держать голову, манера женщины, знающей, что она нравится. Не менее увлекательной была и Анна, у которой особенно притягивающим был ее низкий, ломающийся голос, похожий на голос мальчика, который пытается говорить низким голосом, а потом вдруг сорвется на высокую ноту дисканта или даже на фальцет. Слушать ее было равносильно музыке.

Елена с Анной, в это время, меньше всего думали о том, как они волновали воображение людей в колонии Росс. Они, медленно, не торопясь, шли по узкой тропинке, постепенно поднимающейся в гору. Осталась позади часовня, фруктовый сад, и тихое сельское кладбище. Тропа была протоптана скотом, регулярно поднимающимся здесь на пастбище по склонам холмов. В том месте, где тропа круто поворачивала налево, Елена решила подниматься прямо в гору, по траве.

— А, не опасно-ли? — Осторожно заметила Анна.

— Нет, чего тут бояться!

— Может-быть, на змею наступишь, — Анна очень боялась всех пресмыкающихся.

— Я не думаю, что здесь есть змеи, по крайней мере, никогда не слышала. А, пойдем, не бойся, Анна. Волков бояться в лес не ходить!

Подъем в гору, в теплый летний день, был не очень легким и, поднявшись футов на двести от тропы, они, с удовольствием, присели отдохнуть на мягкой тропе опушки, среди свежих зеленых кустов.

Вид с этого места был захватывающий. Форт Росс был перед ними, внизу, как на ладони. Они могли ясно видеть сверкающие на солнце крышу и купол часовни, ясно виден был каждый дом форта и селения рядом. Можно было даже различить фигуры людей, деловито шмыгавших между домами, входящих в ворота форта и выходящих из него.

Еще несколько футов дальше виден был крутой, обрывистый берег, почти отвесно падающий вниз на песчаный пляж, на который рокоча и пенясь накидывались неспокойные волны Тихого океана. Задористо кинется пенистая волна на берег, распластается по песку тонкой пенистой пеленой и потом вдруг стыдливо заторопится обратно в объятия океана, который сердито посылает в погоню волну за волной.

Бесконечный, извечный рокот моря можно было слышать даже здесь, высоко на горе. Здесь его можно было слышать даже лучше, чем в самом форте. Объяснение, вероятно, было в том, что здесь, высоко на горе, была абсолютная тишина и никакой посторонний шум не нарушал этой тишины, кроме, разве, слабого дуновения ветерка иногда начинавшего нехотя шелестить дремлющие листья. Какое-то дремотное настроение одолевало человека в этой тишине склона горы, в этом спокойствии недвижного леса. Ничто не доносилось сюда: ни звона наковальни, ни стука молотка или топора, ни голоса человека; только постоянный, неумолкаемый рокот моря, беспрерывно набрасывавшегося на берег.

— Знаешь, Анна. Здесь даже говорить не хочется, — наконец прервала молчание Елена, как-то, вдруг, притихшая и не похожая на обычную живую и веселую Елену. — Кажется, что произнести здесь слово, это значит оскорбить красоту природы, это кажется святотатством. Здесь нужно только молчать и упиваться красотой чудесного мира. Как чудно, как красиво вокруг, божественно красиво, не правда ли, дорогая?

— Да, — Анна тоже подпала под влияние очарования природы, — что здесь особенно привлекает, это постоянный шепот самой природы. Здесь тихо, тишина абсолютная, и в то же время, прислушаешься и слышишь этот тихий-тихий, почти неслышный, шепот. Может-быть, это листья на деревьях, может быть трава слегка пригибается от легкого бриза, и, конечно, говор благодушного сегодня и может-быть сурового завтра океана. Все это вместе говорит, что тишина здесь живая, что эта тишина, на самом деле, неумолкаемый шепот сил природы. Какая красота здесь! — вздохнула Анна, откинулась на спину и широко раскинула свои руки.

— Ты права, Анна, я тоже слышу, нет чувствую этот шепот, этот шорох… Тихо, Анна, не говори!.. Мне кажется, что я слышала чей-то осторожный шорох, будто, кто-то, с осторожностью раздвигал кусты и, кажется, я слышала чьи-то осторожные, медленные шаги! — тихо прошептала Елена.

Она боязливо оглянулась назад.

— Уж, не индейцы ли это?..

Обе женщины испуганно стали вглядываться в гущу деревьев и кустарника позади их.

— Мне кажется, что я слышала осторожные шаги там, — опять прошептала Елена. — Слышишь, опять кто-то медленно крадется к нам.

— Может, в самом деле индейцы!

— Ш-ш!!!