Спасение призрака

Альетт де Бодар

Спасение призрака

Тхюи сжимает жемчужину в кулаке. Тепло камня сквозь перчатку неощутимо, но размытый призрак дочери маячит совсем рядом в пробоине корабельного корпуса. И тут Тхюи захлестывают течения нереальности. Трос от «Лазурного Змея», единственная связь с ним, натягивается и лопается.

И её уносит в глубину корабля.

***

В ночь перед погружением Тхюи спускается в трюм с Сюань и Ле Хоа. Это традиция. Такая же традиция по возвращении из погружения забирать трофеи и закатывать очередную бурную вечеринку, на которой они выпьют слишком много растворенных в рисовом вине жемчужин и будут горланить стихи, пока Разум «Лазурного Змея» не приглушит их неистовство, чтобы дать другим поспать. Но приглушит не слишком сильно, поскольку неплохо напомнить о жизни, дать понять, что дайверы празднуют ещё одно погружение, словно ставят очередную насечку на ремне или отщелкивают ещё одну ярко-красную бусину на абаке.

Ещё одно. Всегда ещё одно.

До тех пор, пока последнее погружение не убьет тебя, как случилось с Ким Ань, дочерью Тхюи, и не утянет тело туда, во мрак. Это судьба дайвера, абсолютно ожидаемая, но Ким Ань была малышкой Тхюи, хоть и взрослой на момент смерти, но для матери − всегда маленькой девочкой. Мир Тхюи съёживается и расплывается всякий раз, когда она думает о теле Ким Ань, месяцами дрейфующем в холодных, чуждых и неприкаянных глубоких пространствах.

Но теперь ненадолго, потому что это погружение принесло их к месту гибели Ким Ань. Последний вечер, последняя судьбоносная попойка с подругами − и Тхюи опять увидит дочь.

Подруги... Сюань в дурном настроении. На вечеринке перед погружением жемчужины не растворяют, поэтому она потягивает рисовое вино так, словно желает пить что-то другое, и отвечает односложно. Ле Хоа как всегда в приподнятом настроении − трещит без умолку ни о чём, стараясь подавить страхи едой, выпивкой и нетипичной болтливостью.

− Нервничаешь, сестренка? − спрашивает она Тхюи.

Тхюи смотрит в свой стакан.

− Не знаю.

Это её последняя надежда, единственный шанс подобраться к останкам дочери достаточно близко, чтобы забрать их. Но это ещё и опасное погружение в глубокие пространства, далеко в слои нереальности, способные их всех убить.

− Посмотрим. А ты?

Ле Хоа делает глоток, её круглое лицо раскраснелось от выпивки. Она жестом вызывает голограмму с разбитым разумным кораблём, в который они собираются нырнуть, и одну за другой подсвечивает нити жемчужин, обнаруженных сканерами.

− Можно столько подобрать, если не приближаться к кораблю слишком близко. И это только самые крупные. Мелкие сенсоры не показывают.

Вот почему посылают дайверов. Или просто потому, что дешевле отправить людей, чем маленькие и проворные разумные корабли, которые спокойно выживают в глубоких пространствах, но на их строительство и обучение уходит несколько жизней.

Тхюи осторожно проводит по контурам разбитого корабля на голограмме − вот большая пробоина в корпусе, что-то на лету врезалось, убив всех на борту. Тела пассажиров разбросало вокруг, как внутренности. Разумеется, все изменились до неузнаваемости: плоть и мышцы разложились, кости постепенно отрывались, ломались и сдавливались, пока на их месте не остались только нити жемчужин.

Ким Ань постигла та же участь: ничего не осталось от не по годам развитой и безрассудной дочери Тхюи, которая по утрам с таким трудом заплетала косы, − только разбросанные жемчужины, которые соберут и продадут черт-те-где, либо в качестве трофея выпьют ради недолгого прилива эйфории.

В жемчужинах нет ничего существенного − лишь знакомый краткий кайф, никак не связанный с умершим, послужившим источником. Глубокие пространства обдирают тела и спрессовывают в... вот это. В обезличенный, вызывающий зависимость наркотик.

И всё же... всё же дайверы занимаются каннибализмом, и все они знают, что однажды сами могут стать этими же мертвецами. Так делалось всегда на «Лазурном Змее» и всех других дайверских кораблях: негласная и нерушимая традиция.

До гибели Ким Ань это мало волновало Тхюи.

− Ты знаешь, где она? − спрашивает Сюань.

− Не совсем. Может, здесь, − осторожно показывает Тхюи куда-то вблизи разбитого корабля. − Там она была, когда...

Когда её скафандр отказал. Когда комм наконец замолчал.

Сюань резко втягивает воздух.

− Сложно.

Однако не пытается разубеждать Тхюи. Они понимают, к чему всё идет.

Ле Хоа принудительно меняет тему.

− Еще два погружения, и мы с Траном сможем пожениться. Настоящий двухместный отсек, представляете?

Тхюи заставляет себя улыбнуться. Она недостаточно пьяна, но ей просто не хочется рисового вина: оно ударит в голову, а что, если это тот самый момент в жизни, когда нужно быть здесь и сейчас, нужно сохранять ясность ума и прозорливость...

− Мы соберемся и устроим вам хорошие проводы.

Они достанут все парчовые одежды из кладовок и рисовое вино из отсеков для длительного хранения, и будут пить, пока всё не станет казаться сияющим. И есть маленькие круглые вареники − в них на самом деле нет жемчужин, но они слеплены по-особому и напоминают нити жемчуга, дабы принести новобрачным удачу и столько богатства, чтобы они могли покинуть корабль, дайверскую работу и медленную смерть...

Ким Ань так и не выпала возможность всё это испытать. К моменту смерти она только начала завязывать отношения с одним из дайверов постарше − мимолетный роман, который на борту «Лазурного Змея» не продлился бы. Но, резко оборвавшись, он застыл в горе, сожалениях и взаимных упреках.

Тхюи и бывший её дочери редко разговаривают, хотя иногда пьют вместе. А Конг Хоан, старший сын Тхюи, получил назначение на другой дайверский корабль. Они общаются по комму, видятся на праздниках и годовщинах смерти: дистанция между ними больше, чем ей бы хотелось, но он жив − а это главное.

− Опять у тебя меланхолия, − говорит Сюань. − По лицу видно.

Тхюи морщится.

−  Да как-то пить не хочется.

− Заметно, − отзывается Ле Хоа. − Сразу перейдем к стихам?

− Она недостаточно пьяна, − отвечает Сюань прежде, чем Тхюи успевает открыть рот.

Тхюи вспыхивает.

− Из меня в любом случае плохой поэт.

Ле Хоа фыркает.

− Смысл не в том, что ты хороший поэт. Мы все в этом деле ужасны, иначе были бы чиновниками на пронумерованной планете и по малейшему зову к нам подбегала бы толпа слуг. Смысл в том, чтобы забыться. − Она замолкает и поднимает взгляд на Тхюи. − Прости.

Тхюи заставляет себя пожать плечами.

− Ничего.

Ле Хоа открывает рот и тут же закрывает.

− Вот.

Она достает что-то из-под одежды. Тхюи знает, что это, ещё до того, как подруга открывает ладонь.

Жемчужина маленькая и бесформенная: начальство не разрешает брать себе большие и красивые − такие уходят клиентам, у которых хватит денег за них заплатить. Камешек блестит в огнях чайной, как разлитое масло, и в этом свете вареники на столе и чай словно меркнут, превращаются в нечто несущественное, лишенное вкуса и запаха.

− Попробуй.

− Я... − Тхюи качает головой. − Она твоя. И до погружения...

Ле Хоа пожимает плечами.

− Дурацкая традиция, Тхюи. Ты знаешь, что это ничего не изменит. К тому же у меня есть запас. Эта мне не нужна.

Тхюи неотрывно смотрит на жемчужину, думая о том, как бросит её в стакан и будет смотреть, как она растворяется; о тепле в животе, когда будет пить; о нарастающем кайфе, охватывающем тело, пока не начинает трясти от блаженного желания; о том, чтобы на время отвлечься, отвлечься от завтрашнего дня и погружения, и от останков Ким Ань.

− Давай же, сестренка.

Тхюи качает головой. Берет стакан рисового вина и залпом осушает. Жемчужина всё так же лежит на столе.

− Время для стихов, − громко произносит она.

«Лазурный Змей» не отвечает, он редко говорит, тем более с дайверами, обреченными на смерть, но приглушает свет и звуки. Тхюи встает, ожидая, когда из пустоты в груди поднимутся слова.

Сюань права: для приличных стихов нужно быть более пьяной.

Тхюи знает, где погибли её родители. Разбитый корабль, на обломках которого они собирали жемчуг, запечатлен на алтаре предков, в конце повторяющейся голограммы, показывающей жизненный путь Первой и Второй матери, начиная от опьяненных счастьем новобрачных и до пожилых седых женщин с внучкой на руках. Они улыбаются настороженно и робко, словно уже знают, что им придется её бросить.

На борту «Лазурного Змея» они стали легендами, о которых говорят вполголоса. Они зашли в нереальность дальше, чем кто-либо. Дайверы называли их Долгим Дыханием, и у них есть собственный храм на целых три отсека, в котором всегда курятся благовония. На стенах храма женщины изображены в дайверских скафандрах, а бодхисаттва Гуаньинь указывает им путь в пустую каюту. Здесь дайверы оставляют подношения, прося удачи и процветания.

От них не осталось ничего. Скафандры рассыпались вместе с ними, а тела в глубинах разбитого разумного корабля превратились в две россыпи жемчужин где-то в каюте или коридоре, безвозвратно потерянные. Слишком далеко, чтобы забрать и вернуться живыми, даже если их можно обнаружить спустя двадцать один год после смерти.

Вот на алтаре Бао Тхать, муж Тхюи, − не улыбающийся, суровый и твердый, такой же абсолютно серьезный в смерти, каким озорным и чудаковатым был в жизни.

От него тоже ничего не осталось.

Ким Ань... Ким Ань рядом с отцом, потому что умерла бездетной и незамужней; потому что больше никто не будет о ней скорбеть и возносить молитвы, чтобы её путь был лёгким. Тхюи на борту этого корабля не первая и не последняя, кто так делает.

Вот коробочка, в которой хватит места для одной жемчужины. Жемчужины, которую Тхюи имеет право забрать с тела дочери − вещественный, осязаемый предмет, который можно хранить, а не просто голограммы или собственные смутные и потускневшие воспоминания... Вот она баюкает на груди крошечного сморщенного младенца, испытывая удовольствие более сильное, чем любая вызванная жемчужинами эйфория... Ким Ань десять, она пытается ходить в скафандре, который ей на два размера велик... И за пару дней до гибели её последняя трапеза с матерью в чайной: полупрозрачные вареники, нефритового цвета чай и аромат свежескошенной травы с планеты, которую никто из них никогда в жизни не увидит.

В отличие от матерей Тхюи Ким Ань умерла снаружи другого разумного корабля, достаточно далеко от обломков кораблекрушения, и её можно подобрать. Сложно, как сказала Сюань, но для Тхюи нет такой цены, какую она не заплатила бы, чтобы вернуть хоть что-то от дочери.

Попав через пробоину в корабль, Тхюи не окажется слепой в темноте. Ее скафандр горит предупреждающими огоньками − температуры, давления, степени искажения. Последнее − именно то, что её убьет: слои нереальности совершенно не подходят для жизни, они действуют всё сильнее по мере того, как течения несут Тхюи к разбитому разумному кораблю. Когда скафандр наконец подведёт, легкие и другие важные органы раздавит и скомкает, как бумагу.

Это же убило Ким Ань в её последнем погружении, и это в конце концов убивает большинство дайверов. Почти все на «Лазурном Змее», конечно, кроме начальства, живут с этим знанием, этим нависшим смертным приговором.

Тхюи помолилась бы предкам − матерям Долгое Дыхание, − если бы знала, о чем просить.

Она сжимает в кулаке жемчужину. Отключает двигатели скафандра и смотрит на останки дочери, парящие перед ней.

Жемчужины, много жемчужин всех размеров − начиная от мелкой в руке Тхюи до больших, шарообразных, получившихся из внутренних органов. По сравнению с крушением разумного корабля эта смерть недавняя: скопление жемчужин по форме всё ещё смутно напоминает человеческое тело, если человека можно изобразить маленькими, круглыми предметами, похожими на капли воды или слезы.

Приборы показывают всплеск нереальности, а призрак обретает всё более отчетливую форму, пока перед Тхюи не предстает Ким Ань − такая, какой была при жизни. Волосы заплетены в косы, как всегда с растрепанными концами и кое-как завязанными лентами. Над Ким Ань шутили, что ей не нужен трос, потому что ленты зацепятся за шлюз достаточно крепко, чтобы удержать. Её глаза блестят то ли от слёз, то ли тем же маслянистым светом, что и жемчужины.

«Здравствуй, мама».

− Дитя, − шепчет Тхюи.

Течения подхватывают ее голос, разносят... И призрак кивает, хотя этот жест может относиться к чему-то, что Тхюи не видит.

«Давно не виделись».

Теперь они разлетаются, Тхюи уносит в какой-то тёмный безмолвный коридор внутри корабля, который распахивается, словно глаз. Нет, нет, только не сейчас, не после уверенности, что она погибнет в погружении, и Тхюи смещается, заставляя двигатели скафандра идти против течения, в темноту, пытаясь добраться до Ким Ань, удержаться за неё, хоть как-то схватиться...

Затем что-то налетает на неё сзади, она чувствует сквозь скафандр на затылке острую, давящую боль − и всё исчезает.

Тхюи приходит в себя, испытывая тошноту, полностью дезориентированная. Через комм идет вызов.

− Тхюи? Ты где? − Голос Сюань, задыхающийся от волнения. − Я могу помочь тебе вернуться, если ты не улетела слишком далеко.

− Я здесь, − пытается она сказать и повторяет трижды, прежде чем голос перестает дрожать и становится слышимым.

Ответа нет. Куда бы её ни унесло − а судя по показателям, это глубоко, − сигналы коммов отсюда не выходят.

Тела Ким Ань не видно. Тхюи помнит, как дергалась, стараясь остаться поблизости, когда их разделили течения, и теперь здесь ничего нет. Хотя призрак по-прежнему рядом, в этом же помещении, колышется в слоях нереальности, проявляясь в переплетениях света, который словно бы очерчивает саму сущность дочери несколькими четкими линиями.

Жемчужина по-прежнему у неё в руке, зажата под креплением на запястье. Остальные камни от дочери... Они пропали и теперь летают где-то среди обломков, где-то далеко, недосягаемые и...

Тхюи осматривается, пытаясь определить, где находится, и чуть не ахает.

Большое сводчатое помещение наподобие мавзолея − пять ребер, исходящих из одной точки, и каркас из электроники и органики, большая часть которого повреждена и отвалилась. Пульсирующие кабели, пересекающиеся в тугих узлах, сходящиеся и расходящиеся, словно извращенное подобие нервной системы. В центре помещения что-то похожее на кресло или трон, всё в гребнях и выступах, на вид скорее выращенное, чем изготовленное. Целый рой ремонтных ботов лежит неподвижно: должно быть, они сдались, не в силах оживить мёртвого.

Центральный отсек. Сердце корабля, где когда-то находился Разум. Маленькое, зачахшее существо на троне − всё, что осталось от его тела. Ну конечно. Разумы не вполне люди, и они сделаны так, чтобы выдерживать глубокие пространства. 

− Тхюи? Пожалуйста, ответь. Пожалуйста...

Голос Сюань, теперь умоляющий, становится всё слабее. Тхюи и это знает: утрата надежды.

− Тхюи? Так тебя зовут?

Это не Сюань. Голос более глубокий и звучный. От него словно бы трясутся стены, дрожит оборудование, взметается пыль, а кабели извиваются, как обезумевшие змеи.

− Я так долго ждал.

− Ты...

Тхюи облизывает пересохшие губы. Скафандр сообщает, что нереальность стабилизировалась, и она не понимает, ободряющие это новости или нет. И что у неё есть около десяти минут, прежде чем скафандр откажет. Прежде, чем она умрёт, сжимая жемчужину дочери, с её призраком за спиной.

− Кто ты?

Долгие годы нереальность омывала корабль, накатываясь разрушительными волнами. Никто не мог выжить. Никто, даже Долгое Дыхание.