«— В новом веке нам нужно новое понимание того, как человечество будет жить дальше, — продолжал монотонно говорить в телевизоре президент Волков. — Хватит уничтожать друг друга. Хватит уничтожать природу. В природе человека заложена агрессивность. Нужно справиться с ней. Иначе человек очень скоро разрушит все. Сейчас человечеству нужно сплотиться в борьбе с самым страшным своим врагом — тяге к самоуничтожению. И ликвидировать агрессивность!

— И как же сделать это? Изолировать людей, склонных к агрессии? Может быть, убивать их?

— Необходима продуманная, всеобъемлющая система воспитания…

— Но это же утопия!

— Если хотите — считайте Россию утопией. Состоявшейся утопией. Реализованным обществом счастья.

— Это — антиутопия! — К микрофону прорвался экзальтированный человек с бородой радикально черного цвета. — Россия — это тоталитарное общество, прикрывающееся иллюзией благополучия! Почему с каждым годом уменьшается количество людей, выезжающих из России на отдых? Ваши люди не знают ничего о западных странах! Так было когда-то в пятидесятых-шестидесятых годах. Вы изолируетесь от остального мира!

— Не согласен с вами. Зачем русскому человеку ехать на отдых за границу и лишать себя привычного российского комфорта? Напротив — все больше туристов всего мира предпочитает отдыхать в России. Ломается стереотип, что лучший отдых — это жариться на вредном южном солнце. Человек, знаете ли, все больше заботится о своем здоровье. Самые престижные мировые курорты двадцать первого века — это Уральские горы, Байкал и Камчатка. Тайга, тундра, романтичный русский север…

— Почему вы ограничиваете эмиграцию в Россию?! — не унимался бородач. — Очередь людей, желающих получить гражданство России, растянулась уже на шесть лет! Человек имеет право жить в той стране, в которой хочет! Это завоевание западной демократии!

— Мы не хотим сталкиваться с теми проблемами, которые никак не может решить Европа. Западной демократии нравятся миллионы агрессивных эмигрантов, тяготеющих к экстремизму? Мы достаточно разумны, чтобы учиться на чужом опыте. Мы считаем, что человек должен жить в своей родной стране — цивилизованно и спокойно. А мы постараемся ему в этом помочь. Мы заинтересованы в мире на планете.

— Почему вы отказываете в гражданстве людям мусульманской веры?

— Вера не имеет для нас значения. Вы же знаете — человек, делающий запрос для предоставления гражданства, заполняет анкету для определения агрессивности. А наличие определенной агрессивности — это уже издержки воспитания некоторых… э… южных стран. Не думаю, что это имеет отношение именно к религии…»

Рихард щелкнул кнопкой. Достаточно. Вполне вероятно, что президент Волков не врал. Не было ему необходимости врать, если правда, стоящая за его спиной, была такой хорошей.

Только Рихард уже объелся этим сладким тортом. И когда президент снова заговорил о неагрессивности, приличному и вежливому Шрайнеру захотелось надраться в баре и засветить кому-нибудь кулаком в глаз.

Рихард отчаянно желал выпить чего-нибудь крепкого. Водки, или бренди, или на худой конец шнапса. Но, как выяснилось, гостиница «Ярославская» тоже не входила в «алкогольную зону». Черт возьми!!! Где же находится эта проклятая и желанная алкогольная зона? Можно надеяться, что ближе, чем Уральские горы?!

Герр Шрайнер имел маленькую личную традицию: напиваться в стельку в первый день приезда в любую иностранную командировку. Сейчас он был неприлично трезв. И вся инопланетная роскошь России не могла компенсировать ему этого возмутительного недостатка.

Глава 4

РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ. РЕТРОСПЕКТИВА ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ЖИЗНИ

Николай Николаевич Краев находился в полном душевном раздрае. Не лежалось ему на диване, не курилось. И книжки осточертели. И даже любимый «Будвайзер» не лез в глотку, застревал где-то на уровне хрящевого надгортанника.

И однажды, со злостью запулив книгой в стену, в импортные финские обои, Краев, кряхтя, поднялся и поплелся к телефону. Боли в спине замучили его к этому времени совершенно.

— Давила? — сказал он в трубку. — Слушай, у тебя хороший специалист по спине есть? Невропатолог, или мануальщик, или кто там еще, мать их? Дышать уже больше не могу.

— Самый лучший специалист по твоей спине — это я. — В голосе Жукова не читалось ни малейшего удивления. — Приходи, мой сладкий. Я устрою тебе такие тепловые процедуры, что ад покажется ледяной Антарктидой. Ты будешь бегать у меня как владимирский тяжеловоз и тащить на своей якобы больной спине три центнера груза. Полезного груза.

— Для кого полезного?

— Для тебя, милый, для тебя. Тебе нужна хорошая встряска. Рок-н-ролл на всю ночь. Забыл прикол, чувак? Отлежал мозги на своем диване? Спорю на правое яйцо Ричи Блэкмора…

* * *

Николай не забыл ничего. Хотел забыть — да память у него была так устроена, что не хоронила ничего. Ни книжки не помогали, ни даже водка. Тем более не мог забыть он хорошего. А дружба с Илюхой Жуковым — что было в его жизни лучше?

Оба они учились в Верхневолжском университете. Были одногодками, но терпели тяготы и лишения студенческой жизни на разных факультетах. Коля — на истфиле, Илья — на экономическом. Они были разными — молчаливый, худой Николай, упрямый до исступления. И Илюха — тогда еще не такой круглый, но уже начинающий круглеть, живой, подвижный, штопором ввинчивающийся в любую компанию. Жить друг без друга не могли. Ругались, чуть ли не дрались и клялись, что с этим уродом — больше никогда. И встречались снова — уже на следующий день. «Ты как, чувак?» — «А ты как, Давила?» И улыбки — на половину лица. Карабкались вместе из болота обыденности по лестнице в небо. Придумывали себя. Лепили совместными усилиями двух человек сразу — из двух кусков глины.

Был у них один изъян — общий на двоих. Совершенно не вписывались они в комсомольскую жизнь университета. До статуса мелких диссидентов не дотягивали, открыто не бузили, потому что плевать им было на всю эту марленинскую трихомудйю. Не считали они, что стоит портить себе нервы из-за аморфных, сто раз переделанных заветов вечно живой мумии, никогда даже не слышавшей блюза. И все равно слыли неблагонадежными.

Николай-то ладно, еще туда-сюда. Ну прочитал политинформацию на немецком языке — кто знает, что говорил, может, какую антисоветчину? Ну завалил работу по ДНД, стенгазете, физкультуре, сбору денег в Фонд мира и всему, что только ему поручали. Неприятно, конечно. Если бы троечник какой-нибудь был — это вполне объяснимо. Но один из лучших на потоке — и такой откровенно аполитичный? Нехорошо, нехорошо.

Но это было просто «нехорошо» — без всяких оргвыводов. В конце концов, парень из простой семьи, тихий и достаточно незаметный. Почудит и перестанет. Ситуация же с Ильей Жуковым тянула на больше чем просто «нехорошо». Потому что Илья Жуков, сын Крупного Партийного Работника, так себя вести не должен был. Поначалу взвалили на него недюжинную общественную нагрузку, которую он и влачил полтора курса. А потом, очевидно находясь под губительным влиянием друга своего, тихого Коли, вдруг заявил, что с него хватит. Что, если ребяткам из комитета комсомола так нравится, пусть они и выполняют все эти идиотские поручения, от которых никакого толка.

С Ильей Жуковым решили разобраться потихоньку. Чтобы не портить карьеру будущему хорошему человеку. Вызвали его в этот самый комитет комсомола. Сидело там всего человек пять — наиболее либеральных и продвинутых в демократическом плане. И спросили они мальчиша-плохиша строго, почему это не желает он работать на общественное благо?

«А потому что никакое это не общественное благо, — отвечал мальчиш-плохиш. — Это только ваше благо, а я от этого ничего не имею, как и большинство остальных, недостаточно приближенных к вам студентов. Это просто НЕЧЕСТНО».

«Ах ты, проклятый приспешник буржуинов! — воскликнули комсомольцы. — Да как смеешь ты называть нечестным великое социалистическое дело, светлые идеи, проповедниками которых мы являемся?! Да мы тебя в порошок сотрем! Из комсомола выгоним! Из университета!»

«Стирайте! Выгоняйте! — гордо ответил плохиш, он же Давила. — Но только сперва разрешите объяснить вам, почему я считаю ваше дело нечестным. И к сведению вашему, все эти факты при определенных условиях могут стать достоянием широкой комсомольско-молодежной общественности!»

А потом Давила стал загибать пальцы.

«Вы пьете спирт из чайника. Вон из того, — сказал Давила и загнул первый палец. — Так проходит большая часть ваших комсомольских собраний. Позавчера Шурик Пупин так надрался, что облевал, простите, Красное знамя, и отстирать никак не удается, поскольку он закусывал килькой в томате. — Давила загнул второй палец. — Кроме того, мне достоверно известны факты половых сношений на том диване в углу. Могу привести поименный список совершавших половые акты, при желании — с указанием точных дат. — Давила загнул третий палец, хотя мог загнуть бы все пальцы на руках и на ногах — по количеству половых актов. — Две недели назад проведено распределение туристических путевок в Прибалтику. По невероятной случайности, полностью опровергающей теорию некоего Эйнштейна, восемнадцать путевок из двадцати пяти получили члены комитета комсомола и их политически подкованные подружки». Давила пытался согнуть очередной палец, но этого уже не потребовалось.

«Не выдавай нашу великую тайну!» — взмолились комсомольцы.

Информированность всегда была оружием Давиды. Его щитом и мечом. Тот, кто не принимал этого в расчет, рисковал остаться в дураках. В безнадежных дураках.

«Ребятки, — сказал тогда Давила, — вы что, думаете, что я против того, что вы здесь пьете, и трахаетесь, и в Прибалтику на халяву ездите, и анекдоты про Брежнева травите? Я и сам люблю все это делать. Только знаете, что НЕЧЕСТНО? То, что вы делаете вид, что вам это не нравится. И то, что вы запрещаете делать это нам, простым смертным, именем какого-то там кодекса строителей коммунизма. У меня есть деловое предложение. У вас — своя свадьба, у меня — своя. О'кей?»

Илью Жукова больше не трогали. Видные представители университетского комсомола делали вид, что Жукова не существует в природе. Они боялись его.

Таким Илюха Жуков был на младших курсах. И совсем уже другим — к окончанию университета. У него и вправду была своя свадьба. Он рос, последовательно развивая собственные принципы. В свое понятие о честности он вкладывал порядок, целесообразность для общества, желание сделать так, чтобы стало лучше всем, а не только тем, кто обладает быстрейшей реакцией в хапанье кусков. Давила сам умел хапать лучше и талантливее всех. И всегда делился с другими.

Он не был Робин Гудом. Просто ему неинтересно было создавать маленький благополучный микрокосм. Он стремился к большому благополучному макрокосму, в центре которого, конечно, стоял он — благодетель и носитель справедливости.

Делал ли когда-нибудь Давила что-то для себя лично? Краев попытался вспомнить. Нет. Для себя лично — нет. Давила был идеальным орудием общественного порядка и целесообразности. Солдатом порядка. Он анализировал любую ситуацию без труда. Он расставлял все по своим местам. Он никогда не боролся — он работал. Арсенал его средств в достижении цели был безграничным. Он помогал слабым, если видел, что они того заслуживают, но не могут пробиться сами. Он сметал сильных, стоящих на его пути, если считал, что деятельность их вредна обществу и определяется лишь эгоизмом. Он вербовал сторонников, не считаясь с их мнением. Он искажал информацию так, что она звучала правдивее, чем чистейшая правда. И в конечном итоге он добивался своего. Добивался своего для других. В этом и состояла честность для Ильи Георгиевича Жукова.

Понятия «честности», бывшие когда-то общими для Краева и Жукова, разошлись в разные стороны. Краев не любил врать. Не любил делать гадости другим. Давила врал и гадил. И что же в результате? Давила приносил людям пользу — добивался своего не мытьем, так катаньем. Большинство людей обожало Жукова. И его было за что обожать. Краев должен был признаться себе в этом.

Краев не врал — и потому был молчуном, чтобы не произносить лжи. Порою он начинал верить в то, что делает что-то честно и хорошо. Он делал рекламную кампанию людям, в отношении которых вдруг решил, что они честны. И в результате прокладывал путь наверх очередным лгунам. И вот уже многие прежние друзья избегали общения с Краевым, называя его продажной крысой.

Пожалуй, Давила переигрывал Краева по всем статьям. Краева не за что было любить. С женой и то прожил всего три года. Слава Богу, хоть детей не нажили. Платил бы сейчас алименты. А так — ушла, хлопнула дверью. Крикнула: «Катись ты к черту, сухарь, ничтожество! Женись на своем телевизоре!» Слава Богу. Краев никогда не жалел, что эта женщина ушла из его жизни. Она не подходила ему — так же, как и все женщины, остающиеся в его постели более одной ночи. Краев хотел быть один. Так было проще.

Но сейчас Краев загнал себя в угол. Он разочаровался во всем. Он решил не совершать более ничего дурного и в результате погрузился в полную бездеятельность. Он стал настолько одинок, что жизнь его потеряла всякий смысл.

Он не хотел идти к Давиле. Он не хотел работать с Давилой. Но ему нужно было поговорить с Ильей Жуковым. Тем Илюхой, который не мог полностью умереть в Давиле.

«Я только поговорю с ним и уйду, — сказал себе Краев. — И все. Ей-богу, все».

Он стал собираться в путь. Делать это становилось с каждым разом все труднее. Все труднее было открывать дверь и выходить в холодный мир, подставив свою душу сквознякам.

* * *

— Так. Пожаловал. — Давила со всех сторон оглядывал Краева. — Как твоя несчастная спинка поживает? Лечиться будешь?

— Водкой? Нет.

— Это правильно, — одобрительно сказал Жуков. — Водка расслабляет, но она же снижает остроту интеллекта. А нам предстоит мозговой штурм.

— Я не хочу штурма, Илья, — надломленно произнес Краев. — Я не смогу тебе помочь, извини. Мне самому помощь нужна.

— Мы поможем друг другу. Я найду тебе самого лучшего специалиста в медицине. А ты включишься в нашу избирательную кампанию. Выиграют все — и твоя спина, и общество.

— Илья… — Краев болезненно скривился. — Ну разве в спине дело? Душа у меня не на месте. Душа болит! Душу ведь мануальной терапии не подвергнешь.

— Душа? — Жуков задумчиво почесал переносицу. — Найдем тебе психотерапевта.

— Мне ты нужен! Ты! Мой Илюха Жуков! Ты всегда лечил меня лучше всяких психотерапевтов. А теперь ты вдруг занялся переустройством России. Тоже мне спаситель Отечества новый нашелся! Тебе уже не до меня…

— А тебе до меня было? Я ведь звонил тебе — не раз и не два. А ты семь лет носу не показывал. Загордился. Ну как же — звезда московского телевидения. На звонки мои не отвечал. Списал меня из друзей? Полет у меня творческий не тот? Ну кто я такой — администратор верхневолжского пошиба. А я вот следил за тобой издалека — радовался за тебя. Как та твоя передачка-то называлась? «Природа вещей»?

— Да. Из-за нее-то все и началось. Все мои неприятности.

* * *

Передача называлась «Природа вещей». Она выходила на одном из центральных каналов в шесть часов вечера — неплохое время для передачи-дебютанта. Четыре года назад. Была тогда у высшего руководства навязчивая идея — повысить морально-просветительный уровень российского телевидения. Вернуться к вечным ценностям. Как обычно, в ходе перестройки вещательной сетки канала временно пострадали пара мыловаренных сериалов, симпатичная ведущая новостей и несимпатичный злобный политический комментатор, горячо любимый угнетенным пролетариатом. Зато на место, освободившееся после хирургического удаления намертво вросшей «Рабыни Барбары», шеф-редактор с удовольствием поставил милую передачку «Природа вещей», специально изготовленную по такому случаю.

Передача действительно была изготовлена «под идею». И автор ее, средней молодости режиссер Н.Н. Краев, был приглашен к шеф-редактору именно с этой целью. Краев к тому времени работал на телеканале три года, неуклонно прогрессировал в телемастерстве и телекарьере. Будучи сперва на подхвате, скоро отличился способностью сделать из любого дерьма конфетку. Впрочем, эта же особенность преподнесла ему дурную услугу — в основном Краев занимался «вылизыванием» передач более маститых режиссеров.

На этот раз Краев, похоже, дождался своего часа. На канале даже пари заключали, какой будет первая полностью самостоятельная передача Коли. Кто-то говорил, что Коля, конечно, облажается — влезет в эфир, снимет обет молчания и будет тупо трепать языком, насилуя несчастных собеседников. Иные же осведомленно утверждали, что там будет сплошная компьютерная графика — закрученные туннели в кривую сюрреалистическую клеточку, телки в сверкающих купальниках из жидкого металла, калейдоскоп фантастических фиолетовых образов, что задействованы лучшие специалисты и в это дело вбухана половина бюджета телеканала, по особому распоряжению амбициозного шефа, само собой…

Того, что получилось, не ожидал никто. Передача была научно-популярной — место таковой было, на первый взгляд, скорее на канале «Культура». Вел передачу седой благородный господин в плаще — этакий русский Шерлок Холмс. Начал он с постановки некоего вопроса и теперь вел собственное расследование, докапываясь, откуда ведут происхождение шестеренки в настенных часах. Несмотря на явную скучность и несовременность предмета расследования, в течение сорока пяти минут действие развивалось настолько неожиданно и разнообразно, что оторваться от экрана было невозможно. Размахивая полами плаща, ведущий переносился в различные страны и эпохи, показывал пальцем на какие-то предметы, говорил что-то негромким, но хорошо поставленным голосом. В конце передачи случайный телезритель, захлопнув рот, обнаруживал, что первый вопрос благополучно решен, но это не имеет никакого значения, потому что появились еще три нерешенных вопроса, подстегивающие его неудовлетворенное любопытство. Кроме того, имело место совершенно необъяснимое скопление у телеящика остальных членов семьи — от сопливых недорослей до слепоглухонемой прабабушки — гуманоидов, принадлежащих к различным и несовместимым возрастным и социально-экономическим слоям.

Мнение пожизненно объевшихся телекритиков было добродушным и почти единодушным — передача в общем-то «никакая», но канон выдержан и интерес зрителей должен наличествовать. В газетах промелькнули упоминания, диапазон которых простирался от «интеллектуальной жвачки» до «безыскусного оживления заведомо мертворожденного». Н.Н. Краев не отвечал на звонки, заперся в монтажной и изготавливал второй выпуск передачи. Шеф загадочно улыбался и потирал ручки.

Секрет удовлетворенности шефа выявился уже через неделю. Рейтинг второго выпуска превысил рейтинг первого в двадцать раз и сравнялся с передачей «Что? Где? Когда?». Коля хмуро кивал на поздравления. В «Антенне» поместили смазанную цветную фотографию седого ведущего в рубрике «Рекомендуем посмотреть». А в российских учреждениях, как государственных, так и частных, представители различных социальных групп обсуждали новые шесть вопросов, неизвестно каким образом оставшиеся нерешенными. Самым острым и неразрешимым был вопрос: «Почему в швейной иголке есть дырочка?»

В это же время появились признаки интереса к Краеву. Интерес почему-то в основном высказывался циничными хмырями в шершавых пиджаках — специалистами по пиару. Коля никогда не занимался рекламой — не хотел соваться в область производства синтетической субстанции для промывки мозгов. Всех хмырей, которые ловили его за рукав в коридоре и предлагали поместить на плаще ведущего рекламу мастики для паркета или сангигиенических прокладок, Николай посылал к шефу. В результате плащ удалось отстоять в невинной незапятнанности, но в передачу была введена дополнительная рекламная вставка.

Широко известный в московской телевизионной среде М.Ж. выманил Краева на чашечку кофе, пообещав подкинуть творческую идейку. Для Коли это было Удивительно и ново — обычно идейки выцыганивали У него. Откидывая умеренно длинные волосы томным жестом, М.Ж. сказал: «Слушай, Ник, тут у одной фирмешки энджой случился. Они — дилеры по трейду, не очень крупные, но на конечностях стоят. И тут немчура, которая ихний продакшн ляпает, решила на наш рынок двинуть. Промоушн им нужен путный, ну ты понимаешь. В плане массы. Бабки неплохие на это дело кидают. Ты сейчас в топе, Ник. Созерцал я твой релиз. Не поверишь — понравилось. Есть возможность срубить капусту. Приличную капусту. Быстро и без огласки».

«Типа?» — поинтересовался Краев. Его подташнивало — то ли от бессонной недели, то ли от трех чашек непривычно дорогого кофе и, уж безусловно, — от М.Ж.

«Понимаешь, эта немецкая компаха, она — эксклюзивный изобретатель своего товара. В этом весь ключ…»

«Эксклюзивный изобретатель? — Краев недоуменно качнул головой. — Это как понимать?»

«Ну, короче, они изобрели свой товар там, в Германии. Пятьсот лет назад еще. Технология там специальная, ручная сборка, вековые традиции германского качества и прочая бодяга. Но в этом ключ! Они первые товар сделали, понимаешь? Остальные — жалкие подражатели. Значит, делаем так. Твой ведущий задает вопрос. Типа, откуда это ведет происхождение? Демонстрирует товар — родной, немецкий. Расследование. Выясняется — изобретено немцами, основоположник фирмы — такой-то. Фамилия. Вот и все! Никакой открытой рекламы, заметь! И честно, между прочим! Потому что изобретено на самом деле этой фирмой. А дальше — наше дело. Мы начинаем свой промоушн товара — по стандартной схеме. На твою передачу не ссылаемся — все шито-крыто. Но уже и так все знают товар, потому что тебя смотрят все. Двадцать штук гринов — твои! Из них три штуки отдашь мне».

Краева тошнило все сильнее. Нажил, наверное, себе язву желудка со всей этой телепахотой. Пивка разве что? «Будвайзера».

«Что там за товар?» — спросил он, прикрывая рот рукой.

«Ну эти… Ерши. Для чистки унитазов. Эксклюзив. Германское качество. Тебе-то не все ли равно?»

Краева вырвало. Вырвало наконец-то. Он блевал, опустив голову и широко расставив ноги, чтобы не запачкать ботинки. Метал харчи и давился от смеха одновременно. Это было странное чувство — ему еще не приходилось заниматься двумя одновременными действиями в таком экзотическом сочетании.

«Извини, — сказал он, вдоволь проблевавшись и прохохотавшись. Вытер салфеткой рот. Вытер платком слезы. Уборщица молчаливо суетилась, протирая пол, спина ее выражала презрение. — Извини. Слушай, М.Ж., как ты думаешь, пятьсот лет назад унитазы были?»

«Откуда я знаю, что там было — пятьсот лет назад? — М.Ж. раздраженно закуривал сигарету. — Были, конечно. Куда ж они срали-то, эти немцы? Какая разница? Ты согласен или нет — я не понял?»

«Нет».

«Дурак, — бросил М.Ж. — Ты просто дурак, Краев. Такие бабки… Нет, ты подумай…»

«Я — дурак. — Краев снова начал неприлично давиться — то ли от икоты, то ли от смеха. — Я — дурак! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — А ты — идиот, М.Ж.! Ты — полный идиот! К тому же напыщенный и пошлый!»

«Ну и вали отсюда…»

Краев свалил. С огромным удовольствием. Он все чаще получал удовольствие не от общения с людьми, а от необщения с ними.

Реклама туалетных ершей позже появилась в рекламной вставке — в общепринятом порядке. Ролик занимал десять секунд. Унитазные ерши — коротко стриженные, благородные, блондинистые, как и подобает истинным арийцам, восседали там за длинным столом вместе с советом директоров фирмы. «БОЛЬШОЕ ДЕЛО ДОЛЖНО БЫТЬ ЧИСТЫМ. МНОГОВЕКОВОЕ КАЧЕСТВО ОТ ОСНОВАТЕЛЕЙ ФИРМЫ „АРШ“»[2], - гласила надпись, выполненная готическим шрифтом.

Третий выпуск краевской передачи собрал уже полстраны. Двенадцать вопросов, оставшихся после него, цепляли население острыми рыболовными крючками. О передаче заговорили везде — и все разом. На верхах нечленораздельно, в соответствии с остаточными возможностями дикции произнесли, шта, понимаешь, это хорошо, потому шта — несет и, понимаешь, повышает! В «Комсомольской правде» опубликовали статью «Ходим мы по Краеву родному». Писали, что в целом традиционно, и в то же время свежо, и, конечно, есть какой-то необъяснимый секрет. И тут же раздался первый крик души. Академик Запечьев, большой спец по идеологическому вскармливанию народа еще с хрущевских времен, случайно включил телевизор в восемнадцать ноль-ноль и не смог оторваться от кресла до конца передачи — даже тогда, когда этого настоятельно требовала запущенная простата. В результате кресло было безнадежно испорчено. Запечьев выступил с гневнейшей тирадой, в которой утверждал, что современные средства перешли все рамки приличия в использовании непозволительных методов воздействия на неокрепшие российские души и открытое вредительство масс-медиа в виде индуцированного наркотического транса в наибольшей мере проявляется в пресловутой передаче «Природа вещей». «Никакого Николая Краева в природе не существует, — писал он. — Никогда мы не видели такого режиссера, да и вряд ли увидим, ибо ни к чему зомбирующим простодушного обывателя воротилам шоу-бизнеса показывать свое лицо — слишком неприглядное, чтобы соответствовать мещанским псевдоинтеллектуальным притязаниям, насильно вбиваемым в головы одураченных. „Природа вещей“ — это скорее природа вещизма, когда подлинная тяга к знаниям заменяется телевизионным суррогатом, а российская извечная пытливость ума растворяется химическими реактивами, сделанными по американским рецептам».

И тут же облик Н. Краева промелькнул в нескольких выпусках новостей — субтильный силуэт, полуразвернутый в попытке убежать от камер, дешевый свитер, острый носик, колючие, настороженные глаза. Это сработало против автора — ожидалось, что создатель передачи, повышающей тягу к знаниям и защищающей традиционные моральные устои, должен с удовольствием давать интервью и охотно теоретизировать на любую тему. Видный политический диссидент, недавно перебравшийся из-за бугра обратно на историческую родину, выступил по телеканалу, издавна противоборствующему с той компанией, в которой работал Краев. В своей длинной, но эмоциональной речи он повторил идеи академика, заменив иностранные термины древнерусскими словами. В частности, слово «реактивы» звучало у него как «изгноившиеся помои».

Четвертая передача все же вышла в срок. Рейтинг продолжал расти зловеще — как раковая опухоль. В публикациях «Природу вещей» уже открыто называли примером применения технологии массового гипноза. Николай испугался сам. Он тщательно просчитывал конструкцию передачи, но не ожидал такого убойного эффекта. Что-то он сделал не так. Перестарался.

Шеф вызвал Краева в свой кабинет. «Читал?» — с тихой яростью спросил он, выложив перед Краевым газету. «Читал». — «Честно скажи — использовал какие-нибудь технологии?» — «Использовал». — «Современные?» — «Современнее не бывает». — «Сволочь! — заорал шеф. — Да ты хоть понимаешь, что меня теперь с дерьмом съедят?! Почему ты меня не предупредил? Ты же популярку делаешь, а не пиар!» — «Вы же сказали — нужно сделать рейтинговую передачу…» — «Господи… Заставь дурака Богу молиться… Ну чего ты туда навалял? Нейролингвистику? Эффект связки?» — «Нет». — «А чего?» — «Это даже не технология, — сказал Краев. — Там нет традиционных пиаровских штампов. Это все обман — весь этот паблик рилейшн. В моей передаче все наоборот. В противоположность стандартным схемам. Это мои собственные наработки. Я же не думал, что так получится…» — «А надо было думать! — веско заявил шеф, уже смягчаясь душой. — Собственные наработки, говоришь? Ну ладно. Даю тебе неделю для исправления. Рейтинг надо снизить. Раза в два. Добавь туда побольше зауми. Пусть твой ведущий говорит как занудный профессор. Половина аудитории сразу отвалится. Всему вас учить надо…»

В тот же день на заседании шеф сказал, что традиционные принципы пиара морально устарели и перестают работать. И что необходимо подключение новых, нетрадиционных методик в завоевании информационного рынка. «Двадцать первый век на подходе, господа! — произнес он торжественно. — Это будет век прогрессирующей доминанты когнитивной информабельности! И мы должны учесть это. Будем работать…»

И всем сразу стало ясно, что шеф знает что-то такое, чего не знает никто. Что у него есть кое-что в заначке.

Пятый выпуск передачи был старательно испорчен. Ведущий был гримирован небрежно, и сразу стало видно, что никакой он не моложавый герой, а старый актер третьего эшелона в синтетическом парике, шепелявящий из-за плохо вставленных зубов. Говорил он долго и до того непонятно, что сам запутался в терминологии. К концу передачи осталось всего три вопроса, самым сложным из которых был: «Почему бумага плоская?»

Рейтинг превзошел все ожидания. Интерактивный опрос показал, что никто не бросит смотреть передачу, даже если ведущий будет страдать гнездной плешивостью и окончательно растеряет все зубы. Передача завоевала истинно народную любовь.

Шеф снова вызвал Краева. На этот раз он не употреблял ненормативной лексики. Смотрел на режиссера не то что совсем по-отечески, но с хорошо поставленным выражением плохо скрываемой симпатии.

«Николай Николаевич, по-моему, вы созрели, — сказал он душевно. — Смотрел ваш последний выпуск. Это уже, знаете ли, почерк мастера. Большого мастера, не побоюсь этого слова».

Краев понял, что передачу «Природа вещей» он больше делать не будет.

«Ну сами подумайте, что для вас — какая-то ерундовая научно-популярная передачка? — Шеф говорил, говорил, говорил и размахивал сигаретой. Пепел падал на стол. — Это не ваш масштаб. Я тут давно вынашивал… Сами понимаете, где сейчас лежит перспектива… И между прочим, эти технологии уже изжили себя… И не надо быть семи пядей во лбу… Нет, это же форменная подмена предмета… Мы еще покажем всем… Небольшой отдельчик, но дело не в размере… Наиболее подходящая кандидатура… Вы сами не представляете, на что вы способны…»

«Иными словами, вы предлагаете мне заняться рекламой?» — встрял Краев, разорвав бесконечные цепи словосочетаний, коими опутывал его шеф.

«Руководством… — Шеф несколько понизил голос. — Я же говорю — вы будете руководить новым отделом позиционирования. А старый сам отомрет, как только покажет свою неконкурентоспобность…»

«Я хочу делать свою передачу! — упрямо сказал Краев. — Мне нравится ее делать. И она нравится людям. А на все остальное мне наплевать».

«Да что вы заладили? Передача, передача! Другие ее сделают. Если хотите знать, то есть тенденция…»