Помоги проекту - поделись книгой:
-- И лучше забыть! -- она провела рукой по его голове. -- Подумай только! Тебе предстоит всю свою жизнь построить сначала, как будто ты снова родился на свет, воскрес из мёртвых... Целый мир перед тобою. Ты ещё можешь быть счастливым... Там много людей... Есть чуткие сердца... Тебе не придётся оставаться одиноким...
В голосе её слышались материнские звуки. Она утешала его, как утешают ребёнка.
Рыбковский поднялся с земли и стоял перед нею, упорно избегая глядеть ей в лицо. Помимо разочарования неудовлетворённой страсти, он чувствовал себя виновным и пристыженным как провинившийся школьник.
-- Что же мне делать? -- спросил он, наконец, как бы призывая Марью Николаевну распорядиться его судьбой.
-- Уезжайте в Среднерецк, -- сказала девушка, -- что вам тут с нами? Всё-таки там иная обстановка. Хоть лица у людей иные. Может быть, по дороге где-нибудь поживёте... А там и время подойдёт...
Среднерецк, или Большой Пропадинск, был другой пункт средоточия пропадинской жизни, расположенный в пятистах верстах вверх по течению реки Пропады. Для пришельцев оба эти города по отношению друг к другу играли роль предохранительных клапанов. Тот, кому слишком надоедало жить в одном из них, перебирался в другой, рассчитывая покинуть часть одолевшей его скуки. Впрочем, они были так схожи между собой, что после двух-трёх переездов ощущение их индивидуальности исчезало, и перемена местожительства переставала приносить облегчение.
-- Я уеду, -- покорно сказал Рыбковский и остановился.
По лицу его было видно, что он хочет сказать ещё что-то.
-- Марья Николаевна, -- выговорил он, наконец, -- хотели наши дороги сойтись да не сумели. В этом лесу разошлись в разные стороны... Попрощайся же со мной теперь, пока люди не видят!.. Всё равно, разъедемся, не увидимся больше! -- голос его дрогнул.
Девушка подошла и положила ему руки на плечи.
-- Прощай, -- сказала она, -- будь мне как брат, а я тебе -- как сестра... Не поминай лихом!
Она обняла его за шею и, пригнув к себе, поцеловала его в губы. Потом оттолкнула его руку и пошла назад по дороге, направляясь к городу.
Рыбковский смотрел ей вслед, пока она не скрылась между кустами, потом подошёл к скамье, упал на колени и приник головою к твёрдому дереву. После того, поднявшись на ноги, он повернулся и направился по тропинке, огибавшей озеро и уходившей в корявый лес, заполнявший всё пространство между озером и рекой.
Рыбковский вернулся домой перед рассветом. Прошатавшись в лесу несколько часов, он решился предпринять поездку в челноке на ближайшую рыбачью заимку, но для этого ему нужно было сделать несколько приготовлений. Он рассчитывал застать Беккера в постели и избавиться от его расспросов, но, к его разочарованию, Беккер ещё не спал. Он сидел у единственного стола избы и чинил штаны.
-- Что с тобой? -- невольно спросил он, увидев осунувшееся и как будто постаревшее лицо Рыбковского.
Рыбковский прошёл вперёд и уселся на кровати.
-- Она говорит, чтоб я уехал, -- пояснил он без обиняков.
Беккер опустил иглу.
-- Что ж? Правда! Тебе уехать следует! -- подтвердил он.
Рыбковский не отвечал. Он облокотился на стол, опустив голову на руки, и, как будто, думал о чём-то.
Беккер окончательно отбросил штаны и прошёлся по комнате.
-- Перестань нюнить! -- сказал он сердито. -- Что ты за баба! Да и баба лучше тебя...
Ответа не было.
-- Откуда вы только берётесь? -- продолжал он с негодованием. -- Кажется, чтобы достигнуть гиперборейских пределов, нужно иметь душу довольно мозолистую, а у вас кисель какой-то, студень, чёрт знает что!..
Рыбковский не оборачивался и, кажется, даже не слушал.
-- Или вы помешались?.. Или на вас поветрие напало?.. -- продолжал говорить Беккер так же сердито. -- О чём думали, к чему стремились, всё вы забыли... Думаете только о собственной особе...
Рыбковский не отвечал, но плечи его внезапно начали вздрагивать. Упрёки Беккера имели, впрочем, больше основания, чем его собственные недавние упрёки, вызвавшие слёзы Марьи Николаевны.
Беккер тотчас же смягчился. Он подсел к нему и положил руку на его плечо.
-- Ну, полно, Сенька, -- заговорил он совсем другим тоном, -- на что это похоже? Разве тебе больше думать не о чем? Ведь, перед тобою, можно сказать, дверь готова открыться. Тебе придётся начинать новую жизнь. Думай лучше о ней, а не о здешних дрязгах и мелочных волнениях.
Рыбковский поднял голову, оторвавшись от стола. Не только мысли, но и слова Беккера совпадали с тем, что недавно он слышал из других уст.
-- Обойдётся, -- сказал он, -- это я так!
Но, выговорив эти слова, он крепко стиснул зубы, как будто удерживая готовый сорваться вопль.
-- Вспомни, -- продолжал Беккер, -- какие мы были, когда сюда приехали. Ведь, мы люди были, а не эдакие себялюбивые тряпки. Мы жили не в себе, а вне себя, интересами людей, а не первобытных инстинктов...
Рыбковский слушал молча, но уже не отвёртывал лица.
-- А теперь погляди-ка! Старую краску как дождём смыло... В пять-шесть лет всё испарилось... Только эгоизм остался, да и эгоизм какой-то дешёвенький и ни на что не способный... "На жизненном пиру нам прибора не достало!" -- продолжал Беккер, вспоминая отрывки какого-то автора. -- Разве это новость? И разве хорошо на старости лет тесниться к столу вместе с лакеями и поднимать крик: "Дайте и мне кусок пирога! Я ещё не закусывал".
Голос его опять обострился. Это был ригорист, сохранивший без изменения все мечты своей юности, и, сталкиваясь с распущенной разочарованностью других старожилов, он обливал её потоками жёлчных сарказмов.
-- Встряхнуться надо! -- продолжал он мягче. -- Можно ли вывезти с собою такую душевную слякоть? Стряхни с себя пыль десятилетней неопрятности! Уйди отсюда и думай, что вся эта жизнь была кошмаром. Очнись от него и попытайся воспрянуть духом!
-- Это легче сказать, чем сделать, -- отозвался Рыбковский.
-- Ну, так говори хоть! Обманывай себя!.. Что толку ныть? И без тебя много нытиков. Целые поколения залезли в глухой угол... Что вам нужно? Жить вы хотите, вы ещё не жили? Ну, так не будьте кислятиной, чёрт вас возьми! Боритесь с жизнью, завоюйте свою долю! К чёрту ваши иеремиады! Идите в толпу, туда, где людей больше! Теснитесь, работайте, пробивайтесь вперёд!
Он весь выпрямился, бросая свои энергические фразы как бы вызов orbi et urbi и подчёркивая их характерными жестами десницы. Этот неисправимый идеалист как будто заматорел в своей упрямой бодрости. Проходившие годы не изменяли его судьбы, но не могли ничего изменить и в его настроении. Люди приезжали на его глазах, раскисали, падали духом, потом уезжали, а он оставался всё таким же непоколебимым.
Рыбковскому стало легче. Он чувствовал себя так, как будто побывал под холодным душем.
-- Ладно! -- сказал он. -- Может, и твоя правда!
Он выдвинул из-под кровати высокий ящик, обитый кожей, и стал рыться в нём, собирая вещи, необходимые для предполагаемой поездки.
-- Обедать меня не жди, -- сказал он, -- я уеду в Столбухино.
Беккер кивнул головой в знак одобрения и опять взялся за штаны. Он вырезал ножницами огромную дыру и теперь собирался вставить заплату другого цвета, величиною почти в квадратный фут.
* * *
Через несколько дней на речном берегу у Нижнепропадинска можно было заметить необычайное оживление.
Толпа народа, по крайней мере, человек в двадцать, если считать женщин и мальчишек, стояла на берегу. Длинноногий писарь, похожий на огородное пугало, то и дело взбегал вверх по косогору, скрывался между городскими избами и вскоре возвращался обратно.
Очередная почта в Среднерецк готовилась к отходу. Неуклюжий карбас уже был спущен на воду, и четверо гребцов усаживались на скамейках, примащиваясь половчее к вёслам. Рыбковский тоже уезжал. Он сидел на корме с кормилом в руках. Старый придурковатый Кека, которому собственно надлежало держать корму, важно сидел среди карбаса на куче узлов, наслаждаясь бездействием и стараясь придать своему лицу соответственную степень важности.
Колония пришельцев тоже была на берегу в полном составе. Даже Шихов со своими чадами был налицо. Только Сара Борисовна с грудным младенцем осталась дома.
Марья Николаевна стояла впереди всей группы. Лицо её казалось бледнее обыкновенного. Кранц попробовал было подойти к ней, но она встретила его так сухо, что он мгновенно ретировался. Церемониал прощания уже кончился, но публика ещё стояла на песке и смотрела на карбас, который медленно волокся по мели.
-- Толкай, толкай, -- кричали гребцы, -- на реку!
Рыбковский вместе с другими толкался, изо всех сил упираясь веслом в вязкую тину. Наконец, карбас очутился на вольной воде.
-- Отчаливай! -- закричали передние гребцы. -- Пошёл! Пошёл!..
-- Прощайте, господа, -- кричал Рыбковский, -- не поминайте лихом!..
-- Ух, ух! -- кричали гребцы, подгоняя друг друга. -- Поца, подь! Подь!
Все крики, которыми ямщик погоняет собачью упряжку, раздавались над водой. Между правою и левой гребью на носу и на корме началось отчаянное состязание в силе гребки. Карбас быстро уплывал вдоль песчаного берега.
-- Прощайте, господа! -- ещё раз крикнул Рыбковский издали. -- Беккер, прощай!.. Марья Николаевна!..
Публика на берегу дружно откликнулась, потом поплелась наверх. Через две минуты у воды уже никого не было. Только Ратинович остался и, прикрыв рукою свои белесоватые очки, смотрел вслед исчезавшему карбасу, мелькавшему как чайка в дальнем блеске речных волн. Быть может, он думал о том, что, за удалением главного соперника, он может выступить более деятельным претендентом на драгоценный приз, и ничто не может помешать его удаче...
Поделиться книгой: