Краев резко встал, вмял окурок в пепельницу.

«Все, — произнес он. — Увольняюсь».

Мазохистское удовлетворение великомученика окатило его волной сладостной боли. Он вдруг осознал, что действительно созрел. И недостоин унижения, которое становилось для него естественным, как прокуренный воздух студии. Он повернулся и вышел из кабинета шефа.

Передача «Природа вещей» действительно существовала какое-то время после ухода Краева из телекомпании. Делал ее неплохой режиссер. Однако передача стала напоминать инвалидный кусок старого мяса — бывшее позвоночное, из которого выдернули спинной хребет. Ее сдвинули с престижного места, затем убрали куда-то на задворки вещательной сетки. Урезали время до тридцати минут, потом до двадцати… «Природа вещей» умерла так незаметно, что никто не слышал ее последнего вздоха. Никто не поцеловал ее в холодный лоб.

А Краев пустился во все тяжкие. Теперь он был нарасхват. Однако некоторый врожденный снобизм не дал ему направиться в ту область телевидения, в которой образцом мужского начала является карамель на палочке; идеалом женской красоты — девушка, вид со спины, формой напоминающая кофейную банку; а символом безупречного вкуса и изысканности — жеванная в течение целой недели (сверхустойчивый вкус!) подушечка из синтетической резины. Имелась еще одна стезя — реклама политическая. Здесь существовала иллюзия выбора. Выбора для режиссера. А Краев, с его репутацией новоявленного PR-кудесника, чудаковатого, но гениального, имел право на выбор.

Он долго думал, прежде чем решиться. Нужно было сделать верный первый шаг, чтобы не брести потом всю жизнь по колено в навозе. Как известно, навоз является продуктом естественных жизнеотправлении разнообразных скотов и при перегнивании превращается в ценное удобрение, повышающее плодородие почвы. Но Краеву не нравился запах. Он все еще мечтал найти что-нибудь стерильное, не пахнущее.

И, кажется, он наткнулся на нечто подобное. Два начинающих политика: один московский, другой верхневолжский, один довольно пожилой, другой относительно молодой, оба бедные и, безусловно, честные. С точки зрения эффективного позиционирования были они продуктом абсолютно бесперспективным, не подлежащим раскрутке и даже просто улучшению. Ни один приличный пиарщик не взялся бы за них, дабы не портить свою профессиональную репутацию. Ситуация отягощалась тем, что оба и не собирались обращаться к профессионалам. Денег у них не было.

Краев составил собственное досье на этих двоих. Убедившись, что оба не являются носителями социалистических атавизмов, в достаточной мере интеллектуальны и интеллигентны и проявили себя в предыдущей жизни с положительной стороны, Краев решил с ними работать.

Оба кандидата были похожи на самого Краева — такие же идеалисты, зацикленные на индивидуально понимаемой порядочности. Поэтому разговор с каждым из них получился душевным и мало напоминал торг продавца и покупателя. Краев загорелся. По ночам он сидел и лихорадочно писал концепции. Прочитав оные, любой стандартный пиаровец покрылся бы трупными пятнами. Днем Краев колесил между Москвой и Верхневолжском, контролируя каждую встречу своих кандидатов с избирателями, правя их интервью в прессе, натаскивая их, как нужно говорить, смотреть, одеваться, ходить, пахнуть и сморкаться.

Кандидаты Краева не были похожи ни на кого из своих конкурентов — не сливали компромат, не обещали несбыточного, не ездили в шикарных авто с сопровождением. Но не казались и бедными родственниками, вылезшими из низов для установления всеобщего уравнивания. Краев разрабатывал старый образ «своего человека наверху», но по-новому. Он тщательно просчитывал, каким должен быть «свой человек» в данный момент, именно на этих выборах. Это совершенно не соответствовало общепринятым к тому времени стереотипам политической рекламы. Но это работало. Рейтинг кандидатов быстро полз вверх. Они переигрывали остальных без особого труда.

Конкуренты спохватились — имиджмейкеры начали работать «под Краева», кандидаты временно поставили в гаражи свои «мерседесы» и «саабы». Но было поздно. Выборы состоялись, и оба кандидата прошли в Государственную думу с впечатляющим результатом.

Краев был окрылен. Поле для его деятельности было безграничным. Выборы вспыхивали на территории огромной страны то в одной, то в другой губернии, как участки локальной энтропии. Краев привносил в них порядок — такой, какой приличествовал его мировоззрению. Он приезжал, он собирал информацию, он выбирал самого честного кандидата и предлагал ему свои услуги. Его кандидаты побеждали всегда.

Краев еще не успел проанализировать результаты своей деятельности. Но уже начал подводить некоторые итоги и строить планы. В планы эти входило внедрение честных людей в органы власти на всех этажах, постепенная эволюционная замена ими коррумпированных чиновников, засидевшихся на своих местах, и, в конечном результате, выведение страны на новый уровень нравственности и благосостояния. Николай даже термин новый придумал, пока еще для личного пользования, — «Партия честных».

Появились деньги. Большинство избранников Краева по-прежнему были изначально бедными, но теперь — странное дело — как только становилось известно, что за раскрутку кандидата принялся сам Краев, спонсоры начинали атаковать их с энергией бронебойных снарядов. Николай действовал в своей привычной манере — выбирал среди них наиболее честных, предпочтительно производственников, и принимал денежные переводы, щепетильно ведя всю бухгалтерию. Кропотливо заполнял налоговые декларации. Почти не комментировал грязную ложь, которая периодически выплескивалась на него средствами массовой информации. И при этом всегда оставался в тени. Не любил он шумной славы.

Еще в кабинете телевизионного шефа Николай понял, что действительно созрел. И это было правдой — созрел он быстро, но окончательно. Тогда он еще не думал о том, что полностью созревший плод имеет два способа дальнейшего существования — либо его едят, либо он падает и подвергается гниению, неизбежному, как все природные метаболические процессы.

Краев был почти идеален. Это и оказалось причиной его душевного краха. Его не понадобилось есть. Он упал и начал разлагаться сам. Потому что те люди, с которыми он работал, на которых возлагал надежды, перенося на них свои умозрительные представления, оказались далеко не идеальными. Кем они были? Обычными людьми.

Некоторые, правда, так и остались до конца честными. Но быстро выяснилось, что честность и несокрушимое стремление их к справедливости были скорее признаком психопатического состояния, чем нормой. Такие люди начинали войны со всеми подряд, ибо считали себя единоличными собственниками честности и справедливости. Всякий, кто выступал против их мнения, автоматически объявлялся лгуном и негодяем.

Долго такие люди у власти не держались. Политическая машина быстро перемалывала их, отправляя в стан вечно борющейся мелкой оппозиции. Краев был даже рад этому. Ему неприятно было видеть, что он ошибся в своем выборе.

Большинство же прорвавшихся при помощи Краева наверх адаптировались очень быстро. Получали московскую прописку. Перекраивали местную собственность, стараясь не обделить себя и бывших спонсоров. Занимались текущими делами — большими и маленькими. И не проявляли при этом ни малейшего желания вступить в «Партию честных» и заняться коренным переустройством мира. С Краевым, прошлым своим благодетелем, разговаривали поначалу уважительно, потом их «да» все больше становилось похоже на «нет», а затем Краева и вовсе перестали пускать на порог. Мало ли придурков достают приличных людей своими чудачествами?

Краев приелся. Неизвестно, что стало бы с его своеобразной методикой предвыборных кампаний, сохранила бы она дальше свою эффективность или нет, потому что Краев сам хлопнул дверью. Он потерял работоспособность. Он потерял вообще всякое желание работать, потому что заполнивший его душу вязкий депрессивный туман сбил его с ног, бросил его на колени. Краев, как младенец, оставшийся в незрелости до средних лет, вдруг открыл для себя простую истину, нельзя не испортиться, придя к власти. Он увидел, что система либо раздавливает людей, либо переделывает их по своему образцу. Но понимание пришло поздно. Николай оказался слишком слабым человеком, чтобы переварить крушение идеалов. Психика Краева рухнула, раздавленная грузом разочарования.

Николай Краев ушел в глубокое подполье и постарался сделать все, чтобы о нем забыли. Ему понадобилось полгода, чтобы кое-как подавить в себе желание залезть в ванну и вскрыть вены. И теперь он валялся на диване и читал книжки. Проедал деньги, заработанные за последние три года. Денег пока хватало.

* * *

— Я разочаровался, — сказал Краев. — Не хочу разочаровываться еще раз. Не хочу разочаровываться в тебе, Илья.

— Ты знаешь меня, Николай. — Жуков положил руку на плечо Краева, сдавил его сильными пальцами. Он был серьезен, как никогда. — Ты знаешь, что я не предам… Ты знаешь. Мы должны сделать это. Вместе.

— Ты не представляешь, куда лезешь! Тебя никогда не били по-настоящему. Ты везунчик, Жуков. Тебе всегда везло. И ты думаешь, что тебе будет везти всегда?…

— Меня не били? — Давила криво, зло усмехнулся. — Смотри!

Он с треском дернул рубашку вверх, и Краев увидел грубый шрам. Шрам пересекал живот Давилы наискось — сверху донизу. Стягивал толстую кожу уродливым багровым рубцом.

— Я полз двадцать минут по земле до ближайшего дома, — сказал Давила. — От того места, где меня пырнули ножом. Я заправлял свои кишки обратно рукой, потому что боялся получить инфекцию. Ты представляешь — я должен был подохнуть сразу! Они были в этом уверены. А я полз и думал об инфекции. Идиот, правда? Нашел о чем думать. Только они не рассчитали. Давила очень живучий. Живучий…

— Кто тебя? — Краев побледнел.

— Было кому… Ты думаешь, я просто так бросил свою избирательную кампанию и ушел в тень? Многим я тогда яйца оттоптал. Они пытались со мной договориться. Но потом поняли, что не удастся…

— Илья… — Краев мотал головой, пытался собраться с мыслями. — Мало тебе досталось? Прости… Ты же умный человек. Ты должен понимать. Это же гора! Вот что ты пытаешься сделать — сдвинуть гору. Маленький человек не может сдвинуть огромную гору. Он может расшатать пару камней из основания, даже выдернуть их. Только его задавит. Неминуемо задавит осыпавшейся лавиной. Я видел людей, которые пытались сделать это. Я сам был таким. Я успел увернуться. Как видишь, жив. Только… Только я больше не хочу туда лезть.

Может быть, я — маленький человек. — Давила заправлял рубаху обратно под ремень. — И ты — маленький. Но только я не один. Есть силы… Определенные силы в нашей стране, которые хотят развалить эту гору и построить нормальное, не уродливое общество. А еще есть знание. Знание, которое делает каждого человека равнозначным тысячам.

— Знание… — Краев горько усмехнулся. — Деньги — вот что решает все. Те самые зелененькие доллары, которые ты так не любишь. Годовой бюджет России равен половине бюджета города Нью-Йорка! Ты думаешь, это просто так? Проявление экономического убожества? Ничего подобного! Деньги есть, но они не на поверхности. Это как айсберг. Девять десятых денег страны даже не зеленые — они черные. Это очень удобно. Тому, кто контролирует реальные финансовые потоки, нет проблем быстро выдернуть миллиарды и бросить их в нужном направлении. У тебя есть такая возможность? Нет? Тогда не строй иллюзий.

— Это не иллюзии. Все возможно.

— Ничего не возможно! Это судьба нашей страны. В российской системе тесно срослись преступность, производство, политика, финансы и все, что угодно. Система эта устойчива, несмотря на ее кажущуюся хаотичность. В этой системе, в сущности, заинтересованы все — от королей-банкиров до старушек, которые продают сигареты около магазина. Никто не хочет подохнуть с голоду. Все связано тысячами нитей — сверху донизу. И ты собираешься разрушить эту систему?! И ты говоришь мне, что не питаешь иллюзий?!

— Знаешь, в чем ты не прав? — сверкнул яростно глазами Давила. — В том, что в такой уродливой системе заинтересованы все. Большинство людей приспосабливается к такому уродству только потому, что у них нет другого выбора. Нормального выбора. Отдача от их рабского труда минимальна. Они не живут, а просто существуют. Количество же людей, получающих в такой системе достаточно и сверхдостаточно, не так велико. Их немного, и ты сам это знаешь! Их даже ни к чему сажать в тюрьму. И они далеко не безнадежно тупы. Их только нужно заставить работать на страну.

— Ни хрена! — выкрикнул Краев уже со злостью. — Ни хрена не выйдет! Кто тебе на страну будет работать? Эти разжиревшие индюки? Можно, конечно, снова ввести казарменный строй и заставить работать из-под палки тех, кто не успеет сбежать! А потом снова бороться за демократию? Ни у кого не получилось и у тебя не получится! Это невозможно в принципе!

— Зачем ты лжешь? — Давила медленно поднимался с места. Щеки его побагровели. — Ты лжешь! У кого это не получилось? У них там, за бугром, почему-то все получилось. — Давила показал большим пальцем куда-то за спину. — Немцев и англичан разбомбили в прах, города в руинах лежали. Япошки были отсталыми, только что разве по деревьям не лазили. Итальянцы платили своей мафии, шагу не могли сделать без ее ведома. У испанцев фашистский режим был до семидесятых годов. Сидели все в том же дерьме, что и мы. А потом взяли и вылезли! Знаешь, почему? Потому что люди нашлись! Люди, которые знали свое дело! Не рефлексировали, как ты, Краев, аморфный ты клубок нервов, а работали! Расчищали авгиевы конюшни. Вывозили говно — цистернами, составами! И разгребли! А мы что — хуже? Да, мы хуже! Не потому, что мозги у нас слабые. А потому, что души у нас слабые! Мы предпочитаем жить в говне, лишь бы нас не трогали. Хвастаемся еще при этом выдающейся своей приспособляемостью! Вот возьмем к примеру тебя, Краев. Ты — типичная российская амеба! Слизистый кусочек умных мозгов, который плавает по своей луже. Поближе к свету и жратве, подальше от раздражающих субстанций. Да нет, ты уже не слизь, ты — гной, Коля! Ты гниешь заживо! Посмотри, во что ты превратился! И ведь гнить-то тебе не нравится — это я вижу! И ты способен перестать гнить. Я только никак не могу понять, почему ты так упорно предпочитаешь разлагаться. Почему? Только потому, что тебя один раз побили?

Наверное, Краев должен был сам взорваться сейчас. Наорать на Жукова. Заставить его заткнуться. Но Краев только болезненно вздрагивал и сжимал губы. Он знал, что Жуков прав.

— Я потерял веру, Давила, — тихо сказал он. — Идеалы мои оказались блефом. Во что мне верить? В Бога? У меня не получается! Почему, Давила? Скажи мне, почему?

— Потому что ты можешь верить только во что-то конкретное. Бог для тебя — абстракция. Ты уже проскочил тот период своей жизни, когда мог поверить в Бога естественным образом, без усилия над собой. Теперь тебе нужен другой Бог — жизнь, наполненная конкретными делами. Ты — работоголик, который остался без работы, основного своего допинга. У тебя есть всего два способа существования — либо делать что-то и жить, либо не делать ничего и умирать. Много лет ты занимался делом и жил, но тебе надавали пинков, и ты разочаровался в своем деле. Ты предпочел второй путь и теперь медленно умираешь. И вот я протягиваю тебе руку и говорю: живи снова! А ты упираешься: я, мол, не хочу жить, потому что жизнь того не стоит. Что ты знаешь о жизни, Краев? Ты попробовал только маленький кусочек жизни, убедился, что жизнь — дерьмо, и решил, что по-другому быть не может. А вот я тебе говорю: может! Спорим? На три пластинки Фрэнка Заппы?[3]

— А «Хот Рэтс»[4] у тебя есть? — хрипло спросил Краев. Горло его сдавило спазмом.

Это было оттуда — из их юности. Вечно они спорили на две пластинки Фрэнка Заппы. Две. Это был раритет, достать который при советском строе было почти невозможно. Поскольку счет в выигранных спорах был примерно равный, пластинки эти переходили то к Николаю, то к Илье. Но в последние годы их дружбы Давила перестал проигрывать споры. Пластинки эти постоянно оставались у него, и Коле никак не удавалось их отыграть. А потом это забылось — как-то само собой.

А теперь, оказывается, появилась и третья пластинка.

— Есть, — сказал Жуков. — У меня есть почти весь Заппа. У меня даже «Анкл Мит» есть. Выбирай три любые, чувак. Какие хочешь.

Он полез в шкаф, копался там минуты две и вытащил толстую кипу пластинок. Положил ее на диван рядом с Николаем. Извлек из кипы заветный альбом, потрепанный десятилетиями непростой рокерской жизни.

— Вот он, — сказал Жуков, с любовью проводя пальцами по потертым уголкам конверта. — Помнишь, как мечтали мы его послушать? Я выменял его на два «Цеппелина». Еще в девяносто первом году. Но ты тогда уже не слушал музыки, чувак. Тебя это уже не интересовало.

Краев медленно взял пластинку из рук Жукова. Близоруко поднес к лицу. Пальцы его дрожали. Спазм в горле, казалось, совсем перекрыл дыхание. Краев громко всхлипнул.

— Я… хочу работать, — сказал он. Руки его нервно вцепились в пластинку, как в последнюю опору в этой жизни. — Ты прав, Давила. Прав, черт тебя дери. Это не жизнь. Но я боюсь тебя, Давила. Ты стал совсем другим. Ты не используешь меня как половик? Не вытрешь об меня ноги, когда я стану не нужен тебе?

— Эх, чувак… — Твердая ладонь Давилы опустилась на плечо Краева. — Как же ты все-таки раскис… Знаешь, я не буду слезно клясться, что люблю тебя как брата. Не потащу к нотариусу составлять договор о вечном непредательстве. Потому что и то и другое — проявление мудизма. Ты уже забыл, кто мы такие с тобой? Напомнить?

— Мы — отвязные немудилы, — сказал Краев. И улыбнулся. Впервые за этот день.

* * *

Почему он согласился? Согласился, понятия не имея, какие цели имеет Давила и какие люди стоят у него за спиной? Только потому, что Илюха точно поставил ему диагноз? Дело было не только в этом. Краев чувствовал, что его распирает изнутри. То, что появилось в нем и накопилось за эти полгода, требовало деятельного выхода.

Краев не просто так валялся на диване в течение нескольких месяцев. Он не мог валяться просто так. Он придумал кое-что новенькое. Жуков не мог знать что, но он, со своим чутьем, не мог не догадываться об этом.

— Ну что? — спросил Давила. — Ты готов?

— Нет… Подожди… — Мозги Краева уже лихорадочно работали, сводя к единому знаменателю разрозненные блоки идей. — Не сейчас. Сейчас мне нужно отдышаться. Подумать.

— Сколько времени тебе на это нужно?

— Неделю.

— Три дня.

— Четыре.

— Пойдет!

— Пластинки можно сейчас забрать?

— Забирай.

Сделка была заключена.

Глава 5

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. СВЕТЛЫЕ ГОЛОВЫ ИЗ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Рихард Шрайнер в парадном пиджаке стоял перед зеркалом и поправлял галстук. Честно говоря, мода давно уже сменилась, но вот не нравились Шрайнеру эти современные блейзеры с тремя рядами золотых пуговиц и сорочки с красными кружевными воротничками от лучших российских кутюрье. Он привык к своему серому дымчатому пиджаку.

«Я буду выглядеть немножко старомодно и консервативно, — решил он. — Немецкий учитель из провинции — бедноватый, но честный. А также безусловно интеллектуальный и даже обаятельный».

Сегодня ему предстояло одно важное мероприятие. Не столько ответственное, сколько волнительное. Рихарду Шрайнеру предстояло обзавестись сопровождающим.

«Это будет парень», — решил он. Хватит с него девочек. С девушками обязательно завязываются какие-нибудь отношения. И всегда они односторонние. То он влюбится, и сразу оказывается, что он не супермен — со своим средним возрастом, неспортивной фигурой, небольшим росточком и идиотской тросточкой. Кандидатура настолько невыигрышная, что не стоит разменивать на него несколько ночей. К тому же немецкие женихи нынче не в чести в России. А если в него влюбляется девушка, то это обязательно бесформенная барышня, изнывающая от романтичной глупости. В общем, сплошной мезальянс с этими девушками.

Если Рихарду навязывают гида, то лучше пусть это будет парень. Не обязательно интеллектуал. Лучше пускай он будет шустрым, может быть, даже немножко пройдохой. Пусть знает всю нынешнюю местную специфику. Ночной клуб… Может быть, умная женщина лет тридцати пяти, для хорошего разговора. Может быть, и не только для разговора…

Опять женщины. Лучше не думать о них. Герда все равно как-нибудь вынюхает.

А кто его знает, может, и нет теперь тут заведений, где можно найти женщину? Тут же все теперь изменилось, в этой России.

Нет, должны быть. Как же без этого?

Увидим.

О том, что ему полагается обязательный сопровождающий, Рихард узнал еще в Германии — когда на запрос о поездке в Россию из его факса выполз листок с золотым тисненым двуглавым орлом. На листке сообщалось, что РФ чрезвычайно рада видеть господина немецкого профессора Рихарда Шрайнера в России, и МГУ рад видеть его в своих стенах, и ему выпала удача участвовать в программе «Мировой русский язык», и он получает небольшой, но очень престижный грант. Сей грант означает, что ему оплатят проезд и проживание в гостинице с завтраком и ужином и предоставят экскурсии по Москве и в замечательный древний русский город Суздаль. И еще что он обязательно должен посетить факультет Международного Воспитания МГУ и провести небольшую дискуссию со студентами на любую выбранную им тему. И что, наконец, ему предоставят специального студента, изучающего немецкий, с целью…

Все это было явным недоразумением. Каковое он и пытался разрешить, послав ответный факс, в котором с немецкой педантичностью сообщил, что он не профессор, а всего лишь преподаватель русского языка в небольшом колледже, и едет не с далеко идущими научными целями, а всего лишь для уточнения некоторых вопросов в Российской государственной библиотеке, и вполне в состоянии оплатить свои счета в гостинице, и вовсе не нуждается в сопровождающем, поскольку достаточно хорошо владеет русским языком, чтобы обходиться без оного, но, конечно, безмерно благодарен за проявленное к нему внимание… Новый факс из Москвы пришел буквально через два часа. Там содержалась благодарность, за то, что ПРОФЕССОР Шрайнер принял гостеприимство и грант скромного МГУ. Дальше сообщались дата и место семинара, на котором его рады были бы видеть. Выглядело все это ультимативно и безоговорочно.

— К чему бы это? — спросил он тогда Герду. — Очень уж пристальное внимание к моей скучной и серой персоне.

— Чудак, — сказала Герда. — Ничего особенного тут нет. Весь мир знает о том, что скромные преподаватели русского языка из колледжей города Эссена пользуются особым расположением и даже любовью великой России. Каждый раз, когда они приезжают в Россию, их просто на руках носят. Тебе повезло, Рихард. Поедешь в Суздаль бесплатно.

— Был я в Суздале, — заявил Рихард. — В советское время всех иностранцев туда возили чуть ли не в принудительном порядке. Там очень много церквей. Но это еще можно было бы вытерпеть. А вот этот обязательный провожатый… На кой черт он мне? Я просто не приду на этот семинар. Обойдутся. Извинюсь потом. Напишу, что горло болело.

— Чего ты возмущаешься? — сказала тогда Герда. — Придешь как миленький. И лекцию прочитаешь. И получишь своего гида. Со своим уставным фондом в чужой огород не заходят. Так, кажется, говорится у русских? Делай, как тебе говорят, — и все будет отлично. А будешь выпендриваться — точно попадешь на заметку. Русские помешаны на порядке. Только не вздумай снять там девчонку. Узнаю — убью.

— Возьму мальчика, — заверил Рихард. — Хоть к мальчикам-то ты меня не ревнуешь?

* * *

Шрайнер уже начал думать, что русские будут контролировать каждый его шаг. Странно, что за ним не прислали машину из университета. Может быть, проверяли на вшивость? Появится ли этот Шрайнер, на которого угробили кучу денег, на семинаре?

А если нет — что тогда? Немедленная депортация из России? Снятие гранта и огромный счет на тысячу рублей? Публичная порка на Красной площади? Захоронение живьем в кремлевской стене?

Шрайнер ехал в метро, придумывал для себя карательные меры и веселился. Хихикал, бормотал себе что-то под нос. Шрайнер выглядел как белая ворона. Сразу было видно, что он иностранец. Но люди в вагоне не обращали на него внимания. Они были заняты.

Станции метро изменились меньше всего. Все пышные барельефы сталинской эпохи были сохранены, даже тщательно отреставрированы. А вот вагоны уже ничем не напоминали прежние. Все здесь было современно и суперкомфортно — ряды кресел, приспосабливающихся к форме тела, телевизионные экраны, вмонтированные там и сям. Никто не стоял. Сидячих мест хватало на всех. Газеты никто не читал. Все пассажиры пялились в маленькие безмолвные мониторы. Слушали наушники коммуникаторов. Некоторые беззвучно шевелили губами, повторяя что-то за говорящими головами телеведущих.

Шрайнер поймал себя на мысли о том, что он чувствует себя здесь единственной особью, которую можно назвать одушевленной. Остальные были похожи на искусно изготовленные подделки под людей — то ли роботов, то ли манекенов. Лица, окружавшие его, не выражали никаких чувств. Может быть, в этом было виновато освещение вагона? Тускловатый ряд ламп на потолке, разноцветные блики отражений телеэкранов на безучастных масках лиц.

Что так приковало их внимание? Шрайнер пробежал взглядом по экранам. Обычные передачи «Телероса» — утренние новости, советы по приготовлению разноцветных бутербродов, девчонки в купальниках, прыгающие в ритме аэробики. Показывали все то же, что и всегда. Но может быть, показывали этим людям то же, что и ему, а видели они что-то иное? То, что не мог увидеть иностранец Шрайнер?

Он вышел из метро в подпорченном настроении.

Волнение Шрайнера усиливалось с каждым шагом, пока он поднимался по широким ступеням Московского государственного университета. Господи… Светлейшие головы мира работали сейчас в этих стенах. Передовые теории, сложнейшие технологии… Как его примут здесь? Что он скажет студентам? «Профессор Шрайнер»… Ну и сочетание. Его раскусят сразу же. Определят опытным русским глазом, что никакой он не ученый. Над ним будут смеяться. А может быть, даже заподозрят в шпионаже.

Он остановился. Сердце колотилось совсем уж нещадно. Оперся на тросточку, чтобы не упасть. Полез дрожащими пальцами за таблетками во внутренний карман пиджака. Пот тек по его лицу.

Рихарду Шрайнеру было всего сорок шесть лет. Однако чувствовал он себя полной развалиной. Неправильно сросшаяся нога, проблемы с позвоночником, давление, скачущее, как заяц под прицелом охотника. Разболтанная к черту нервная система. Конечно, можно было списать это на чувствительные удары, которые наносила ему жизнь, не знающая жалости. Оправдаться перед собой за слабость души, за трусливое желание спрятаться от внешних раздражителей, за непреодолимую тягу утопить свои проблемы в алкоголе.

К чему оправдание? Он уже сделал первый шаг. Он приехал в Россию — ту единственную страну, где когда-то чувствовал себя по-настоящему живым. Он вернулся. И все остальные шаги предстояло сделать ему самому. Никто не мог сделать их за него.

Но… Эта Россия была так не похожа на то, по чему он тосковал бессонными ночами последних лет. Он стремился обрести потерянное прошлое, но пока не получил ничего, кроме испуга перед непонятным настоящим.

— Вам плохо?

Мелодичный голосок прозвенел у самого уха. Тонкие пальцы дотронулись до его плеча. Шрайнер вздрогнул, едва не подавился таблеткой, с трудом протолкнул ее в пересохшее горло. Обернулся, теряя равновесие, и удержался все-таки, хотя и расставил позорно нижние конечности, превратившись при помощи тросточки в более или менее устойчивый треножник.

— Нет… Ик! Нет, ничего, не волнуйтесь… Все сейчас пройдет. Это все из-за жары…

В голубых глазах девушки, которая смотрела сейчас на Шрайнера и даже придерживала его слегка за плечо, чтобы он не рухнул наземь, было сочувствие. Искреннее сочувствие, наверное. Боже, как он выглядит сейчас? Наверное, лет на шестьдесят. Седые всклокоченные волосы, мутные глаза, бледное лицо в каплях пота. Профессор Шрайнер прибыл собственной персоной в МГУ. Сейчас он расскажет студентам о преимуществах западного образа жизни.

Девушка была милым созданием. Шрайнер не мог сказать, была ли она действительно красивой, поскольку все девушки моложе тридцати, тем более славянки, давно уже казались ему гениями чудной красоты. Особенно после того, как он женился на Герде — веснушчатой, длинноносой немецкой кобылке, ростом выше его на полголовы. Герда была своеобразным человеком — хрипловатый смех, грубоватые шутки, умеренный цинизм газетного репортера. Шрайнеру нравилось это. Герда понимала его с полуслова, с ней не имело смысла притворяться кем-то другим. Но порой ему хотелось чего-то более мягкого и женственного — такого вот, как эта русская девушка. Хотя… Девушка выглядела странновато — как и вся нынешняя молодежь. Волосы изначально русые, а теперь раскрашенные в непонятные оттенки и выстриженные лесенкой по последней моде. Фиолетовая спираль, нарисованная на лбу. Нос с небольшой горбинкой, бледно-розовые губы без следа помады. Клипсы-наушники, торчащие по три штуки на каждом ухе, как разноцветные пиявки. Да, наверное, она не красавица. И не такая уж она женственная и мягкая…

Она просто чудо — эта девушка. Она замечательная. У нее огромные глаза и пушистые ресницы.