Спасение призрака

«Предки, храните меня».

− «Судно, посланное Колоколом», − отвечает голос.

Стены озаряются светом − ярким, красным, нестерпимым. По стенам со всех сторон начинают бежать письмена − стихи, романы, фрагменты слов, проступающие на маслянистом металле, слишком быстро, чтобы Тхюи могла уловить что-то, кроме обрывков, бегут с откровенной и тревожной фамильярностью.

− Я... был кораблем.

− Ты жив.

Он... он не должен быть живым. Корабли не выживают. Они умирают, как и пассажиры. Они...

− Конечно. Мы построены так, чтобы выдерживать самые дальние и самые искаженные участки глубоких пространств.

− Конечно. − Слова имеют вкус пепла. − Чего же ты ждешь?

Ответ корабля тих и жесток в своей простоте:

− Смерти.

Ещё жив. Ещё ждет. О предки! Когда корабль взорвался? Тридцать, сорок лет назад? Как долго Разум находится здесь, в глубинах, искалеченный и неспособный двигаться, неспособный позвать на помощь, словно человек, запертый в собственном теле?

«Семь минут», − говорит скафандр Тхюи.

Руки уже начало покалывать, словно к ним прилила кровь. Рядом висит призрак Ким Ань − молчаливый, неподвижный, со слишком чёткими очертаниями, слишком реальный, слишком чуждый.

− Ждешь смерти? Значит, будем ждать вместе.

− Я был бы рад компании.

Голос «Судна, посланного Колоколом» мрачен и задумчив. Тхюи сошла бы с ума, проведя здесь столько времени, но, должно быть, разумные корабли более устойчивы.

− Но тебя зовут товарищи.

Вызов в комме превратился в треск. Одна из перчаток Тхюи начинает мерцать, застряв на полпути между нормальными очертаниями и когтистой искаженной клешней с пальцами, изогнутыми под неестественным углами. Это не больно, пока что.

− Да. 

Тхюи сглатывает и перекладывает жемчужину в левую руку, нормальную, которая ещё не исчезает, и сжимает пальцы так, будто держит Ким Ань. Она бы схватила и призрака, если бы смогла.

− Слишком глубоко. Я не могу вернуться. Не успею до того, как откажет скафандр.

Молчание. Появляется боль в костяшках пальцев − слабая, почти неощутимая, но неуклонно нарастающая. Тхюи пытается согнуть пальцы, но боль превращается в острый, невыносимый укол, от которого выступают слёзы.

«Пять минут».

Наконец корабль отвечает:

− Хочешь сделку, дайвер?

Сделка, заключенная на краю гибели, когда ни одна из сторон не получит выгоды. Тхюи это кажется забавным в таких обстоятельствах.

− У меня мало времени.

− Иди сюда. В центр. Я могу показать, как выбраться.

− Это... − Тхюи стискивает зубы от боли. − ...бесполезно. Я уже говорила. Мы слишком глубоко. Слишком далеко.

− Нет, если я тебе помогу. − Голос корабля безмятежен. − Ближе.

И назло самой себе, потому что даже теперь она цепляется за то, что у неё есть, Тхюи подлетает к центру отсека и кладет руку − правую, сморщенную и больную, − на Разума.

Когда-то давно она слышала, что Разумы не любят, когда к ним так прикасаются. Что центральный отсек − их святилище, а кожа − нечто личное, её нельзя гладить и целовать, чтобы не повредить.

Но она чувствует... безмятежность. Время растягивается, пока почти не утрачивает смысл, пять минут забыты, и в это единое мгновение она видит, как прекрасно, когда течения не пытаются тебя убить или непереносимо исказить, и как невыносимо одиноко быть навсегда отрезанным от общности кораблей и космоса, утратить способность двигаться, полностью находиться в теле, которое не шевелится, которое повреждено так, что его нельзя починить, и тем не менее недостаточно повреждено, чтобы умереть.

«Я не знала», − хочет она сказать, но слова замирают на губах. Корабль, разумеется, не отвечает.

За спиной поднимается рой ботов. Они накрывают её, как облако бабочек, заслоняя поле зрения, рассыпаются по руке, и возникает ощущение, будто что-то втягивает её плоть, отделяя мышцы от костей.

Когда «Судно, посланное Колоколом» отпускает её, Тхюи стоит, пошатываясь, и пытается восстановить дыхание, а боты отваливаются от неё, словно шкура, и усаживаются на выступе возле Разума. Скафандр залатали и укрепили, мигающий дисплей показывает, что у неё есть двадцать минут. Боль пульсирует, исправленная рука горит огнем, напоминая, что её ждет, если она потерпит неудачу.

Письмена на стенах сменяются картой, разворачивающейся от центрального отсека до бреши в корпусе.

− Тринадцать минут пятьдесят семь секунд, − безмятежно произносит корабль. − Если ты сможешь лететь быстро.

− Я... − Она пытается что-нибудь сказать и может вымолвить только: − Почему?

− Не подарок, дитя. Сделка.

Голос корабля так же невозмутим и безмятежен, и Тхюи понимает, что «Судно, посланное Колоколом» сошел с ума: изъяны в его системах мелкие и несущественные, как трещинки на фарфоровой чашке, которая по-прежнему держит воду, но больше не целая.

− Там, где боты... вырви это, когда будешь уходить.

− Это могли бы сделать и боты, − говорит Тхюи.

Если бы корабль был человеком, он бы покачал головой.

− Они могут чинить мелочи, но... не это.

Не убивать. Ни даже задраить пробоину в корпусе и заставить корабль двигаться. Тхюи не знает, почему борется со слезами, этот корабль ей даже не знакомый, если вообще человек может быть знакомым с существом, прожившим века.

Она направляется туда, где угнездились боты на погнутом выступе, соединённом с пятью кабелями, достаточно маленьком, чтобы поместиться в ладони. Он пульсирует и извивается, источая на пальцы масло с радужной пленкой. Боты поднимаются, как пчелиный рой, пытаясь сражаться с нею. Но истощенные починкой, они двигаются медленно и вяло. Тхюи прогоняет их, легко, словно мух, и они отлетают к стене с картой, роняя масло и детали по всему центральному отсеку, пока не остается ни одного функционирующего бота.

Когда она выдергивает выступ, «Судно, посланное Колоколом», вздыхает − и вот Тхюи остается одна с призраком, поднимающимся из слоев разбитого, остывающего трупа.

Позже, намного позже, после того, как Тхюи, задыхаясь, выбралась из обломков всего с двумя минутами в запасе; после того, как она связалась по рации с Сюань; после того, как ей нашли новый трос, втащили на корабль и отправили к невозмутимому доктору; после того, как выслушали её отчет, она возвращается в свою каюту. Размытый призрак Ким Ань следует за ней, хотя, похоже, кроме Тхюи его никто не видит.

Некоторое время она стоит в маленьком помещении, глядя на алтарь предков. Обе матери смотрят на неё, безучастные и далекие − Долгое Дыхание, и разве в конце концов она не получила их благословение?

Ким Ань тоже здесь, на голограмме, улыбается и поворачивает голову к чему-то, давно ушедшему. Коробочка на алтаре ждет обещанной жемчужины, памятного подарка, за который Тхюи принесла столько жертв. Кто-то − Сюань или Ле Хоа − поставили поднос со стаканом рисового вина и бесформенной жемчужиной, от которой она отказалась в чайной.

− Я не знала, − произносит она вслух. «Лазурный Змей» молчит, но она чувствует, что он слушает. − Не знала, что корабли могут выжить.

«Для чего же еще мы построены», − шепчет «Судно, посланное Колоколом» в её мыслях, и Тхюи не отвечает.

Она достает из-под одежды жемчужину Ким Ань и кладет на правую ладонь. Ей разрешили её забрать на память о том, что ей пришлось пережить.

Рука выглядит нормально, но кажется... странной, далекой, словно больше не часть её тела, прикосновение жемчужины ощущается чем-то чуждым, происходящим в иной вселенной.

Её история, как ей известно, уже разнеслась по всему кораблю, Тхюи ещё не знает, что ей возвели алтарь и храм и возносят молитвы, как её матерям. По другую сторону стола, у глухой стены, отделяющей её каюту, ожидает призрак дочери, прозрачный и почти безликий.

«Здравствуй, мама».

Она думает о «Судне, посланном Колоколом», одиноком в глубинах космоса, о скафандрах, обещаниях и призраках, и останках того, что на самом деле никогда не умирает и что нужно просто отпустить.

− Здравствуй, дитя, − шепчет она.

И, пока не передумала, роняет жемчужину в стакан.

Призрак рассеивается, словно угасающее пламя свечи, и смыкается темнота − молчаливая, глубокая и умиротворенная.