Корабль спасения. Найти себя в Церкви

Подобные разговоры с вариантами места рождения, причиной уезда и сроком пребывания в новой стране я слышал не раз и не два. И всюду похожие нотки. Там ходит человек в русскую церковь, сажает у дома березки, читает Тютчева и варит картоху в мундирах. Чуть ли не как Штирлиц поет про себя «Ой ты, степь широкая» и плачет. А сюда приезжает и не может здесь пристроиться так, чтобы все зазубринки совпали. И говорит уже с едва уловимым чужим акцентом, и улыбается не по делу часто…

Я сейчас никого не критикую. Просто силюсь в карандаше сделать набросок ситуации. Таких людей – зарубежных русских – множество. Есть потомки эмигрантов, которых из России выгнал XX век-волкодав. Есть жертвы нестроений недавней свежести. Есть и колбасная эмиграция, от тоски и ностальгии прозревающая и превращающаяся на глазах в патриотов. Всё что хочешь есть. И это всё наши люди. На очередном общении Президента с народом кто-то из таких вот людей задавал вопрос о двойном гражданстве. Это очень ценный людской ресурс.

Там, где тротуары моют шампунем, а вожделенное счастье остается всё так же недостижимым, наши люди могут любить Россию больше самих россиян. Больше потому, что не считают ямы на дорогах и не слышат мат на остановке транспорта, а любят Россию по существу, не отвлекаясь на мелочи. Любят музыку, любят родную речь и песню, любят храмы, и святыни, и историю. Отстраненность от объекта любви закаляет чувство и делает его подлинным либо убивает на корню, если чувство недоношенное.

Это, в общем-то, стандартное явление. Как пелось в советской песне про заядлого путешественника: «А едва подойду я к родному порогу – ничего не поделаешь, тянет в дорогу». И чеховский архиерей из одноименного рассказа, когда в Италии служил, умирал от тоски по Родине. А когда на Родине умирал действительно, то видел перед собой высокое южное небо и скучал по нему. То есть понятно, что Родина – не фикция, а аналог кислорода, без которого наступает неминуемое удушье. Но понятно также и то, что людей гонят с места житейские драмы, чужая злоба, собственная глупость, и, пустив заново корни где-то, не так легко во второй половине жизни возвращаться обратно. Что делать?

Как что? Плакать. Там останешься или сюда вернешься, всё равно Рай останется целью, а не добычей. Жизнь после грехопадения тяжела как для трясущегося в троллейбусе, так и для управляющего «Мерседесом». Повзрослеть давно пора и не искать счастья в сущей чепухе. Но Родину любить надо, где бы ни жил. И помогать ей надо. В одном из разговоров на заданную тему с живым собеседником из разряда «ни там – ни сям» мы вот о чем говорили.

Коптишь ты небо Оттавы или Кемерово, всё равно главных дел у тебя четыре: семья, работа, церковный приход и домашнее молитвенное правило. Сокровенный духовный труд, если угодно. Можно менять эти слагаемые местами, но их четыре, и пятого я не вижу. Как, кстати, не вижу и возможности отсутствия хотя бы одного пункта из четырех.

Нужна семья. Без нее – конец, как конец рыбе без воды и монаху без обители. Семья – это свято, семья – это красиво, семья – это то, против чего диавол в либеральной маске ополчился не на шутку. Знает, проклятый, что семья в Раю началась и сама есть от Рая кусочек.

Чтобы семья жила, а не выживала, надо работать. Денег всегда хватать не будет. Таково их свойство. Но работать надо. Христос мог на службу Себе всех ангелов собрать, а Он вместо этого с отрочества до самого выхода на служение плотницким трудом зарабатывал дневную пищу Себе и Маме. Трудиться, я говорю, надо. И точка. И там, где русский человек от труда отбился под давлением исторических кошмаров или собственной лени, там нужно заново себя к труду приучать.

Самое главное в России – это Церковь. «Умом Россию не понять» именно потому, что метафизика российского бытия церковна. Кто в воскресенье на службе «Верую» поет с влажными глазами, тот, сам того не понимая, крепит не только свою веру, но и увеличивает силу русского народа, связанного с Церковью тайно и явно до неразрывности. При этом не важно, где ты «Верую» поешь или акафист Серафиму Саровскому читаешь – в Краснодаре или в Мюнхене. Это вовсе неважные детали.

Далее. Внешнее участие в жизни православного прихода требует внутреннего внимания к своей сокровенной жизни. Требует борьбы со своими слабостями, покаяния, памяти Божией, соединения повседневных дел с молитвой и проч.

Вот вам четыре вещи, которые, как ни тасуй, будут подобны четырем стенам одинакового размера. Работа, семья, приход, личный малый подвиг. Из этих стен можно построить комнату, о которой сказано: «Вниди в клеть твою и, затворив двери твои, молись так: Отче наш…» и прочее. Незримую келью, я говорю, надо построить из поименованных четырех стен и вести в этой келье умную жизнь в независимости от места пребывания. Ну, а кто и где умирать будет, кому куда еще ехать придется, это Божия святая воля, нам пока неизвестная.

Так я думаю о тысячах русских патриотов, имеющих паспорта без герба с двуглавым орлом. Я думаю, что мы и они не зря и не случайно живем в разных местах. Главное, чтобы мы и они сердечно в молитве составляли одно евхаристическое и патриотическое единство, постигаемое в Духе и не заметное обычному взгляду. Об этом мощном явлении в зарубежных храмах хорошо говорится: «О богохранимой стране Российской и о русских людях во Отечестве и в рассеянии сущих Господу помолимся».

13 мая 2015 г.

Люди любят смеяться

Люди любят смеяться. Истинно ли им так весело, как громко они смеются, или за гоготом скрывают люди страх и отчаяние, трудно сказать. Сами гогочущие точно об этом не скажут. Либо себя не поймут, либо тайну не раскроют. Они просто скажут, что им весело, и солгут, не моргнув глазом. Самим себе солгут. Вот мы, начав разговор о смехе, приплели гусей к смеющимся людям, ибо говорим, что те «гогочут». Сейчас приплетем еще и коней, потому что скажем о шумно смеющихся, что те не только гогочут, но и «ржут». Гусь глуп, а конь похотлив. Ржущий и гогочущий человек тоже похотлив и глуп. Иначе бы не смеялся, или смеялся бы меньше и тише. Это не о ком-то далеком и чужом слова. Это о себе самом слова, потому что есть и во мне любовь к смеху. Любовь, за которой скрывают свои черные лица печаль и отчаяние.

Во времена уныния и бессмыслицы смех особенно громок. Пир во время чумы, пир Валтасара, Нероновы оргии, это все ведь – накануне смерти. Накануне гибели без покаяния. Такой смех надрывен. Он – звуковой фон, саундтрек для того самого пира во время чумы. И все пересмешники и хохотунчики, служители индустрии хохота – часто не более чем слуги безумия, воцарившегося в массовом сознании. Вот, представляю себе, как много поводов для смеха предоставил во дни оны грешным современникам Ной.

– Вы слышали? Этот безумец строит уже который год какой-то огромный ящик, и говорит, что будет потоп. Бу-га-га.

– Да, слышал. Он туда собрался животных собрать и уверен, что Бог это ему повелел. Ха-ха-ха.

– Да. Этот ящик он называет ковчегом и хочет плавать на нем, когда мы будем тонуть. Хи-хи-хи.

– Мы? Тонуть? Здесь и дожди-то редки. Я надорвал себе живот от смеха, когда обсуждал вчера с друзьями эту глупость. Рядом ни реки, ни моря. Одни горы. И он уже угробил на свое глупое строительство несколько десятилетий. Можно ли так бездарно распорядиться отпущенными годами жизни? Ха-ха-ха.

– Оставьте в покое этого больного человека. Пусть строит свой огромный ящик и пусть лезет в него, когда начнется потоп, который никогда не начнется. Займемся лучше чем-то более приятным.

И они уходили, не пряча улыбок, на более «приятные» дела, за которые однажды-таки пролился необычный дождь, и размокли горы, и всякая плоть была покрыта водою. А Ной был зрелищем. Он был посмешищем, причем таким посмешищем, которое и многолетнее, и бесплатное. Над Ноем только слепой не смеялся, да и тот, вероятно, подхихикивал, слыша людскую молву.

Говорят, легко смеяться над боксером, но не так легко уворачиваться от его ответных усмешек. И над святыми смеяться легко, пока не пришло время исполнения сказанного. Над блаженными чудаками одно удовольствие всласть поржать, пока в дверь не постучали. Можно даже пресс подкачать, хохоча над затеями святого человека. Многие москвичи подняли тонус, наблюдая за блаженным Василием и его выходками. Мол, зачем ему это, и что за глупость – заниматься подобными делами? Но эти вопросы праздны. Праздны и пусты. Время все расставит по полкам.

Вот и Лот, когда говорил с зятьями своими, то есть с теми мужчинами, которые согласны были взять в жены его дочерей, то сказал им: «Встаньте, выйдите из сего места, ибо Господь истребит сей город» (Быт. 19:14). Реакция названных зятьев на слова несостоявшегося тестя была такая же, как реакция людей эпохи Comedy Club-a, хотя телевизоров, как вы понимаете, не было. «Зятьям показалось, что он (Лот) шутит» (там же). Шутит человек. Чего не ясно? Старый, глупый. Так бывает. Что и пошутить нельзя?

И все, что при Ное, что в Содоме так привыкли к шуткам, что без хлеба легче, чем без них. Все под небом – для смеха повод. Смерть – шутка. Зачатие – шутка. Рождение – тоже шутка. Нож в ребро, пуля в грудь, автомобиль в стену – все шутка. Муж раньше времени из командировки вернулся. Еврей, русский и поляк в одном купе едут. Грешник со святым Петром у ворот Рая беседу ведут. Чем не темы? Все перемелем в шуточной мясорубке.

А чё? Нельзя что ли? Где написано, что нельзя? И вопрос не в том, чтобы смех запретить, как сделает вывод некто глупый. Смех незапрещаем, ибо корни его в естестве человеческом. Смех до Страшного Суда останется. Но суть в том, что есть «время плакать и время смеяться» (Еккл. 3:4), и «время плакать» поставлено перед «временем смеяться», то есть оно по смыслу первое.

Нужно научиться вовремя плакать и вовремя смеяться. Нужно еще научиться не плакать тогда, когда подобает веселиться, и не смеяться тогда, когда в пору плакать. То есть подобает учиться различать времена. В этих вещах опасно ошибаться. И когда грешники веселятся – святым не до смеха. А когда святые будут радоваться и веселиться, ибо мзда их многа на небесах, тогда грешникам придет время рвать волосы на голове и метать пыль в воздух. Проверьте себя по этому камертону.

Ну, и главное. Если кто-то (может и сам Лот) скажет вам: «Уходи отсюда, ибо Господь обрек это место на проклятие», Боже вас сохрани счесть эти слова за шутку.

12 мая 2015 г.

Радиация мысли

Внутри черепной коробки каждого отдельного человека кипят мысли. Тайное это варево просто так не обнаружишь. Его можно проявить, в случае, если делишься мыслями при разговоре или на письме. Только таким образом то, что кипит в голове, разливается по тарелкам и остывает на воздухе. Но только ли таким образом? С недавних пор меня это тревожит: только ли таким образом?

А вдруг мысли, даже не будучи высказанными или написанными, по образу и подобию радиации излучаются наружу? Точно так, как излучается что-то невидимое и опасное и з– под неплотных стен ядерных могильников. То самое опасное, которое заставляет жужжать дозиметр и нервничать дозиметриста. То, что заставляет щитовидку разрастаться, а детей награждает уже при рождении всякими патологиями.

Сегодня я втиснулся в вагон метро и мой дозиметр тревожно зажужжал. Масса людей вокруг, и все о чем-то думают. Листают пальцами экраны, переворачивают страницы книг и газет, прислушиваются к тому, что наушники произносят у них в самой середине мозга. Ту-тух, ту-тух. (Это поезд под землей покачивается и мчится) Или просто едут, ничего не слушая и не читая, стоя или сидя, покачиваясь в такт поезду, часто – закрыв глаза. Ту-тух, ту-тух. Ту-тух, ту-тух. Но варево-то и в них кипит. И в их черепных коробках что-то смешивается и пузырится, остывает и кристаллизуется, потом опять закипает.

Мне кажется, что все мысли наши, спрятанные так глубоко и глазу совсем не видимые, на самом деле далеко не автономны. Они – личное дело каждого, потому что каждый думает, о чем хочет. Это с одной стороны. Это аксиома. Но с другой стороны я почти уверен, что мысли просачиваются сквозь кости черепа, минуют прически, преодолевают ткань разнообразных шапочек или тонкие корки лака для волос, и… Начинают летать вокруг, пахнуть, звенеть, стучаться о препятствия, как шар – о борт бильярдного стола. Да что там стены. Они начинают пытаться проникать в соседние черепные коробки, не спрашивая разрешения ни у того, к кому проникают, ни у того, из чьей головы вылетели.

– Эй, ты! О чем ты думаешь?

– Тебе какое дело?

– Вопрос резонный, но простите. Вы думаете что-то очень вонючее, я бы даже сказал – вонючее до неприличия, и я эту вонь чувствую. Не могли бы вы думать о чем-то хорошем. Кстати, простите, что начал разговор с «ты», а не «вы».

Такой диалог странно представить, и было бы еще более странно его услышать. Но я верю, верю, что из наших черепушек при плотно закрытом рте просачивается, убегает и проникает в чужие головы концентрат того, чем занят наш собственный ум. Иногда мысль брызжет еще из глаз, и тоже при закрытом рте. И даже не «иногда». Мысль из глаз брызжет, я бы сказал, постоянно, а если и не брызжет, то сочится, выползает или невзначай вываливается. Ну, как связка ключей из кармана. И если бы у нас-таки был соответствующий дозиметр, то он бы жужжал постоянно, особенно в метро или троллейбусе. Особенно на стадионе или в очереди у билетной кассы.

Мой вот дозиметр жужжит сегодня в метро, и жужжит тревожно. Видно мысли у людей – не ахти! А ведь были же (я точно помню один или два раза), когда в метро было ехать так весело, пусть даже и среди тесноты. Было приятно смотреть на лица, неповторимые, обычные, особенные. Видно думали они тогда о чем-то тихом, или ни о чем. А сегодня… Страшно представить, что бы это было, если бы внутренний слух мой был способен слышать то, что проговаривается в душах попутчиков. Так бывает у людей, которым Бог дает страшный дар знания чужих душ. Я об этом читал. Тогда внутренний диалог любого человека с самим собой, обычно тайный и никому не ведомый, звучит в душе прозорливца. А ведь это еще тот диалог! И надо, зная эту мелкую и стыдную подноготную человека, любить его и помогать ему. Воистину, Господи, если Ты захочешь кого-то наказать, Ты можешь сделать его прозорливым.

Последите за собственными мыслями в течении дня. Весь день не получится, но хоть пару часов, хоть час. Час не получится – полчаса попробуйте. Я пробовал. Какой мусорник! Живущий на Небе, не смейся надо мной! Какой чердак хлама! Создавший меня, пощади меня! Какое Ирландское рагу, для которого Монморанси принес дохлую крысу! Да это же просто карманы Тома Сойера, в которых был и огрызок яблока, и перламутровый шарик, и перышко! И весь этот невидимый хлам, разжижаясь, сочится из меня к вам, а ваш – такой же – летит ко мне.

Вот почему мы устаем, даже когда не работаем. А вы думали, почему? Устаем, даже когда только-только проснулись. Поэты знают об этом. Поэты работают со словом, ловят мысли, устают от мыслей, перебирают мысли, как горох или гречку. Они поднимают мысли, как гири. Они вываривают в своем мозгу деликатесы для бумажных и уже теперь – электронных изданий. Поэтому они знают кое– что. Ходасевич был поэтом – Ходасевич знал об этом. Блок, тот тоже был поэтом – значит, тоже знал об этом. В общем, все, кто был поэтом – хоть чуть-чуть, но знал об этом.

Блок все время что-то предчувствовал, предвидел, напевал, нашептывал. Я сейчас ничего из него не вспомню. Вот зато из Ходасевича. Об этом:

Встаю расслабленный с постели.

Не с Богом бился я в ночи

Но тайно сквозь меня летели

Колючих радио лучи.

(Тут можно пару строф пропустить. Без них тоже все понятно. Там про голос Мельбурна, про шум океана, про галдеж на мировой бирже…)

Хожу – и в ужасе внимаю

Шум, невнимаемый никем.

Руками уши зажимаю –

Все тот же звук! А между тем…

О, если бы вы знали сами

Европы темные сыны

Какими вы еще лучами

Неощутимо пронзены!

Мы пронзены. Мы пронзены неощутимо болтовней чужой и своей, радиацией, радиоволнами, звуками вездесущей попсы и бесовскими прилогами. И еще мы обмахнуты Ангельскими крылами. Потому и живы до сих пор, что обмахнуты. Как хорошо, что всего этого не видно. Все это вместе было бы непереносимое простым человеком зрелище.

Но нужно хорошо думать. Этим мы помогаем жить человеку, находящемуся рядом. Воду грязную пить нельзя, а мысли грязные разве думать можно? Фрукты немытые есть нельзя, а мысли немытые разве думать можно? Экологические проблемы решать надо, а экологией мысли заниматься разве не надо? Я хочу войти в метро, и сесть возле тебя, и включить дозиметр. Я его включил, а он молчит. Значит у тебя нет ни одной заразной мысли. Потом ты включил свой дозиметр – и у тебя молчит. Значит и у меня в голове чисто. А что может быть тогда грязно, если у людей в мыслях чисто? Тогда можно с пола есть и из крана пить.

Ты и я сидим рядком. Ты и я включили дозиметры. Они молчат. Мы поглядели друг на друга и улыбнулись понимающей улыбкой.

29 апреля 2015 г.

Гроздья, а не гвозди

Из виноградной лозы не делают ни балки для перекрытий, ни гвоздя, «чтобы вешать на нем какую-либо вещь» (Иез. 15:3) В этом, говорит Бог через Иезекииля, преимущество виноградной лозы над деревьями. Яблоня и вишня тоже приносят плоды, но древесина их известна и плотнику в хозяйстве. Так дело обстоит со всеми деревьями, кроме виноградной лозы. Ее даже на спички невозможно использовать. И эта избранность сколь почтенна, столь и опасна. Опасна потому, что в случае отсутствия плодоношения ни на что больше не сгодится лоза. С паршивой овцы – хоть шерсти клок, а у лозы этот «клок» отсутствует. Из бесплодной груши или вишни тоже что-то умудрится сделать хозяин. А вот с виноградной лозой не так. Как соль, утратившая силу, бесплодная лоза абсолютно бесполезна. Соль высыпают, а лозу обрекают сожжению. Сказанное важно не столько с точки зрения разумного ведения хозяйства, сколько с точки зрения исторических судеб народов.

Об одном народе прямо сказано, что он – «виноградник Господа Саваофа» (Ис. 5:7) Это Израиль. Но с тех пор как порвалась сверху донизу завеса в храме, и с тех пор как Христос «рассеянных чад Божиих собрал воедино» (Ин. 11:52) отношения Бога с Израилем многократно повторились на самых разных народах, уверовавших в Сына Божия. Церковь – Новый Израиль. Это – миллионократно подтвержденный исторический факт. Теперь виноградником Господа Саваофа можно называть разные народы: греков, сербов, грузин, ирландцев. А значит – и ожидать от них надо плодов, и опасаться всего того, что было с Израилем, когда вместо плодов вырастали волчцы и терния.

Русская Церковь и народы ее составляющие – тоже виноградник Божий? Без сомнения. Вся история Руси, драматичная, таинственная и нелинейная, говорит о том. Но в каком состоянии это любимое насаждение Господа Саваофа? В псалме 79-м говорится, что в иные времена «горы покрываются тенью лозы и ветви ее, как кедры Божия» (Пс. 79:11) Это времена торжества веры и благочестия. Но бывает и так, что «лесной вепрь подрывает ее, полевой зверь объедает ее» (Там же) Из этого же псалма, кстати, взяты слова архиерейского богослужения, когда посреди Трисвятого пения архиерей с амвона благословляет людей, говоря: «Боже сил! Обратись же, призри с неба и воззри, и посети виноград сей; охрани то, что насадила десница Твоя» (Там же) Вот он тогда перед нами – виноградник Господа Саваофа, либо радующий Хозяина плодами, либо печалящий Его запустением.

Если мы виноград, насажденный десницей Вышнего, то и от нас Бог ожидает плодов. И из нас не сделаешь ничего, кроме того, на что мы предназначены. Здесь сокрыта мудрость. Мудрость в том, чтобы понять – на что Бог зовет тебя. Если поймешь это, не будешь тратить даром время и силы на достижение ложных целей. Не будешь выдавливать и вытягивать из себя тот плод, которого и не ждут от тебя, который ты и принести не можешь толком. Не поймешь – всю жизнь прообезьянничаешь, подражая тем, на кого тебе запрещено быть похожим. Так подражали евреи то египтянам, то вавилонянам, то еще кому, и находили Божественные наказания. Царя хотели при Самуиле, роскоши хотели. И если справедливо то, что Новый Израиль должен всматриваться в историю Израиля Ветхого для понимания исторических законов, то и нам нужно понять кто и мы и для чего мы, чтобы не жить чужой жизнью.

Из этих размышлений, думаю, рождена молитва Николая Сербского о русском народе. «Всемогущий Боже, Ты сотворил небо и землю – умилосердись над русским народом и дай ему познать, на что Ты его сотворил». Действительно, на что? Такое огромное пространство, такое богатство недр и человеческих душ! На что? Вот немцы скрупулезны, итальянцы веселы, японцы сосредоточены. У одних точное машиностроение, у других изящные искусства, у третьих фантастическая робототехника. Мы тоже хотим. И перечень того, чего хотим, может быть длинным и плотным. Но дай нам понять, Боже, на что Ты нас сотворил. Если мы – одно из колен Нового Израиля, то ответ ясен. Для Богопознания.

Как зверь, лишенный свободы, чахнет в клетке, так тоскует и умирает, уменьшается в числе и хиреет на глазах народ, не занятый тем, к чему призван. Вот одни пьют, другие развратничают, третьи воруют. Четвертые упражняются во всем сразу. Но ведь не от того, что души в людях волчьи или змеиные, а оттого, что не было Богопознания. Оттого, что сладость слов Божиих неизвестна человеку. Оттого он и ищет ложную сладость, ищет опереться на сгнившее дерево. Тысячи зол в мире от бессмыслицы. И именно бессмыслицу вон изгоняет Богопознание, ставя все на свои места.

Сесть за книги и поусердствовать в молитве самое время. Это для Богопознания необходимо. Точнее – сесть за Книгу и за сопутствующие ей толкования и комментарии. И поусердствовать в молитве, особенно – храмовой. А чтобы дело это не превратилось у каждого в самодеятельность, хорошо бы, чтобы прежде всего духовенство наше, и так грамотное и набожное, еще более поусердствовало в молитве и село за книги. Об этом далее у Николая Сербского: «Душе Святый, Утешителю! Ты в пятидесятый день сошел на апостолов – приди и вселись в нас! Согрей святою ревностью сердца духовных пастырей наших и всего народа, дабы свет Божественного учения разлился по Земле Русской, а с ним низошли на нее вся блага земная и Небесная! Аминь».

«Свет Божественного учения, разливающийся по Земле Русской». Это звучит как мечта, но вполне может и должно быть составной частью национальной идеи, а со временем – очевидным фактом. Это будет то самое цветение лозы, а затем плодоношение, без которого лоза гибнет даром, ни на что более не способная. И Закон к тому же оговаривает запрет на вкушение первых плодов, в чем есть иносказание. Нужно дождаться плодов четвертого урожая, и только тогда посвящать их Богу и вкушать. Из сказанного видно, что труд над живым виноградником – людьми Божиими – долог и не прост. Однако окапывать и обрезать лозу надо, беречь ее от лесного вепря и полевого зверя надо. Расцветет народ, и вкус жизни заново ощутит именно через Богопознание и принесение Богу долгожданных плодов.

Если жизнь не веселит хорошими примерами, то это, быть может, всего лишь напоминание о том, что работы много и трудиться нужно сегодня. Это не признание бессилия, а стимул. Поверьте, то, что мы видим вокруг, это не лесные чащи и не дикий кустарник. Это настоящий виноградник, только отвыкший приносить плоды и унывающий по причине бесполезности. Это виноградник, скучающий по заботливым рукам добрых виноградарей, о которых стоит молиться: «Господи, изведи делателей на жатву. Господи, приведи виноградарей в виноградник, который насадила десница Твоя».

9 апреля 2015 г.

Иуда

В Гефсиманском саду Христос назвал его другом.

На иконах Страшного суда его часто изображают в виде ребенка на коленях у диавола в нижнем правом углу. Любимое дитя Сатаны, за предательский поцелуй принимающее огненные лобзания.

Он носил ящик для денежных пожертвований и, значит, был кем-то вроде бухгалтера в маленькой апостольской общине.

Мы ни разу не можем причаститься, чтобы не вспомнить о нем. «Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда…»

Что мы знаем о нем? Что был он иудей среди остальных учеников-галилеян. А значит, был образованнее и, возможно, заносчивее. Что был близок ко Христу и был любим. Предавать могут только близкие, свои. В сердце бьет тот, кто к сердцу допущен. Чужой может быть врагом, но предателем быть не может.

Его нутро – сребролюбие. Его имя – «вор». Так говорит Иоанн Богослов. А его слова не подлежат сомнению. Больше ничего не стоит выдумывать.

Разочаровался ли он в Мессии и поэтому предал?

Хотел ли, наоборот, ускорить события и приблизить спасительную развязку? Не будем мечтать. Дело в том, что сребролюбием и развратом наполнен мир. Кающиеся мытари и блудницы – первая шеренга уверовавших во Христа. Но сребролюбие, не желающее каяться, изобретает Иуде оправдания, чтобы в нем и самому оправдаться.

«Часть Иуды есть в тебе и во мне», – говорит святой Иустин (Попович). Зародыш Иуды может носить в себе всякое человеческое сердце. Вот он говорит: «К чему эта трата мира? Его бы можно было продать и раздать деньги нищим». Но не любовь к нищим движет иудиным языком, а жалость к погибшей благовонной масти. А разве не так же поступаем и мы?

К чему золотить купола или украшать дорогими иконами храмы? Лучше бы отдать эти деньги нищим.

Почему у него (нее/них) такая дорогая машина? Лучше бы помочь сиротам или старикам. Вам знакомы эти голоса? Ой, не любовь к скромности и не человеколюбие движет нашими языками при этих речах. Это зародыш Иуды из глубины сердца. Еще не родившись, учится разговаривать.

Поистине скупость, зависть и мрачная злоба отличают в людях тех, кто не чужд иудиного духа. Поэтому и причаститься мы не можем иначе, как сказав: «Ни лобзания Ти дам, яко Иуда…»

Он – образец недоконченного покаяния. Деньги отдал, бросив под ноги первосвященникам. Вину свою признал: предал, – говорит, – кровь неповинную. Но, значит, мало признать открыто вину и бросить деньги, заработанные с грехом пополам. Нужно еще потерпеть тоску и отчаяние и ждать, когда утешит душу Иисус Христос.

Ведь Он утешил бы душу Иуды, дождись тот Воскресения. Подобное было и с Петром. Трехкратное отречение от Господа не далеко ушло от предательства, в котором признались публично. Однако Петр – победитель отчаяния, а Иуда – жертва.

Говорить о нем много не надо. Но и молчать о нем нельзя.

Главное – не быть на него похожим.

7 апреля 2015 г.

Невежество и безразличие

За умение читать нужно благословлять Бога. «Благословен Ты, Владыко, устроивший жизнь мою так, что книги могут говорить со мной, а я – с книгами».

Каждый волен пользоваться этим навыком, как хочет. Но просвещенный верой человек должен понимать, что не для чтения одних лишь афиш и кулинарных рецептов дано человеку складывать буквы в слова. Человек может и должен (речь о просвещенных верой) читать Писание.

Странно, но массовая неграмотность была до конца побеждена советской властью. Той самой властью, которая отобрала у верующих людей Библию. Но сам факт того, что неграмотность исчезла на просторах самой большой по территории страны мира, есть признание: перед нами цивилизационный подвиг. Кстати, далеко не единственный, если речь о недавнем прошлом. И вот отнятие Библии осталось уже в исторической ретроспективе, а умение читать пребывает и ныне с нами. «Благословен Ты, Владыко, умеющий зло направлять к благим целям».

Есть довольно хорошо известная социологическая глобальная картинка, в которой планета людей представлена в виде деревни из 100 жителей. Там много любопытного, но нас не всё сейчас интересует. Интересует то, что, согласно подсчетам, 70 человек из 100 жителей этой умозрительной деревни не умеют читать. Близко к этим цифрам расположена информация о 50 голодающих и 80 лишенных всяких санитарных удобств.

Очевидно, неграмотность близко примыкает к голоду и антисанитарии, будучи как-то внутренне с ними связана. Голодный – значит, не читаешь. Не читаешь – значит, голодный. А раз голодный и не читаешь, то и не моешься, поскольку негде. Теперь стоит оглянуться вокруг. Увидев хлебницу, полную хлеба, и кухонный кран, из которого вода потечет, как только его откроешь, стоит сказать: «Благословен Ты, Владыко, дающий мне пищу до сытости и удобствами оградивший меня».

Но мы вернемся к умению читать. Умение есть лишь инструмент. Он не решает вопрос, что и зачем читать. Цель умения лежит всегда за пределами самого умения. Целеполагание есть акт свободный, и никого нельзя заставить духовно трудиться, можно лишь напомнить или подсказать: «Умеющий читать христианин должен изучать Писание». В противном случае нам угрожает враг пострашнее внешнего агрессора – невежество. Невежество тем более страшное, что к нему можно будет добавить слово «добровольное». По сути, фактом всеобщей грамотности Бог отнял у нас последнее оправдание в том, что мы не усердны к слышанию, чтению, запоминанию слова Божия и проникновению в его смыслы.

Благочестие наших предков питалось литургическим строем церковной жизни, домашним воспитанием, добрым примером братьев и сестер по вере и учительными трудами духовенства. Обрыв любого из звеньев мог иметь катастрофические последствия. Например, домашнее воспитание у кого-то было ужасным. Мало ли что может быть! Отец пьет и бьет, мать плачет, старшие братья обижают. Вот уже и затруднительно ждать благочестия на выходе. А если примеров хороших мало (их вечно мало), а плохих – хоть отбавляй? Так было с деревенскими парнями и девками, очутившимися в городе на заработках. Ускоренное практическое обучение всем видам грехов и пороков, особенно пьянства и разврата, было уделом многих. Вчерашняя деревенская, а потом фабричная молодежь была до революции самой проблемной зоной пастырского попечения.

А теперь представим, что и в храме человека не очень-то обучали. Ну, не был священник особо учен и усерден в трудах с паствой. И в совокупности получится, что крещеный человек, привитый к благородной маслине через Таинства, растет по жизни лопух лопухом. Толком не научен и не воспитан да еще без хороших примеров при обилии противоположного. Тут бы ему и дать в руки Писание, чтобы он оттуда почерпнул утешение, ободрение, силу и радость. Чтобы он через Писание восполнил пробелы воспитания и образования, и храм полюбил, и в грехах покаялся. Очень многие из предков наших в истекшие века были этого лишены. Зато мы не лишены, и насколько легче грамотному жить, настолько больше и строже будет с него спрос. Мог ведь пить от источника жизни и разума. Почему не пил? Мог ведь вымыться под струями благодатными. Почему не вымылся?

Невежество при умении читать и доступности Писания, при открытых храмах и при факте принадлежности к Телу Церкви не извинительно. Конечно, не всякий позван в учителя, да и способности к учению у людей не одинаковы. Но насущность духовной жажды и самостоятельный труд совершенно необходимы. Тут вся цивилизация с полным арсеналом подручных средств к нашим услугам. Ведь никто не запрещает слушать послания апостола Павла через наушники при помощи телефона по дороге на работу или учебу. И в машине слушать не шансон, а аудио-версию Библии тоже никто не запрещает и не мешает. Так что мы вполне обезоружены по части отговорок.

Но есть какое-то злодейское безразличие к служению Богу. Есть некий тайный холод, который сковывает движения души. Этот холод, этот лед нужно растапливать. Цель того достойна. Ведь изучение Писания чудесным образом плодотворит из себя исполнение всех заповедей. Поистине, не ищи целомудрия, верности, скромности, воздержания, примирения и прочих плодов Духа там, где Писание подвергнуто долгому и основательному забвению. Там по инерции некоторое время еще будет жить, уменьшаясь, добродетель. А затем исчезнет вовсе. Там же, где Писание заговорит с человеком и человек начнет вслушиваться в голос Писания, со временем самым чудесным, но и самым неизбежным образом пробьются ростки забытых добродетелей. Причинно– следственная связь в этом случае неумолима и действует в одном направлении – от Писания к обновлению жизни.

Пусть поборники «святой простоты» спорят о возможности некоей «глупой святости». Пусть спорят. Но само понятие «святой простоты» взято из Писания, а не с потолка. В истории же бывало так, что добродетельные невежды становились честными и ревностными исповедниками самых злых учений. Жар сердца был у них, и искренность была, и жертвенность, только не было правой веры на твердом основании. А значит, искали они основательной теории под свою беспокойную совесть и находили ее вне Писания. В этих словах – вся трагедия двух столетий российской истории.

У Н. Лескова есть жуткий рассказ о книгоноше, раздававшем Библии. Дело было во Франции конца XIX века. У ворот завода книгоноша даром раздавал Писание рабочим, выходившим на обеденный перерыв. Один из рабочих со смехом взял книгу, сказав, что, мол, после обеда он ею воспользуется для туалетных нужд. Автор, от лица которого история написана, спросил у книгоноши, не боится ли он раздавать святые книги в руки откровенных кощунников и безбожников. Ведь, не ровен час, действительно раскурят Библию на самокрутки или порвут на листы и снесут в подлое место. А тот отвечал: «Я не боюсь ничего. Я и сам прочел первые слова Писания, сидя в отхожем месте. Перед моим лицом на гвозде были листы из Евангелия. Я прочел написанное, и там – в уборной – были мои первые слезы и первое покаяние».

Так жутко и так чудесно Бог находит Себе путь к сердцам человеческим. И если такова сила слов Господних, то неужели грамотному и крещеному человеку ждать особых и страшных ситуаций для вразумления? Не лучше ли брать Писание в руки без всякой внешней беды? Брать Писание в руки и читать его потихоньку день за днем, выписывая то, что понравилось, и то, что непонятно. Запоминать по кусочкам святые тексты и размышлять о них на протяжении суетных дней своих. Раскусывать слово за словом и букву за буквой, опытно постигая, насколько благ Господь и насколько сладко слово Его. Ведь не обманывает Давид, говоря, что оно слаще сотового меда. Ей, глаголю вам, лучше так делать, чем ждать неминуемых бед и запоздало вопить о прощении.

Невежество – грех. Добровольное невежество – грех сугубый, если не более. И цепи безразличия, цепи самоуверенности, цепи холодного презрения к знанию нужно рвать. Вот тогда будущее является под знаком радостной надежды. И ведь нет препятствий для роста. Есть только лень души и сон разума, плодящий чудовищ. И нужно, начиная с сегодняшнего дня, благословить Бога на всякое время и на всякий час; и взять в руки Писание; и уже не выпускать его, как не выпускает кормчий руль, воин – оружие и мать – грудного младенца

6 апреля 2015 г.