Советистан. Одиссея по Центральной Азии: Туркмени- стан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан глазами норвежского антрополога

– Посмотреть страну. Я туристка.

– Где работаете?

– Я студентка университета в Осло.

– Что изучаете?

– Язык.

– На каком семестре?

– На шестом.

– Сколько стоит килограмм мяса в Норвегии?

– Простите?

Я назвала цифру наобум. Тут оживился пограничник:

– А как насчет молока? А хлеб? А сигареты?

– Все очень, очень дорого, – с серьезностью сказала я.

Теперь нас уже окружало несколько солдат, и на меня отовсюду сыпались вопросы. А бензин? Квартира? Автомобиль? Дом? Килограмм масла? Яйца? Сахар? Соль? Электроэнергия?

Наконец вернулся пожилой человек в синем и торжественно вручил мне мой телефон и фотоаппарат.

– Все в полном порядке, – похвалил он. Это означало, что он не нашел у меня компрометирующих фотографий президента, безжизненно лежащего на песке ипподрома.

Еще один штамп, и вот я уже стою, вдыхая в легкие холодный вечерний воздух. Сквозь прутья колючей проволоки виднеется казахский пограничный пункт.

Солдат в последний раз проверяет мой паспорт.

Меня пропускают.

– На другой стороне вас ждет шофер? – кричит мне вслед какой-то солдат.

– Нет, я одна, – отвечаю я.

Ветер играет моими волосами. Я чувствую себя свободной.

– До ближайшего города три часа езды, – предупреждает меня солдат.

– Я знаю, – отвечаю я. – Возьму такси.

Солдат смеется:

– На другой стороне нет никакого такси. Там вообще ничего нет!

Оазис суши и банкоматов

Ничейная территория между Туркменистаном и Казахстаном оказалась значительно больше, чем это представлялось изначально. На голубом небе сверкало солнце, но в воздухе пустыни еще чувствовалось дыхание зимы. За забором из колючей проволоки во все стороны света простиралась коричневая бесплодная земля. За исключением двух пограничных пунктов здесь не было ни построек, ни людей, а только волки, черепахи и километры плохо обслуживаемых шоссе в советском стиле.

На полдороге меня обогнал грузовик. Что ж, по крайней мере не одна я сегодня пытаюсь перейти границу. Водитель притормозил и предложил подбросить меня последние сто метров. Едва я забралась в кабину и закрыла за собой дверь, как он тут же стал жаловаться.

– Да они все там к черту ненормальные! – выругался он и выматерился по-русски, размахивая в воздухе толстой бумажной пачкой. Это был казах, которому приходилось пересекать границу по многу раз за месяц. – Каждый раз то же самое – что при въезде, что при выезде. Когда мы были частью Союза, никому и в голову бы не пришло проводить границу между Казахстаном и Туркменистаном, никогда никого не останавливали, все спокойно проезжали. А теперь проверяют каждый клочок бумаги!

В советские времена (по крайней мере, в теории) все граждане имели право свободно передвигаться вдоль и поперек по всей огромной империи – от Таллина на западе до Владивостока на востоке. Пограничные посты появились уже после обретения странами независимости в 1991 г. В то время как Европа за последние несколько десятилетий пошла в противоположном направлении – к свободе передвижения без паспортов и открытым границам, – Центральная Азия выстроила сотни новых пограничных постов. Сегодня тысячи солдат, офицеров и таможенников занимаются охраной границ, отмененных Сталиным еще в 1920-х и 1930-х годах. Люди, которые прежде, не задумываясь, могли пересекать эти невидимые границы, теперь вынуждены проходить бесконечные допросы, заполнять длинные формы и подвергаться нахальным проверкам багажа, перед тем как им дозволяют проходить через баррикады из колючей проволоки, если повезет, конечно.

К счастью, в Казахстан было пробраться легче, чем покинуть Туркменистан. Офицеры казахского паспортного контроля оказались более дружелюбными и профессиональными: всего за пару минут мои документы были готовы и виза заверена печатью.

– Здесь где-нибудь есть такси? – спросила я с надеждой.

– Такси? Здесь? – Молодой пограничник сделал большие глаза. – Да вы вообще понимаете, сколько отсюда до ближайшего города?

– К сожалению, да.

Охранник снял фуражку и почесал затылок.

– Там, снаружи, стоит несколько грузовиков, – сказал он. – Может быть, вас кто-нибудь подбросит. Подождите минутку, я спрошу.

Он исчез в спартанском кабинете, а я осталась на месте с проштампованным паспортом в руке, но временно пришвартованная к линии старта. К счастью, молодой охранник вскоре вернулся:

– Даймару тоже нужно в Актау. Он здесь работает и сможет вас подвезти. Но вначале мы хотели бы пригласить вас с нами отобедать.

Пограничники всегда завтракали, обедали и ужинали в подвале, где нас уже поджидали две пожилые дамы материнского вида, в кружевных фартуках и белых платочках. Несколько десятков мужчин с большим аппетитом хлебали пересоленный мясной суп. Реками разливался чай.

– А у вас в Норвегии есть король? – спросил меня старший пограничник.

Я кивнула.

– Это он все решает?

Я объяснила, что король ничего не решает – этим занимаются политики.

– Но он хоть что-то решает? – возразил седой мужчина. – Зачем тогда вообще нужен король?

– Это важный символ, – ответила я. – И к тому же народ его любит.

Седовласый непонимающе покачал головой, словно хотел выразить жалость к королю. Мой сосед, мужчина лет пятидесяти, прищурился и заговорщически ко мне наклонился:

– А в Норвегии много негров? – Он буквально вздрогнул, произнося запретное слово, начинающееся с буквы «н».

– Не очень, – ответила я.

– Это хорошо, – одобрительно кивнул он.

– Но, к примеру, есть пакистанцы, – уточнила я.

– Фу, пакистанцы – это нехорошо, – сказал он, поморщившись. – И китайцы тоже нехорошо, – добавил он скорее для себя.

Какое-то время было слышно лишь чавканье от нескольких десятков ложек, подносившихся ко ртам. Всего несколько сотен метров пути, но здесь все уже совсем по-другому. Окружавшие меня лица отличались от европеизированных туркменов, вид у них был более монгольский – узкие глаза и широкие круглые щеки. Тон голоса серьезнее и свободнее. Даже у супа был другой вкус.

А вот зеленый чай был абсолютно такой же. И дороги. Первые часы езды по казахским дорогам напоминали последние часы по туркменским. Это все та же дорога, проложенная советскими инженерами задолго до появления пограничных постов. По-видимому, пограничная зона между Туркменистаном и Казахстаном не была для этих стран приоритетом, поэтому довольно большой отрезок первых километров асфальта находился в таком ужасном состоянии, что нам то и дело приходилось петлять, дабы не угодить в яму. Однако на всей дороге мы были одни. По обе стороны асфальтированного пути простиралась плоская бесцветная пустыня.

– Этого волка я вчера убил, – сказал Даймар, указывая на свисавший с бокового зеркала хвост.

– Подстрелил?

– Нет, машиной задавил! Он пытался бежать, но я его все равно догнал. Приду домой и покажу соседям его хвост, они подарок мне подарят или деньги дадут. У нас каждый, убивший волка, получает щедрое вознаграждение. Здесь их слишком много – прямо чума какая-то.

После этого Даймар приступает к жалобам на казахского президента. Те немногие, кто осмелился критиковать президента на туркменской стороне границы, говорили тихо вне зависимости от того, в какой бы глуши мы ни находились. А Даймар просто говорил все, что взбредет в голову, даже не дожидаясь моих вопросов:

– Да уж засиделся, правит с 1989 года, – кричал он. – Назарбаев боится, что ему придет кто-то на смену, – в этом-то все и дело. Я больше не голосую, это просто чушь полнейшая. Вся система коррумпирована. Нам, обычным людям, платят слишком мало, всего по 300–400 долларов в месяц. На такие деньги не проживешь.

– А вы иногда принимаете подарки от тех, кто пересекает границу?

– Конечно нет! – Он усмехнулся. – Я не такой.

По данным, приведенным в списке ежегодно выпускаемом организацией Transparency International, Казахстан наименее коррумпированная страна из всех постсоветских государств Центральной Азии, но на самом деле это больше говорит не о самом Казахстане, а о его соседях. Даже несмотря на такую статистику, страна находится в самом низу списка, на 13-м месте после России, под номером 140 из 177 стран. Казахстан, представляющий на сегодняшний день крупнейшую в регионе экономику, подобно Туркменистану, обладает крупными залежами нефти и газа. Казахстан уже давно считается самой демократичной страной на данной территории, но опять же это говорит скорее о режимах соседних стран, чем о самом Казахстане. Президент Нурсултан Назарбаев правит страной с 1989 г. после назначения Горбачевым, не проявляя ни малейших признаков желания уйти в отставку. Отсутствие реальной политической оппозиции сделало его правление в последние годы более авторитарным и самодержавным. В стране подавляется свобода слова: только в прошлом году здесь было закрыто несколько газет и интернет-сайтов. Но тем не менее, по сравнению с Туркменистаном, Казахстан выглядит как оплот свободы.

У Даймара зазвонил телефон.

– Это ты, дорогая? Мне очень жаль, но вечером ускользнуть не получится. Да, я знаю, что обещал прийти домой, но придется поработать – еще много чего нужно закончить. До завтра, привет детям!

Едва он успел повесить трубку, как раздался новый звонок.

– Да, киса, я иду. Нет, я тебе вчера не звонил. Да, я знаю, что обещал звонить каждый день, но вчера не было связи, такое иногда бывает, сама знаешь. Киса, через час буду. Раньше не смогу, не успею. Да, еду прямо к тебе.

Даймар театрально вздохнул и подмигнул мне:

– Бабы… Хуже, чем цирк.

Когда мы наконец добрались до Актау, он припарковался далеко за городом, в жилом районе с высотками, и нам пришлось ловить такси, чтобы ехать в центр. Он пояснил, что ему не хотелось бы, чтобы его друзья увидели машину и узнали, что он уже в городе. Он хотел провести свободный вечер «без геморроя». Перед тем как отправиться в гости к подруге, которая каждые пять минут названивала ему, чтобы убедиться, что он уже выехал, Даймар подвез меня к крупному универмагу в центре города.

Центр Актау возник как откровение, как мираж, как оазис западной культуры. Меня здесь встречали известные бренды. Магазины кишели людьми в современных джинсах, мини-юбках, кожаных куртках, на высоких каблуках, в кроссовках. Из динамиков разливался последний хит Адель. В углу я наткнулась на целый ряд банкоматов. Засунув карточку в один из них, я нажала на кнопку 30 000 тенге, что равняется приблизительно 1000 норвежских крон. Словно под воздействием магического заклинания, машина стала отсчитывать деньги.

В меню находившегося на первом этаже ресторана были суши и итальянская паста. Я заказала сразу оба блюда. Один из официантов принес мне код для соединения с Интернетом, и, словно по мановению волшебной палочки, открылись вдруг все запрещенные в Туркменистане страницы: Twitter, Facebook, Youtube. Балуя себя маки-роллами с равиоли, я читала обновления новостей на страницах своих друзей и знакомых на Facebook. Одна подруга подстриглась. Страничка профиля моего парня оповещала о его статусе: «свободен». У бывшей одноклассницы родился ребенок. По фотографиям людей в солнцезащитных очках на свежем воздухе стало ясно, что в Осло наступила весна. Путешественникам эпохи Интернета редко удается психологически отдалиться от дома. Даже в Туркменистане, где Интернет только начал завоевывать свои позиции, у меня была возможность время от времени читать норвежские газеты онлайн. А теперь я все это поглощала в один присест.

Сейчас с прессой моей страны меня разделяет лишь нажатие клавиши, но не за горами и те времена, когда все мировое население будет разгуливать в джинсах Сделано в Китае. Вопреки тому что вокруг были чужие лица с монгольскими чертами, я больше не чувствовала себя вдалеке от дома. Окружение было привычным, а система – понятной.

Именно здесь, в идентичной западной культурной среде, характер Туркменистана предстал передо мной в более ясном свете: страна стояла за пределами рыночной экономики. Несмотря на то что коммунизм больше не был руководящей идеологией, а серые бетонные блоки сменили мраморные здания, экономика по-прежнему оставалась герметично закупоренной и не менее тяжеловесной, чем во времена советской власти. Западные бренды – редкость, а о какой-либо конкурентоспособности не могло быть и речи, не говоря уже о свободной конкуренции. Туркменистан находится в самом низу, на 168-м месте индекса коррупции Transparency International, и по большей части все в этой стране – от отелей до ресторанов и магазинов – находится во владении и под управлением президента. Существует всего лишь один банк – государственный, все цены и зарплаты искусственно занижены и адаптированы к закрытому туркменскому рынку. Абсолютно все в Туркменистане срежиссированно государством, вплоть до мельчайших деталей, включая экономику. Путешествуя в туркменское идеальное общество, ты лишаешь себя опоры языка неолибералистского глобализма – языка западного мышления, – о котором в повседневной жизни даже не приходится задумываться.

– Мне нужно в гостиницу «Шагала», – сообщила я водителю такси.

– Какой адрес?

– Я не смогла найти адрес улицы в Интернете, но она где-то в первом микрорайоне.

– Тогда найдем без проблем, – заверил меня водитель. – Кроме Президент-стрит у нас в Актау больше нет улиц. Город поделен на микрорайоны, каждый дом или квартира имеют собственный номер. Например, я живу в восьмом микрорайоне, дом 50, квартира 9. 8, 50, 9. Удобно, как считаете?

После этих слов во мне вдруг лопается иллюзия присутствия западной культуры, и я понимаю, что снова вернулась в Советский Союз.

Мы проезжаем по широким, просторным улицам. По обе стороны пролегают функциональные кварталы в окружении газонов и распустившихся деревьев. Актау построен в точности в соответствии с советской моделью. В нем с трудом можно разглядеть центр или вообще какое-либо ядро. Время от времени попадается большой кирпичный дом в американском стиле, словно свидетельство о новой нефтяной сказке, ведь сегодня Актау один из самых богатых и самых дорогих городов Казахстана.

Актау был основан в 1960-е годы, после обнаружения урановых месторождений в данной местности. Несколько лет спустя стало ясно, что район богат нефтью и металлом, и здесь был построен город. Первоначально он назывался Шевченко, в честь известного украинского поэта, которого по велению царя Николая I отправили сюда в ссылку в 1840-х годах. Вероятно, в те годы этот регион казался концом вселенной, ведь, кроме русской крепости, тут не было никаких построек.

По пути на глаза нам периодически попадались огромные плакаты с седовласым человеком в костюме в окружении улыбающихся детей, державших в руках воздушные шары.

– Это и есть президент? – спросила я, указав на один из красочных плакатов.

– Разумеется, – индифферентно ответил водитель, даже не подняв головы.

По железной дороге

Когда я поднялась в вагон поезда, жарища там стояла как в печке. Мне показалось, будто я оказалась в консервной банке. В узком коридорчике, припав к окнам, стоял длинный ряд мужчин в спортивных костюмах. Они бесстрастно смотрели на платформу и от них разило потом. Ни один даже не пошевелился, чтобы меня пропустить, и, дабы пробить себе путь в этой железнодорожной сауне, я вынуждена была выдержать сражение со множеством кроссовок и забитых вещами спортивных сумок. По моей спине липкими ручьями стекал пот.

Наконец я нашла свое купе. Мои попутчики, молодая казахская семья с двухлетним сыном, как раз в этот самый момент занялись ревизией своих сумок, мешков, подушек, плюшевых мишек, дорожной еды, бутылок из-под молока, игрушечных машинок и всего прочего, что может понадобиться в дороге семье с малышом. На маленьком столике у окна выстроилась многослойная пирамида из различных пачек печенья и сухофруктов; каждый миллиметр пола был занят множеством разноцветных сумок. На верхней полке, скрестив руки на животе, с закрытыми глазами, лежал мужчина лет пятидесяти. У него были короткие седые волосы, хорошо подстриженные усы и русские черты лица.

– Добрый день! – поприветствовала я соседей, усевшись на край полки.

После нескольких дней одиночества в Актау, наконец-то свободная от провожатых, санитаров и вездесущих полицейских, уставшая проводить большую часть времени, лежа в своей комнате в гостинице под колыбельные Интернета и кабельного телевидения, я с нетерпением ждала общения в поезде. Длинные поездки на поезде, как правило, предоставляют превосходную возможность завести новых друзей именно потому, что, кроме как спать, есть и разговаривать друг с другом, здесь больше нечем заняться.

Молодой отец посмотрел на меня с едва скрываемым раздражением и указал мне на верхнюю полку:

– Вот ваше место.

На полке, куда меня переместили, располагался узел с матрасом, белыми простынями, подушками и одеялом. Развернув матрас, я приступила к войне с простынями. Это было не так-то просто, потому что пол был завален полиэтиленовыми пакетами. Молодая мать переглянулась со своим мужем, но ни один не сказал ни слова. Никаких действий также не последовало. В конце концов коротко остриженный мужчина на соседней койке не выдержал. Он резко встал на колени и подтянул к себе простыню. Одним мощным рывком менее чем за полминуты он заправил мне постель, умудрившись даже не подняться со своей койки, располагавшейся напротив моей. Закончив, он коротко кивнул мне, снова приняв лежачее положение с плотно сложенными на животе руками. Я горячо поблагодарила. В ответ он лишь коротко хмыкнул, не открывая глаз. Спустя несколько минут он уже громко храпел. Взобравшись наверх, я улеглась на свою полку.

Там было настолько тесно, что мне никак не удавалось удерживать тело в вертикальном положении, чтобы при этом не ударяться головой. Кушетка оказалась слишком короткой, и когда я на нее прилегла, то выпрямить ноги никак не получалось. Матрац был жестким и весь в комках, однако простыня оказалась плотной и без единой складки. Воздух в купе стоял затхлый, как в гробу.

Поезд рывком оторвался от станции, и в полуоткрытое окно ворвался свежий ветер. Молодой отец тут же решительно к нему направился, захлопнул и задвинул шторки. А потом подошел к двери, закрыв ее на замок. Я кротко запротестовала, но отец показал на мальчика, который сидел, погруженный в свое занятие: он рьяно давил на кнопки принадлежавшего матери мобильного телефона.

– Воздух – это нехорошо для ребенка, – прозвучал его лаконичный ответ.

Наше купе погрузилось в густой полумрак. Покачиваясь, поезд двигался дальше. Мои ноги стучали о стену. Узлы матраса глодали мой позвоночник. Лежавший на койке напротив русский храпел как медведь, его сон ничуть не тревожил двухлетку, издававшего негромкие восторженные визги каждый раз, когда ему удавалось извлечь звуки из материнского телефона. И это ему удавалось довольно часто. На лбу его выступил пот. Я жадно ловила остатки воздуха, и тут меня медленно осенило: вот так мне предстояло провести все последующие 36 часов. Два полных дня и полторы ночи. Когда смотришь на карту, то на первый взгляд кажется, что расстояние от Актау до Аральска сравнительно небольшое, и все потому, что в Казахстане вообще дистанции между населенными пунктами довольно солидные. Собираясь покупать билет, я прикидывала, что мне придется провести 12-14 часов на поезде, однако тогда мне было еще невдомек, что там отсутствует прямая ветка и придется делать большой объезд с севера, прежде чем поезд повернет на юг по направлению к Аральску, а затем продолжит движение на восток до самой Алма-Аты.

Объезд вокруг Аральска я запланировала с одной-единственной целью: мне хотелось собственными глазами посмотреть на последствия одной из величайших техногенных экологических катастроф нашего времени. Основанный на широтах Аральского моря, Аральск оставался важным рыболовным портом вплоть до 1960-х годов, пока море не начало вдруг медленно убывать. Сегодня рыбозавод давно уже выведен из эксплуатации, город окружен песком и пустыней, а о гребнях морских волн остались только воспоминания. Что же произойдет, когда внутреннее море полностью исчезнет?

Разместившиеся на нижних полках молодые родители протягивают двухлетке припасенные шоколадные печенья и газировку. Чтобы облегчить себе участь, мать прихватила в дорогу игрушку с кнопками, которая издает громкий звук, стоит только к ней прикоснуться. Звук сирены пожарной машины и неотложки. Мальчик исторгает радостный крик каждый раз, когда на все купе разносится звук этой сирены. Когда в шестой раз зазвучала полицейская сирена, лежавший напротив русский поднялся со своей койки и вытащил из багажа бутылку с какой-то коричневой жидкостью. Сделав два больших глотка, он снова прилег и ушел в себя.

Зачем нужны путешествия? Зачем люди погружаются во весь этот дискомфорт, который неизменно сопутствует переездам на большие расстояния и посещению дальних, чужих стран? Моя теория заключается в том, что мы постоянно ищем новые дороги только потому, что внутри нас поселяется фальшивая память. Вернувшись домой, мы трансформируем весь пережитый дискомфорт в праздничные анекдоты или вообще о нем забываем. Память – это отнюдь не прямая линия, она больше похожа на диаграмму, которая состоит из точек – основных моментов, а над ними пустота. Кроме этого память еще и абстрактна. При взгляде из будущего оттенки прошлого выглядят практически нереально, словно сон.

Мне удалось продержаться целый час. Затем, спустив задеревеневшие ноги на пол, я всунула их в туфли и распахнула настежь дверь. Воздух в коридоре был благословенно прохладен. У запыленного полуоткрытого окна я простояла довольно долго, с превеликой жадностью глотая свежий степной воздух и чувствуя, как он наполняет мои легкие. Снаружи пейзаж был настолько однообразным, что казалось, будто мы стоим на месте. В поле зрения не попадало ни деревца, ни холма, там простиралась лишь плоская, бесплодная пустыня. Песок на горизонте сливался с бледно-голубым безоблачном небом.