Наречённая ветра

— Ларишаль — южный ветер — хозяйка Найенны.

— Значит, она хочет жертв?

— Конечно, хочет, Эви. Кто же не хочет могущества? Уверен, Ларишаль не одна такая. Скоро и остальные устроят в своих землях то же самое.

— Это ужасно! — Эвинол закрыла лицо руками, но тут же отняла их, пристально вглядываясь в лицо ветра. — Но ты, Инослейв? Ты же не гоняешься за могуществом?

— Я — нет. Но я обрел кое-что более ценное, Эви, — ветер улыбнулся, с нежностью глядя на нее. Глаза его в темноте казались озерами расплавленного серебра или отсветами звездного света. — Может, я и хотел бы заполучить хотя бы часть былых возможностей, но уж точно не ценой твоей ненависти. Вряд ли ты одобришь, начни я использовать людей как источники жизненной силы.

— Уж конечно, не одобрю! — подтвердила она.

— Поэтому я и ограничился одной жертвой — тобой. Зато аппетит остальных вряд ли будет столь же умеренным.

— Но я не понимаю, — Эвинол пыталась ухватить ускользающую мысль. — Почему в Найенне много жертв? Неудивительно, что эта твоя Лишарель хочет побольше, но где же найеннцы добыли для нее столько царственных дев?

— Ларишаль, — поправил ветер. — А зачем ей ограничиваться девами? В мужчинах ничуть не меньше жизненных сил. А уж сословная принадлежность и вовсе не имеет значения.

— Но как же? Ведь в той книге было четко написано, что жертвой должна быть…

— Прекрасная невинная царственная дева, — закончил за нее Инослейв. — Именно так там и написано.

— Ты знаешь?

— Еще бы мне не знать, милая. Ведь я сам писал эту книжицу.

— Что?!

— Эви, маленькая, а ты, наверное, думала, что это хранитель библиотеки принес тебе раритетную рукопись? Нет, он ничего не нашел. Вряд ли вообще что-то с тех времен уцелело. Подробности ритуала описал я сам, ну и добавил кое-что от себя. В частности, особые требования к жертве. На самом деле жертвой может быть кто угодно, лишь бы в человеке было достаточно жизненной силы. Поэтому старики или больные не очень подходят.

— Но я как раз была больна!

— Но ты и нужна была мне не для того, чтобы высасывать из тебя силы, — парировал ветер. — Я люблю тебя, Эвинол, и забирал, чтобы спасти, а не чтобы убить.

— Но к чему тогда все эти царственные девы?

— Неужели непонятно? Царственная — для того, чтобы ты или твои приближенные не надумали принести в жертву кого-то другого. Ну а невинная — чтоб оградить тебя от притязаний муженька.

— Вот уж не подумала бы, что ту книжку подкинул ты, — Эвинол покачала головой. — По крайней мере, теперь все ясно. Но это значит, что в Найенне твоя сестра-ветер может требовать в жертву кого угодно, не ограничивая себя в количестве?

— Она так и делает. Ларишаль всегда была ненасытной стервой. А найеннцы, само собой, кидают ей в пасть самых жалких и беззащитных.

— Но как? Разве жертвы не должны быть добровольными?

— Эви, вспомни себя, — Инослейв вздохнул, явно не горя желанием развивать мысль. — Разве ты сама надумала отдать себя ветру? Мы уже говорили об этом. «Добровольность» жертв вынуждается самыми грязными способами.

— Какими?

— Не стоит тебе это знать, — ветер заботливо поправил одеяло на плечах Эви, словно желая оградить ее от страшной правды.

— Я должна, — упрямо сказала она. — Однажды я послушно закрыла тему, но тогда речь шла о далеком прошлом, которое нельзя изменить. Сейчас же — другое дело.

— Сейчас тоже ничего не изменишь, Эви. Но если ты настаиваешь… — он поморщился. — Способов довольно много, они просты и действенны. К примеру, угроза убить любимую для мужчины или ребенка — для родителя.

— Ох! — сердце Эвинол болезненно сжалось. — Как подло и жестоко со стороны ветров!

— Со стороны людей, — безжалостно поправил Инослейв. — Ветрам все равно, кто именно и каким путем достанется им в жертву. Изобретательность по части методов привлечения «добровольцев» проявляют твои собратья, Эвинол, не мои.

— Но ветра не оставляют людям выбора!

— Тут ты права, Эви, — признал ветер. — Теперь понимаешь, почему я не спешил делиться с тобой новостями? Если честно, я не могу себе простить, что вообще упомянул об этом.

— И что бы изменилось, если бы ты утаил от меня правду? Люди перестали бы погибать?

— Нет, не перестали бы. Но они и так не перестанут. Зато ты не страдала бы от того, что не можешь изменить, а я — от того, что страдаешь ты.

— Что значит — ничего нельзя изменить? — вскинулась Эвинол. — Хочешь сказать, что не станешь даже пытаться?

— А что я могу сделать? — Инослейв казался искренне удивленным. — Даже если на время забыть, что мне нет дела до тех людей, то как, по-твоему, я мог бы им помочь?

— Я не знаю, — с досадой ответила она. — Но когда дело касается твоих личных интересов, ты очень изобретателен.

— Но сейчас-то оно их не касается, — возразил ветер. — Поверь, Эви, единственный мой интерес во всем этом — твое душевное спокойствие. Но даже ради него я не смогу нарушить законы бытия и выйти за рамки своей природы. Я не смогу попасть в Найенну.

— Но почему?

— Потому что весь мир поделен между ветрами и мы хозяйничаем лишь на своих землях. В древности, когда в нашем распоряжении было вдоволь людской силы, мы с легкостью пересекали границы. Причем могли делать это как будучи ветрами, так и в человеческом обличии. В те далекие времена я мог бы не только явиться в Найенну, но и наведаться в гости к самой Ларишаль, навестив сестрицу в ее обители.

— А сейчас не можешь? — она заранее знала ответ, но все равно спросила.

— Не могу, — подтвердил он, — если только не уподоблюсь Ларишаль и не присвою силу жертв. Но я этого не сделаю, и мы оба знаем, почему.

— А ведь раньше ты поступал, как она, — Эви ощутила приступ бессильной злости. Она бы отодвинулась от Инослейва, не держи он ее так крепко, завернутую в одеяло, словно в кокон. — Раньше ты тянул силы из людей, не испытывая ни малейших угрызений совести!

— Я и сейчас бы их не испытывал, если бы не ты, — спокойно возразил Инослейв. — Я по-прежнему не разделяю твоего образа мыслей, но готов поступать в угоду тебе, лишь бы не видеть ужаса и разочарования в твоих глазах.

Эви устыдилась своего порыва. Она осыпала ветер упреками за былое, а ведь он и сейчас сдерживает свою природу только ради того, чтоб ее не расстраивать. Это дорогого стоит! И все же она не могла так просто оставить в покое его прошлое.

— Скажи, разве тебе не было жалко их? Ну хоть немного?

— Эвинол, прости за прямоту, но сильно ли ты жалела тех куриц, что лежали перед тобой на тарелке? — теперь уже злился ветер.

— Как ты можешь сравнивать?!

— Запросто.

— Так вот, выходит, что мы для тебя значим!

— Не вы, — он покачал головой. — Успокойся, Эви, — Инослейв приложил палец к ее губам, с которых было готово сорваться множество возражений. — Я устал объяснять разницу между тобой и любым другим человеком, неважно, из какой страны и эпохи. Только ты имеешь для меня значение, весь прочий род людской может катиться в бездну.

— Неужели за все бессчетные века с того времени, как ты обрел разум, ни один человек, кроме меня, не был тебе дорог?

Эвинол, с одной стороны, очень хотелось получить утвердительный ответ, с другой — с трудом верилось, что так может быть.

— А с чего бы мне к кому-то привязываться? — Инослейв пожал плечами. — Разумеется, в те времена, когда ветра могли жить среди людей, у нас не было недостатка в людском поклонении. Люди искали нашего покровительства, боролись за то, чтоб отличиться и привлечь наше внимание. Не сомневаюсь, что многие тешили себя надеждами на дружбу или любовь божества. И что с того? Какая в том ценность? Разве может тронуть преклонение низшего перед высшим? И совсем другое дело — ты, Эви, — он ласково провел пальцем по ее щеке, поднялся к виску, убирая упавшую на лицо прядь. — Люди древности любили богов, а ты полюбила ветер. Они ценили лишь наше величие и могущество, ты же оценила душу, саму сущность ветра. Ты ничего не боялась и ничего не ждала взамен, просто раскрыла передо мной свое сердце… тем самым навсегда завладев моим.

Очередное признание Инослейва застало Эвинол врасплох. В какой-то миг судьбы несчастных жертв показались ей далекими и неважными. В самом деле, может ли что-то быть важнее того, что ее любит ветер?

Эви тряхнула головой, словно стараясь выкинуть из нее сладостное наваждение. Она не может позволить себе раствориться в любви Инослейва и не может позволить ему остаться в стороне от происходящего. Вдвоем они обязательно должны что-нибудь придумать, чтобы помочь невинным, погибающим, по сути, из-за любви ветра и смертной. Раз уж они с Инослейвом вольно или невольно положили начало страшным событиям, им все это и расхлебывать. Сама Эвинол была готова на все, лишь бы прекратить бесчинство южного ветра в Найенне. Осталось убедить Инослейва помочь ей в деле спасения человеческих жизней, столь мало для него значащих.

— Инослейв, — она вложила в голос мольбу, — пожалуйста, не оставляй все как есть. Ты должен помочь этим несчастным!

— Должен? — он скептически изогнул бровь. — Но чего ради?

— Ради меня!

Глава 23

Гостья

Женщина, скорчившаяся на полу, пошевелилась. Давно пора. Ларишаль лениво потянулась и встала с трона. Пленница приподнялась, опираясь на руки, и огляделась. Наконец мутный взгляд уперся в Ларишаль.

— Ты кто? — хриплым голосом спросила женщина.

— Я? — она лучезарно улыбнулась. — Ларишаль, владычица Найенны.

— Владыку Найенны не так зовут. А ты, стало быть, и есть та ненасытная стерва? Не думала, что ты человек.

— Как ты смеешь меня оскорблять, ничтожество! — взвилась Ларишаль. — Я не человек. Я — ветер. Я — богиня.

— Оно и видно, — хмыкнула женщина, откидывая сильной рукой копну растрепанных черных волос от лица. — Животное ты, а не богиня. Кровожадная тварь.

Жертва поднялась и теперь стояла в полный рост, буравя Ларишаль взглядом, в котором вместо благоговения, восхищения и ужаса явно читалась насмешка. Наглая бабенка была высока и крепко сложена, почти не уступая мужчине. Смуглая, продубленная южным солнцем кожа покрылась морщинками на лице и руках. В черных, как деготь, волосах белели седые прядки, хотя до старости женщине было далеко.

— Не слишком ли дерзко для смертной? — прошипела Ларишаль. — Неужели ты не боишься, ничтожная?

— А чего мне бояться? — женщина уперла руки в бока. — Что ты мне можешь сделать, чего еще не сделала? Разлучить с родными? Отнять мать у троих детей? Жену — у мужа? Дочь — у родителей? Или, может, заставить соседей, с которыми мы много лет жили душа в душу, травить меня, вынуждая приковать себя к столбу проклятой цепью? Поздно, дрянь, хуже быть не может. Поэтому не стану я тебя бояться, и подавись своей хваленой божественностью!

— Ты забываешь, что я могу тебя убить, — ядовито напомнила Ларишаль.

— Да ну? Вот незадача! — бабенка явно издевалась. — И как это я так оплошала? Ах, точно! Я не боюсь тебя, стерва, потому что ты меня так и так убьешь. Не поболтать же ты меня сюда затащила.

— Верно, не поболтать, — она хищно улыбнулась, обнажая острые зубы. — Нет никакого удовольствия в том, чтобы болтать с вонючими простолюдинами, не понимающими, какая это честь — отдать свою силу ветру. Вот Инослейв был разборчивее, отхватил себе королеву. А мне приходится довольствоваться всяким сбродом. Ну, иди сюда, дерзкая смертная.

— Тебе надо, ты и подходи, — ответила нахалка. — Невелика птица, пройдешь пару шагов. А у меня ножки затекли, да к тому же я тебе не собака — цепью звенеть.

— Поговори у меня! — взвизгнула вконец взбешенная Ларишаль, вмиг оказываясь рядом с жертвой.

Она вцепилась в запястье женщины, стараясь как можно больнее впиться в кожу длинными и острыми, как лезвия, ногтями. Как жаль, что это единственная боль, которую можно причинить мерзавке! И кто это придумал идиотское правило, что при испитии жизненной силы жертва блаженствует, а ветер корчится в муках?

По расширившимся глазам смертной Ларишаль поняла, что та ощутила первый приступ наслаждения. Сейчас оно разольется, окутывая тело и душу, вознося жертву к вершинам неизведанного чистого блаженства.

Определенный смысл в этом, конечно, был. Страх и боль жертвы истощают ее жизненные силы, а удовольствие — телесное и душевное одновременно — напротив, увеличивает, позволяя ветру вобрать все без остатка. Но зачем же заставлять бога при этом страдать? Наверняка гнусные людишки, сами того не зная, пытались оградить себя от слишком частых покушений. Дураки! Кто же откажется от лишней порции могущества, даже если от каждого ритуала перехода боль будет раздирать на части тело, а мрачное отчаяние — поглощать душу?

Ларишаль не отказывалась. Когда знаешь, что страдания временны, куда проще с ними смириться. А жертвенная бабенка уже обмякла и разнежилась, утопая в море удовольствия и безбрежного счастья. Ничего, недолго ей еще наслаждаться. Несмотря на выворачивающую боль, Ларишаль ощутила мстительное удовлетворение. Тело жертвы сотрясли последние экстатические конвульсии, и больше она не шевелилась.

Ларишаль выпустила руку женщины и брезгливо отпихнула ногой опустошенную плоть. Боль и отчаяние уходили, уступая место ощущению переполняющей силы. Ради этого стоит терпеть пытки! Впрочем, перед новым мучением будет время отдохнуть. Можно считать, что наглая бабенка купила Найенне дней десять спокойствия от песчаных бурь или, может, даже пару недель.

Ларишаль довольно улыбнулась, откидывая с плеча копну медных волос. Она уже совсем оправилась от недавних страданий и теперь наслаждалась могуществом, готовым выплеснуться через край. Какой же все-таки молодец Инослейв, что первым решил положить конец унизительному многовековому прозябанию! Даже странно, что это был именно он, вечно певший песенки о свободе от клятв, выполняемых взамен на жертвы.

А в самом деле, интересно было бы поболтать с ним, разузнать, как он решился вернуть старые добрые времена. Да и вообще странно, что она до сих пор не наведалась ни к кому из родичей. Но если уж наносить визиты вежливости, то логичнее начинать с западного ветра. Кроме простого желания увидеть хоть кого-нибудь из собратьев, у нее накопилось множество вопросов конкретно к нему.

Первый и самый главный — как он вообще решился вернуть жертвоприношения. Хотя, по-хорошему, им всем должно быть стыдно за то, что они не додумались сделать этого раньше. По крайней мере, ей, Ларишаль, стыдно. Еще ей было ужасно интересно, с чего это западный ветер ограничился одной только королевой. Неужели в ней было так много жизненной силы? Совсем ведь юная девочка, если верить людским слухам. А дети не очень-то подходят на роль жертв. Куда лучше годятся люди в расцвете жизненного цикла. Значит, было в этом ребенке что-то особенное. Знать бы что.

Может, у потомков древних королевских династий есть какие-то особенные свойства? В таком случае надо будет заняться Мальтами — королевским родом Найенны. Принцессочка теперь далеко, зато король, наследник престола и пара младших принцев в ее распоряжении. Разумеется, заставить королей принести себя в жертву — задача не из простых. Но Инослейв же как-то справился. Вот об этом и стоит с ним потолковать.

И вообще удивительно, что, первым обретя былые силы, он сам не навестил собратьев. Конечно, западный ветер всегда был тем еще отшельником, но такое великое событие уж точно заслуживает обсуждения в тесном кругу божественных сущностей. Хотя, пожалуй, дело в том, что сил одной жертвы, пусть даже и королевских кровей, маловато для того, чтоб преодолеть заслоны.

Ларишаль обернулась ветром и понеслась к западной границе. Она привычно избегала городов, предпочитая раскаленный простор пустынь. Ларишаль обожала песчаное море, раскинувшееся до горизонта, покорно меняющее форму по ее прихоти, создавая восхитительные переливы цветов — от почти белого до темно-багрового. Нет ничего прекраснее ее владений! Глупые жалкие люди боятся пустынь и правильно делают, но владычица Ларишаль всем своим существом сливалась с бескрайними песками, даря им жизнь.

Увы, если хочешь добраться до Илирии, долго по пустыне не пролетишь, — пришлось свернуть и дальше держать путь через плодородные долины, ныне избавленные от песчаных бурь милостью богини. Завидев вдали горные пики, Ларишаль ощутила что-то вроде отторжения. Она с одинаковой силой обожала пустыни и терпеть не могла горы. Инослейв же, напротив, жить не мог без этих гигантских нагромождений камня.

А вот и оно! До чего удивительное, захватывающее дух позабытое ощущение — пересечь чужую границу! Сколько веков она не делала этого! Как давно не ощущала прикосновения завесы, словно сотканной из тысяч искрящихся игл, уколы которых скорее сладостны, чем болезненны!

Едва придя в себя, Ларишаль огляделась. Да уж, Инослейв явно непритязателен. Устроил себе обитель в кольце гор с одной-единственной старой башней, на которую не посмотришь без сострадания. Никакой роскоши. Бедняжка. Самое время ему поменять привычки. Богу не подобает прозябать в позорной блеклой нищете.

— Инослейв, брат мой! — позвала она, не меняя облика.

Он не ответил. Должно быть, носится по человеческому миру. Что ж, она подождет. Ларишаль спустилась, обернулась человеком и, брезгливо поморщившись, уселась на траву. Она продолжала осматриваться, когда услышала музыку. Это еще что такое?! Откуда здесь музыка? Вряд ли Инослейв обзавелся людскими привычками. Кроме того, она бы давно почувствовала его присутствие, будь он дома. Ларишаль поднялась и направилась туда, откуда доносились странная мелодия.

Посреди поляны, заросшей какими-то розовато-лиловыми цветами, сидела девушка, приложив к губам дудку, издающую, надо отдать ей должное, довольно приятные звуки. Ларишаль оторопела. Смертная?! Мало того, что живая, так еще и чувствующая себя как дома. Как такое может быть?!

Девушка между тем, словно почуяв чужое присутствие, обернулась и тут же с криком вскочила, выронив свою дудку.

— Ты кто? — они задали этот вопрос одновременно.

— Неужели аппетиты западного ветра не так скромны, как я считала? Он, оказывается, и не думал ограничиваться одной жертвой. Хотя я начинаю понимать. Просто из-за королевы подняли шум, а остальных на ее фоне не заметили, — справившись с первым удивлением, Ларишаль порадовалась своей «проницательности». — Надо же, выходит, Инослейву нравятся юные девы. Так мило и символично.

— Ты — Ларишаль, — уверенно сказала девчонка, вновь повергнув южный ветер в шок.

— Откуда ты знаешь меня, жалкая смертная? — она тут же оказалась рядом, схватив девицу за плечо.

— Неважно, — та пыталась храбриться, но выходило не очень.

— И впрямь неважно. Ты права, сладенькая. А в юности что-то есть, — Ларишаль взглянула на смертную совсем другими глазами. — Надеюсь, Инослейв не очень обидится, если я закушу тобой вместо него. Тебе все равно, а с ним я как-нибудь договорюсь. Ну-ка, где твоя прекрасная ручка? Не надо вырываться, маленькая, — одной рукой она продолжала сжимать плечо девушки, другой обхватила тонкое запястье. — Тебе не будет больно. А вот мне… — Ларишаль поморщилась и вздохнула, предчувствуя повторную пытку.

Впрочем, ради такой лакомой добычи стоит и потерпеть.

Конец второй части

Часть третья