Советистан. Одиссея по Центральной Азии: Туркмени- стан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан глазами норвежского антрополога

– Он прошел Чернобыль, – прошептал Валентин так тихо, что я едва смогла его расслышать. – Он был там, когда все это случилось…

Прошло совсем немного времени, и мы, покинув Курчатов, въезжали в область ядерных испытаний. Район стоял открытым и не охранялся; по пути попалась парочка табличек, предупреждавших о том, что это опасная зона, куда въезд строго воспрещен.

– Окрестности безупречно подходят для испытаний, – с энтузиазмом пояснил Валентин. – Территория не полностью плоская, по форме напоминает горшок с низким наклоном. Другими словами, идеально годится для взрывов и прохождения ударной волны.

Мы были одни в этой огромной зеленой зоне. Территория, где проводились ядерные испытания, по размеру занимала площадь, на которой находится Согн-ог-Фью ране[10]. Можно было ехать еще нескольких суток, но так и не добраться до полигона. Через пару километров нам стали встречаться какие-то постройки. Вдоль стен домов паслись коровы. Из трубы поднимался дым.

Валентин проследил за моим взглядом.

– Этот район объявлен безопасным, – пояснил он. – У них есть разрешение заниматься здесь сельским хозяйством.

– А здесь на самом деле безопасно жить и заниматься сельским хозяйством?

Валентин рассмеялся:

– Я знал, что вы об этом спросите! Все тоже почему-то думают, что здесь опасно, хотя высокая радиация существует только в определенных точках зоны. Большинство районов совершенно безопасны.

Он вытащил счетчик Гейгера, отметка колебалась около нуля.

– Вы видите? Никакой радиации!

Мы проехали дальше в глубину зоны ядерных испытаний. Пейзаж окрасился в желто-зеленые тона. Трава была с метр в высоту, заросли – удивительно густые, можно даже сказать, красивые. Затем справа показался ряд бетонных зданий, с интервалом в несколько сотен метров друг от друга; большинство из них прекрасно сохранились.

– Смотровые башни, – пояснил Валентин. – Перед каждым испытанием использовались пленочные камеры и датчики, измерявшие давление в башнях. Все взрывы замерялись и тщательно документировались. Вокруг участков, где проводились испытания, были построены целые искусственные города с инфраструктурой, включавшей в себя не только мосты и дороги, но и вертолеты, бронированную транспортную технику, пожарные машины. Все это организовывалось с целью измерить влияние взрывов на различные виды инфраструктуры и военные объекты. Эксперименты проводились не над людьми, а над свиньями и коровами. Вам известно, что свиная кожа имеет большое сходство с человеческой?

Счетчик Гейгера внезапно зафонил. Валентин удовлетворенно посмотрел на крошечный экран. На нем крутились цифры: 2… 3… 4… 5…

– Почти приехали! – провозгласил он.

Хрустя голубыми бахилами, мы вышли из «фольксвагена». С каждым нашим шагом стрекотание счетчика Гейгера становилось все более агрессивным. Вокруг нас простирался бесплодный пустынный ландшафт. Мне припомнилось другое место, где счетчик Гейгера щебетал не менее напряженно: это была экскурсия по Чернобылю.

– Сегодня нам повезло, – улыбнулся Валентин. – Только что прошел дождь и прибил пыль к земле, поэтому противогаз нам не потребуется.

Пока мы пробирались через заросли желтой травы, счетчик Гейгера стрекотал как одержимый. Хотя мне было известно, что радиацию почувствовать невозможно, но все же оставалось ощущение, будто по телу бегают мурашки. Я с трудом оторвала взгляд от двухзначных чисел на счетчике Гейгера, которые вселяли в меня чувство тревоги.

Наконец Валентин остановился, торжественно показывая на заброшенный пруд:

– Это кратер, появившийся после взрыва первой советской атомной бомбы. Именно здесь и началась холодная война.

Успешное проведение Советским Союзом ядерных испытаний вызвало озабоченность в Соединенных Штатах. Американские ядерные физики начали лихорадочно исследовать возможности создания более крупной и мощной бомбы. В 1951 г. Эдварду Теллеру и Станиславу Уламу удалось разработать термоядерную бомбу, более известную под названием «водородная». Новая бомба включала в себя два взрывных заряда: первичный, который уже содержался в обычной атомной бомбе, и состоявший из ядер водорода намного более сильный вторичный заряд. Во время взрыва первого заряда происходил нагрев до миллиона градусов, что приводило в движение ядра с силой, которая, объединяя их вместе, формировала третье, более тяжелое ядро. Такое слияние позволяло высвободить гораздо больше энергии, чем, к примеру, расщепление, или деление, атома, на котором основана структура урановой бомбы.

В 1952 г. в США было проведено первое успешное испытание новой бомбы. В отличие от урановой, самопроизвольно взрывающейся в случае, если размер нагрузки превышает критический предел, для водородной верхнего предела не существует. Бомба, которую назвали Айви Майк, обладала взрывной силой 10,4 мегатонн и была в 450 раз более мощной, чем атомная бомба, сброшенная на Нагасаки в 1945-м.

В Советском Союзе физик Андрей Сахаров усиленно трудился над разработкой подобной бомбы. Летом 1953 г., после многих лет упорной работы первая советская водородная бомба была готова к тестированию на семипалатинском ядерном полигоне. Существовал только одна проблема: команда Сахарова был настолько занята изготовлением бомбы, что забыла рассчитать масштабы разрушений. Когда один из исследователей обратил внимание остальных на этот факт, поднялась всеобщая паника. После нескольких дней интенсивной работы исследователи пришли к выводу о необходимости эвакуации десятков тысяч людей из этой области. В эксплуатацию было срочно введено 700 военных грузовиков, и эвакуация началась. Сахарова заботил вопрос о безопасности людей: смогут ли больные, дети и старики выдержать перевозку в открытых грузовиках по степному бездорожью? Руководство было озабочено состоянием дорог. «Каждый военный маневр приводит к человеческим жертвам; предположительны потери 20–30 человек, чья гибель является неизбежностью. Несмотря на это, наши испытания представляют большую важность для страны и ее оборонных сил» – вот слова Василевского, одного из ответственных за проведение ядерных испытаний[4]. Подобного рода высказывания все сильнее беспокоили Сахарова, который впоследствии писал в своих воспоминаниях: «В те дни когда я подходил к зеркалу, то поражался, как же сильно я изменился: серое лицо, старческий вид…»

Наступило 12 августа. Сахарову и другим ученым было приказано прибыть в район, находившийся в 35 км от места взрыва. Их снабдили защитными очками и велели всем лечь на живот на землю, повернув лица к точке, где производились взрывные работы. «Время ползло очень медленно, – пишет Сахаров в своих воспоминаниях. – До начала оставалось 60 секунд: 50, 40, 30, 20, 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1. И тут что-то вдруг мелькнуло на горизонте. Это был расширяющийся белый шар, свет от которого отражался вдоль всего горизонта. Я сорвал очки, и, хотя в тот самый момент был ослеплен резким переходом от темного к светлому, мне все же удалось увидеть огромное облако, сверху обвитое кольцом фиолетовой пыли. Затем облако посерело и, быстро отделившись от земли, стало подниматься вверх, закручиваясь и сверкая оранжевыми красками. После этого на нем сверху появилась своего рода шапка, как у гриба, который связывался с землей с помощью „грибной ножки“, которая была гораздо более мощной, чем мы привыкли видеть на фотографиях рядовых испытаний ядерного оружия».

После того как пыль осела, ученых подвезли ближе к эпицентру, чтобы они могли осмотреть повреждения. «Внезапно наша машина остановилась прямо перед орлом с обгоревшими крыльями, – вспоминает Сахаров. – Он пытался взлететь, но не мог. Его глаза были погасшими – по-видимому, он ослеп. Один из офицеров вышел из машины и убил его одним жестким ударом, положив конец страданиям несчастной птицы. Мне сообщили, что во время каждого ядерного испытания погибают тысячи птиц: они взлетают, завидев яркую световую вспышку, а затем падают вниз, обожженные и ослепленные».

И хотя ядерные испытания завершились успешно, Сахаров не до конца понял связь между излучением и тепловыделением от первичного заряда и имплозией вторичного. Взрывная мощность бомбы составляла «всего лишь» 400 килотонн и была главным образом обусловлена отделением, а не слиянием. И только в ноябре 1955 г. Сахарову удалось разработать модель работающей водородной бомбы. На этот раз сила взрыва составляла 1,6 мегатонн.

«Я увидел ослепительно желто-белую кривую, которая быстро распространилась за горизонт, через какие-то доли секунды приобретая оранжевый, а затем огненно-красный цвет. […] Между облаком и закрученным столбом пыли начала формироваться ножка ядерного гриба. На этот раз она была еще толще, чем прежде. Ударные волны пересекались в небе, направляясь в разные стороны и оставляя за собой молочно-белые плоскости, которые затем складывались в конусообразные формы, поразительным образом завершая образ гриба. Незадолго до этого я почувствовал, как в лицо мое ударило тепло, словно из печки, – и это случилось, когда мы стояли на холоде на расстоянии многих, многих километров от взрыва. Весь этот фейерверк происходил в полнейшей тишине».

Хотя на этот раз бомба была выброшена из самолета с целью свести к минимуму распространение радиации, это испытание унесло с собой несколько жизней. Погиб молодой солдат после того, как ударной волной разрушило траншею, в которой он был в тот момент. В деревне, находившейся за пределами испытательной зоны, умерла двухлетняя девочка, когда перегородка, за которой она находилась, рухнула от ударной волны. В другой деревне снесло крышу с женского отделения местной больницы. Даже находящийся в 150 км от места испытаний Семипалатинск получил повреждения от ударных волн. На мясокомбинате разбилось одно из окон и упало прямо в фарш. Еще дальше, в Усть-Каменогорске, местные жители заметили налет печной сажи у себя в домах.

Испытания прошли успешно, и в тот же вечер военное руководство устроило по этому поводу праздник. Сахаров, который был героем дня, держал речь: «Я хотел бы предложить тост за то, чтобы наше изобретение всегда взрывалось с таким же успехом, как сегодня, но только в районах тестирования – и никогда над городами».

За столом повисло молчание. Все застыли. Неделин, военный руководитель ядерных испытаний, поднял стакан и ответил на тост притчей: «Как-то раз сидела старик перед иконой с зажженной свечой. Сидя в нижней рубашке, он просил: „Веди меня и сделай меня твердым“. В ответ его старуха закричала с печки: „Проси только, чтобы сделал тебя твердым, а повести я и сама смогу!“ Так давайте же выпьем за то, чтобы мы здесь все оставались твердыми!»

В своих воспоминаниях Сахаров пишет, что от слов Неделина все его внутренности словно сжались в комок. В этот момент его словно осенило, ему открылось, в каком виде деятельности он участвует: «Мы, изобретатели, ученые, инженеры и рабочие сотворили оружие зла, самое жестокое, когда-либо существовавшее в истории человечества. И его применение находится полностью вне зоны нашего контроля».

После этого Сахаров пытался узнать как можно больше о долгосрочных последствиях ядерных испытаний. Несмотря на отсутствие статистики, вскоре стало ясно, что число случаев заболевания раком в районе Семипалатинска после проведения ядерных испытаний стремительно увеличилось. Тревожило количество детей, появившихся на свет с врожденными дефектами, а в некоторых деревнях появились сообщения о стремительно развивающемся росте психических заболеваний. Воочию столкнувшись с человеческими жертвами, академики Сахаров и Курчатов превратились в активных противников ядерного оружия и ядерных испытаний. Их протесты начались постепенно, и в 1963 г. Соединенные Штаты, Великобритания и Советский Союз подписали общее соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия в физической атмосфере, в космическом пространстве и под водой.

С годами Сахаров сделался пламенным борцом за мир и права человека. В 1975 г. за свою неустанную деятельность, направленную против гонки ядерных вооружений, он получил Нобелевскую премию мира. Советские власти не позволили номинанту покинуть Советский Союз, и ехать в Осло получать премию пришлось его жене, Елене Боннэр.

Впоследствии Сахаров превратился в неудобного для советского режима человека. Будучи ярым противником вторжения Советского Союза в Афганистан в 1979 г., он использовал любую возможность, чтобы высказать свое мнение о том, почему он был против этой войны. Год спустя, в 1980-м, он и его жена были арестованы и отправлены в ссылку в город Горький, расположенный в 400 км к востоку от Москвы и закрытый для иностранцев. Здесь они находились под усиленным наблюдением КГБ, не имея возможности контактировать с гражданами других стран и с московскими учеными кругами. Черновики воспоминаний Сахарова неоднократно изымались, и ему приходилось начинать все сначала. Известный физик писал письма протеста и устраивал голодовки против такого обращения, но все было безрезультатно.

15 декабря 1986 г. в десять часов вечера в доме Сахарова и его жены раздался звонок в дверь. В квартиру вошли двое электриков вместе с агентом КГБ и установили телефон.

– Завтра утром в десять ждите звонка, – сказал на прощание кагэбэшник.

16 декабря Андрей Сахаров вместе с женой сидели дома и до 15 часов ждали звонка. Сахаров уже собрался надеть пальто, чтобы пойти в магазин за хлебом, когда телефон вдруг зазвонил.

– Алло, говорит Горбачев, – сказал голос на другом конце трубки.

Новый генеральный секретарь звонил, чтобы сообщить, что Сахаров и его жена могут вернуться в Москву.

Несмотря на то что с 1963 г. ядерные испытания в атмосфере больше не проводились, советские власти продолжали свои эксперименты в Казахстане. Вплоть до 1989 г. в опытной зоне на Семипалатинском полигоне было проведено 340 подземных ядерных испытаний. После распада Советского Союза полигон был тотчас закрыт. Собрав имущество, русские вернулись на родину. В кратчайшие сроки количество населения Курчатова с 40 000 упало ниже 10 000 человек, каждое второе жилое здание было оставлено.

Для грабителей наступили хорошие времена. Русские оставили опасное наследство в Казахстане: к 1991 г. на его территории было зарегистрировано более 1400 ядерных боеголовок, и это сделало Казахстан одой из крупнейших в мире ядерных держав. Назарбаев поставил цель сделать свою страну безъядерным государством, поэтому спустя год новое правительство Казахстана подписало с Россией соглашение о передаче всего ядерного оружия в Россию.

Передача оружия прошла относительно быстро и безболезненно, но проблема осталась, потому что в подземном тоннеле ядерного полигона в Семипалатинске все еще находилось несколько сотен кг плутония и обогащенного урана. Молодая казахская нация не имела никакой возможности решить эту проблему, и это привело к тому, что опасные для жизни отходы оставались без присмотра в течение нескольких лет. Попади они в чужие руки, их вполне могли бы использовать для разработки мощнейшего ядерного оружия.

Американцы были обеспокоены. В 1998 г. профессор Зигфрид С. Хекер, бывший директор Лос-Аламосской национальной лаборатории, где была изготовлена американская атомная бомба, нанес визит в Курчатов. Основанный в пустыне Нью-Мексико во время Второй мировой войны с единственной целью – разработать первую в мире атомную бомбу, – Лос-Аламос во многих отношениях побратим Курчатова. Само существование города и его расположение держалось в строгом секрете. Как и Курчатов, он не был обозначен ни на одной карте; названия тоже не было, только почтовый индекс. Лучшие ученые Америки направлялись туда с заданием все свое время посвятить разработке атомной бомбы под кодовым названием «Манхэттенский проект». Чтобы сделать изолированную жизнь в городе, расположенном посреди выжженной пустыни, более привлекательной, решено было оборудовать его всевозможными современными удобствами: там были и бассейны, и кондиционеры в домах, и хорошо укомплектованные продовольственные магазины, и начальные школы для детей. Напряженная работа дала результаты: 16 июля 1945 г. в Соединенных Штатах были проведены первые в мире испытания атомной бомбы. А три недели спустя первая атомная бомба была сброшена на Японию.

Несколько лет назад невозможно было даже представить, что бывший директор Национальной лаборатории Лос-Аламоса когда-либо посетит Курчатов, один из самых засекреченных городов Советского Союза. Холодная война к тому времени не только закончилась, но уже почти вошла в историю. Однако политические отношения меняются быстрее, чем исчезают радиоактивные осадки: физические последствия ядерных испытаний по-прежнему покоились неглубоко в земле, и их нужно было как можно скорее устранить.

И хотя Хекер был уже осведомлен о хищениях оборудования и металла на Полигоне, однако зрелище, встретившее профессора по прибытии, встревожило его не на шутку. Он ожидал увидеть караваны проплывающих по пустыне верблюдов, но вместо них взирал на свежие километровые окопы, явно прорытые экскаваторами. Медь из этих траншей сбывалась китайским торговцам. Грабеж был целенаправленным и систематизированным. Разумеется, местные жители отдавали себе отчет в том, что, воруя материалы с Полигона, наносят колоссальный вред своему здоровью, но, как они позднее признались Хекеру, другого выхода у них не было: лишившись своих рабочих мест, они были брошены на произвол судьбы.

В докладе, опубликованном в 2013 г., можно было впервые прочитать о совместном проекте по уничтожению и обезвреживанию опасных ядерных отходов, над которым трудились Соединенные Штаты, Россия и Казахстан. После визита в Курчатов Хекер сумел заставить русских раскрыть секретную информацию об особо опасных отходах и их местоположении. Поначалу русские делали это с явной неохотой, но, после того как Хекер показал им фотографии прорытых экскаваторами траншей, все-таки согласились. При финансовой поддержке США Казахстан взял на себя ответственность за осуществление практической части проекта.

В конце лета 2012 г. группа российских, казахских и американских ученых собралась у подножия горы Дегелен на Полигоне, чтобы отметить закрытие суперсекретного проекта, на который в течение 14 лет было потрачено 150 млн долларов. Туннели уплотнили специальным цементным покрытием; а ученые, чокнувшись водкой, сдернули покрывало с мемориала, на котором на трех языках была выгравирована надпись: «Мир стал более безопасным».

На настоящий момент никому еще не удалось измерить нанесенный человечеству ущерб, возникший в результате 456 ядерных испытаний, проведенных Советским Союзом в Казахстане. Ветер и дождь рассеяли радиоактивные отходы по площади в 300 000 км2. В общей сложности более двух миллионов человек в той или иной степени пострадали от радиации и радиоактивных осадков в районе проведения ядерных испытаний.

Через три часа по дырявой советской авеню мы уже направлялись в Шаршьял, одну из наиболее пострадавших деревень. Постоянно дующие в этом регионе ветра перенесли сюда радиоактивные частицы, приведшие к заражению ничего не подозревающих местных жителей. Если бы не этот непрекращающийся ветер, вздымающий песок с пылью так, что дышать становится тяжело, то деревеньку Шаршьял можно назвать прямо-таки идиллической. Белые домики с синими оконными рамами, обрамленные невысокими, голубыми заборчиками. Повсюду стоят крепкие ухоженные лошади, привязанные к деревьям и столбам. Облокотившись о заборчик, пожилой мужчина смотрит в далекое небо. Я подошла к нему, но, прежде чем мне удалось даже представиться, он поспешил прочь. То же самое случилось, когда я пыталась завязать разговор с молодой матерью, катившей перед собой коляску.

Высокое, выкрашенное белой краской здание выделялось из небольшой группы жилых домов – вероятно, местное правление. Я решила попробовать наудачу, надеясь, что у работников муниципалитета может быть информация о том времени, когда Шаршьял был поражен последствиями ядерных испытаний. Вероятно, у них есть даже какие-то цифры, статистика. В приемной никого не было, но дверь была открыта, и я вошла внутрь. Все офисы были пусты, однако на втором этаже в коридоре на пластмассовых табуретках сидели трое мужчин и пили чай.

– Добрый день, – поздоровалась я. – Я приехала из Норвегии и хотела бы…

– Каждый год к нам приезжают со всего света – то ученые, то журналисты, – проворчал один из мужчин, одетый в дорогую кожаную куртку. – То из Японии, то из США, говорят, что помогут, но потом никогда не возвращаются! Одни разговоры и никакого толку. Даже не надейтесь, что с вами тут кто-то будет разговаривать! Отправляйтесь туда, откуда приехали.

Я поплелась прочь из городского правления. Ветер дул сильнее, чем прежде. Песок забился мне в волосы, нос, уши, под ногти: песок был везде. Рядом с мунипалицетом находился длинный, обветшавший домик. Надпись на входной двери гласила что это шаршьялский медицинский центр. Когда я туда вошла, меня встретила молодая медсестра, которая не говорила ни по-русски, ни по-английски. Она молча указала мне на офисную перегородку, за которой сидела коротко стриженная женщина в белом халате. Эта была врач, звали ее Лора, она приехала сюда двенадцать лет назад сразу после своего замужества.

– У нас здесь много проблем, – сказала Лора приглушенным голосом. – Из 2000 жителей половина болеет. Дети появляются на свет с врожденным дефицитом крови и с шестью пальцами. Среди молодежи немало психически больных. После переезда сюда я даже сама заболела, появились проблемы с кровяным давлением. Здесь оно почти у всех повышенное.

– Почему вы не хотите отсюда уехать? – поинтересовалась я.

Лора пожала плечами:

– Здесь моя семья. Что я могу поделать? Нужно же как-то выживать.

На окраине деревни, рядом с киоском, торгующим крепкими алкогольными напитками и сигаретами, слонялось трое-четверо мужчин. Взяв с меня обещание не разглашать их имена, они согласились рассказать пару слов о Полигоне.

– Все знали, что там происходит, но что мы могли поделать? – высказался самый откровенный из них, бородач лет 50. – Мы были одни против целой империи. Они кружили над деревней на вертолетах с плакатами с предупреждением о том, что в 11 часов будет производится взрыв. Для безопасности мы старались находиться на улице около 11, опасаясь, что от землетрясения рухнут наши дома.

– От радиации люди болели? – спросил я.

– Ну конечно, – ответил человек, указывая на небольшой холм, где плотными рядами стояли кресты с надгробиями. – Все, кто заболел, лежат вон там.

– А вы не боитесь за свое здоровье?

Он хрипло засмеялся и закурил:

– Мы здесь родились и умирать тоже будем здесь. К радиации мы давно уже привыкли.

Прежде чем мы отъехали от Шаршьяла, этой продуваемой всеми ветрами недружелюбной деревни, к нашей машине подошла старушка, одетая в коричневый халат и кожаные сапоги. В руках у нее были тяжелые сумки.

– Сама я родом из Семипалатинска, но переехала сюда в 1980-е, чтобы получить подъемные. Из-за того, что деревня сильно пострадала от радиации, пенсии здесь выше, – довольно пояснила она.

Однако о ядерных испытаниях ей говорить не хотелось.

– Да зачем об этом говорить? Тут разговоры не помогут, все равно ничего изменить нельзя.

Слабое сердце

Русская традиция ссылать своих беспокойных граждан в казахские степи не нова. В 1854 г. в Семипалатинск прибыл, возможно, самый известный арестант: писатель Федор Достоевский. После четырехлетнего пребывания в омской тюрьме в Сибири за участие в заговоре, организованном либеральным кружком Петрашевского, он был сослан солдатом в Семипалатинск отбывать последние годы наказания. Тюремные годы подорвали его здоровье. Наравне с остальными заключенными ему приходилось круглосуточно носить на себе тяжелые колодки. Казармы были переполнены, и ни один из заключенных не имел возможности остаться в одиночестве даже на долю секунды. Ночью около 30 мужчин должны были делить между собой жесткие, голые, кишащие вшами и блохами нары. Пол был гнилым, с потолка капала вода. В зимние месяцы как внутри, так и снаружи царил лютый холод, а летом стояли зной и духота. Позднее Достоевский писал, что никогда не чувствовал себя таким счастливым, как тогда, солдатом, проезжая вдоль реки Иртыш по пути в ссылку Семипалатинск, «чувствовал вокруг себя свежий воздух, а в сердце – свободу»[5].

Сегодня Семипалатинск, или Семей – как он называется по-казахски, – представляет собой грязный и довольно печальный провинциальный городок с широкими улицами и высокими серыми бетонными зданиями. Однако город этот гораздо старше, чем может показаться на первый взгляд. Еще в 1718 г., планируя экспансию на восток, Петр Великий основал здесь крепость. Со временем вокруг гарнизона вырос город. Проходя по тихим улочкам позади университета и огромного здания одетой в бетон социалистической вечности городской мэрии, можно получить представление о том, как мог выглядеть город, когда в нем еще жил Достоевский. Не заасфальтированные улицы повсюду окружают невысокие крепкие деревянные дома постройки XIX в. Когда-то в Семипалатинске проживало пять-шесть тысяч человек. Достоевский арендовал небольшую, жалкую комнатушку у солдатской вдовы. Комната кишела блохами и тараканами, но в первый раз за четыре года ему наконец-то удалось побыть одному и он мог снова читать и писать.

Работники городского музея Достоевского добросовестно пытались воссоздать клетушку, в которой жил писатель. В крохотной комнатке одиноко стоял письменный стол, узкая кровать, самовар с кружками и две пары французских часов. Вся мебель изготовлена приблизительно в 1850-е годы, в реальности ничто из нее не принадлежало великому писателю. Во время пребывания Достоевского в Семипалатинске у него еще не было литературного признания, поэтому никому даже в голову не приходило сохранять ни на что не годную мебель. Сложно сказать наверняка, как в те времена выглядела его комната, музей же предлагает свою квалифицированную версию решения этой загадки.

Искусство воссоздавать писательские дома – отличительная особенность русских. По всей империи разбросаны сотни домов-призраков, с тщательно подобранной мебелью той эпохи, некоторые образцы которой иногда могут принадлежать и автору. Святыни охраняются строгими женщинами, которые спешат погасить свет сразу же, как только литературные паломники покидают зал. Экскурсовод, проводившая меня по комнатам семипалатинского музея, была женщиной огромного размера, просто величиной с дом. Она была в такой плохой форме, что время от времени ей приходилось останавливаться между витринами, чтобы передохнуть и набрать дыхания, однако жизнь и труды писателя она знала минута в минуту, строчку за строчкой. С жизнеутверждающим огоньком в глазах она взахлеб кормила меня подробностями пребывания в городе Достоевского.

– Вскоре после его прибытия сюда он подружился с бароном Александром Врангелем, который был большим поклонником его произведений, – сообщила она. – Врангель сделал все возможное, чтобы улучшить плохие условия жизни писателя в Семипалатинске, и вскоре стал его доверенным лицом. Кроме того, Достоевский познакомился с одним пьяницей, которого звали Александр Исаев. – Экскурсовод остановилась, чтобы глотнуть немного воздуха, а затем с жадностью продолжила: – Жена Исаева болела туберкулезом и ужасно страдала в браке. В пьяном угаре муж, бывало, бил ее, и так как по причине своего пьянства он потерял работу, денег у них не было. Достоевский был преисполнен жалости к ней и вскоре от любви совсем потерял голову. Это увлечение отнюдь не являлось благом для великого писателя…

Благодаря книге, написанной Врангелем, где он изобразил годы, проведенные вместе с Достоевским, мы можем узнать множество подробностей о развитии бурного романа писателя со сломленной туберкулезом, но в то же время страстной и капризной женой Исаева.

«Она была с ним любезна, – отмечал Врангель, – но вряд ли оттого, что была в него влюблена. Она сострадала этому несчастному, с которым так жестоко обошлась судьба. Можно предположить, что она была к нему в какой-то мере привязана, но все же ни капельки не была в него влюблена. Ей было известно о том, что он страдает нервным расстройством и что у него нет денег. Она считала его человеком „без будущего“. Однако Федор Михайлович воспринял ее жалость как ответную любовь и воспылал к ней со всей своей юношеской страстью».

В следующем году разразилась катастрофа: Исаев был назначен инспектором питейных заведений в Кузнецке, небольшом городке в 600 км от Семипалатинска. Достоевский проводил все свое свободное время, тоскуя и сочиняя письма. По воспоминаниям Врангеля, он заполнял ими целые тетради, посвящая их Марии. К сожалению, сохранились всего одно. Оно полно восхваления: «Вы замечательная женщина, ваше сердце наполнено удивительной, почти детской благодатью. Уже сам тот факт, что женщина подала мне руку, стало огромным событием в моей жизни». Ответ Марии содержал красочные описания болезней и мучений, которые приносит с собой бедность. Достоевский страдал.

«Он сильно похудел, – вспоминал Врангель. – Стал мрачным, раздражительным, бродил как тень самого себя и вынужден был остановить работу над „Записками из Мертвого дома“».

В августе 1855 г. Александр Исаев умер. Мария была расстроена. Кто теперь позаботится о ней и ее семилетнем сыне? Достоевский делал все, что мог, брал на свое имя кредиты и посылал ей деньги. Смерть Исаева вселила в Достоевского надежду, но одновременно с этим принесла новые проблемы. А что, если она полюбит другого? Тогда ему придется встать в очередь женихов? «Я живу и дышу ради нее, – писал он в письме к своему брату. – Ах, как же я несчастен! Как несчастен! Я полностью уничтожен, убит! Но моя душа жива».

Мария умела играть на его ревности. Как бы он отнесся к тому, если вдруг «какой-нибудь солидный, положительный мужчина, обеспеченный гражданский служащий» придет просить ее руки? – неожиданно спрашивала она в своем письме. «Велики радости любви, но страдания настолько ужасны, что лучше вообще никогда не любить», – писал Достоевский в письме к Врангелю. Мы не знаем, что он ответил Марии, но его ответ, вероятно, очень сильно ее взволновал. В следующем письме она заверяет его, что никакого богатого чиновника не существует. Ей просто хотелось проверить его преданность!

Пройдет совсем немного времени, прежде чем Мария снова испытает искушение проверить преданность писателя. В следующем письме она уже оживленно рассказывает о «молодом, сострадательном учителе с благородной душой». Этого Достоевский больше выдержать не мог и прямо во время армейской служебной поездки летом 1856 г. он удирает в Кузнецк, чтобы с ней встретиться. «Какая благородная, ангельская душа», – писал он с энтузиазмом в письме к Врангелю после встречи. Пока он был вне себя от счастья от того, что ему снова удалось с ней свидеться, Мария подтвердила его худшие страхи: учитель на самом деле существовал. Звали его Николай Вергунов, и Мария слезно призналась, что влюблена в него. Тем не менее она не хотела так просто отпускать Достоевского. «Не плачь, не грусти, – утешала она его. – Еще ничего не решено. Сейчас только я и ты, и никто другой!». С этими словами в сердце, полный надежд Достоевский вернулся обратно в свой гарнизон. Прошло совсем немного времени, и его снова одолели сомнения, и вот уже в следующем письме он пишет Марии о том, что, скорее всего, она все-таки любит учителя. Чтобы повысить свою привлекательность в глазах Марии Достоевский решил начать продвижение по службе. Отправив трогательное, полное покаяния письмо военному руководству, он в конечном итоге был произведен в офицеры. Мария продолжала метаться между ним и учителем, сводя обоих с ума. «О, я был несчастный безумец! – писал Достоевский Врангелю. – Такая любовь подобна болезни. Уж теперь-то я знаю».

В конце ноября Достоевский снова навестил Марию в Кузнецке, на этот раз уже в офицерской форме. Неизвестно, сыграла ли тут роль униформа, но визит к Марии завершился ее согласием выйти за него замуж. «Она любит меня, и я это знаю с абсолютной уверенностью», – торжествующе писал он Врангелю. Мучимый угрызениями совести по поводу побежденного им соперника, он просил Врангеля проследить, чтобы тот достойно сдал семинарский экзамен. Судя по всему, опьянение, связанное с предстоящим браком, было краткосрочным: исходя из последовавших за ним писем, с похвалами и романтическими порывами было покончено. Вместо этого речь в них идет о сухих, практических свадебных приготовлениях и денежных вопросах.

«6 февраля 1857 года они поженились, – с энтузиазмом продолжала экскурсовод. – Федору Михайловичу было 34 года, Марии Дмитриевне – 29. Учитель Вергунов, который был так влюблен в Марию, был у них одним из свидетелей на свадьбе. Достоевский был вне себя! Что он будет делать, если Мария вдруг в последнюю минуту передумает и выберет вместо него учителя! А что если больной от ревности учитель вдруг нападет и убьет его? И хотя церемония прошла гладко, сам брак был коротким и несчастным. На обратном пути в Семипалатинск у Достоевского случился тяжелый эпилептический припадок. Мария начала жалеть, что предпочла учителю бедняка, к тому же заключенного, и не сумела удержаться от гнева. Невозможно даже описать словами, что она сделала!» Грузная экскурсовод казалась искренне возмущенной поведением Марии и протопала к следующей витрине.

После свадьбы эпилептические припадки Достоевского участились настолько, что он должен был уйти с военной службы. «Моя жизнь тяжела и горька», – писал он в 1858 г. В следующем году ему было разрешено покинуть Семипалатинск, и пара отправилась в Санкт-Петербург. Однако там они прожили вместе недолго, большую часть времени проводя в ссорах. Климат российской столицы не подходил Марии для здоровья, и она переехала в провинцию, во Владимир. С тех пор жизнь ее покатилась вниз, она становилась все больней и озлобленней. А Достоевский, в свою очередь, страстно влюбился в другую женщину, Аполлинарию Суслову. Вместе с ней они поехали в далекое путешествие по Западной Европе, где у Достоевского развилась еще одна страсть: склонность к азартным играм.

В конце лета 1863 г., в Хомбурге, Достоевскому все-таки пришлось оторваться от игрового стола: он получил сообщение о том, что Мария при смерти. По словам Врангеля, пара помирилась уже на смертном одре: «О, дорогой друг, – писал ему Достоевский. – Она безгранично любила меня, и я любил ее необыкновенно, однако все же нам не довелось жить долго и счастливо. Мы не могли перестать любить друг друга, и чем более несчастными мы становились, тем прочнее была наша связь. Это может показаться странным, но дело обстояло именно так. Она была самой честной, благородной и самой щедрой женщиной, которую я когда-либо знал».

Отец яблок

Вращая изношенными пропеллерами, самолет SCAT Airlines поднял меня в воздух. Теперь мы направлялись из Семипалатинска в Алматы, конечный пункт моего пребывания в этой стране. Вид на бывшую столицу, открывавшийся сверху, был поистине незабываемым: город стоял, окруженный высокими, заснеженными горными вершинами. Сильнейшее землетрясение 1887 г. разрушило его до основания, поэтому большинство отстроенных в советском стиле домов имеют одинаковые фасады и планировку. Прямые улицы с крутыми подъемами чем-то напоминают Сан-Франциско. Несмотря на то что Алматы потерял статус столицы, он сих пор является финансовым центром Казахстана и, возможно, самым космополитичным городом Центральной Азии. В ресторанах, расположенных на всех улицах, говорят на самых разнообразных языках – от русского и китайского до французского и английского. В горах находится знаменитый ледовый каток Медео, на котором было побито более сотни мировых рекордов.

Строительство катка завершилось в 1951 г., и Алма-Ата – как в те времена назывался Алматы – довольно скоро приобрела известность в международном мире конькобежного спорта. Всего через год после открытия стали приходить неожиданные новости о том, что российские фигуристы побили все существующие мировые рекорды на забеги в 500, 1500 и 5000 м. В кругах фигурного катания в Скандинавии дивились этому феномену, обсуждая версии о том, что тут либо часы движутся слишком медленно, либо русские просто неверно замеряют пробег. Однако по мере того, как сюда постепенно стали приезжать конькобежцы из несоветских стран и устанавливать новые мировые рекорды, критика понемногу успокоилась. В 1976 г. норвежец Стен Стенсен, единственный в мире спортсмен, сумевший пробежать 10 000 метров быстрее, чем за 14 мин. 40 сек., побил собственный рекорд, установив новое время: 14.38.08. Во время футбольного матча между Норвегией и Советским Союзом в 1977 г. Сергей Марчук первым пробежал 5000 метров, затратив на это меньше семи минут. Однако рекорд в 6.58.88 удерживался недолго: вскоре появился еще один норвежский чемпион, Кей Арне Стенсхьеммет, с новым рекордом в 6.56.9.

Несколько факторов помогли сделать Медео лучшим в мире ледовым катком, один из которых – его рекордная высота в 1691 м над уровнем моря и попутные ветра, помогающие конькобежцам пробежать дистанцию. В 1972 г. каток был модернизирован. Всего советские власти вложили в его реконструкцию более 200 млн норвежских крон, добавив инновационную систему полива и замораживания.

Последние мировые рекорды в Медео были установлены в 1986-м, в том же году, когда открыл свои двери первый крытый каток. После распада СССР каток был заброшен в течение многих лет из-за отсутствия средств на техническое обслуживание. Молодому казахскому правительству приходилось решать более неотложные задачи. Однако в последние годы власти Казахстана начали инвестировать значительные средства в возрождение Медео и других зимних видов спорта и отдыха в окрестностях Алматы, не в последнюю очередь лелея мечты о возможности проведения здесь Олимпийских игр. И хотя, организовав Олимпиаду в Сочи в 2014 г., Россия сумела обойти Казахстан, надежда все равно остается, ведь Алматы один из трех городов, чья заявка на проведении зимних Олимпийских игр в 2022 г. в настоящий момент находится на рассмотрении. Остальные два кандидата – Осло и Пекин. Победитель будет объявлен 31 июля 2015 г. [Принимающей стороной был назначен Пекин. – Пер.]. Кто его знает, сколько еще мировых рекордов будет побито на Медео? Если современные правила конькобежного спорта потребуют введения ограничений в подобные соревнования, будущие конькобежцы не смогут сюда приехать, чтобы насладиться попутными ветрами.

* * *

Алма-Ата означает «Отец яблок».

Известный советский ботаник Николай Вавилов, с большим упорством и рвением исследовавший этот малодоступный уголок земного шара в поисках новых видов растений, писал в своих заметках об алма-атинских яблоках: «Обширные области, полные деревьев с дикими яблоками, протянулись вдоль городских окрестностей по всем направлениям, покрывая холмы густыми лесами. В отличие от мелких диких яблок, произраставших в западной части Кавказских гор, этот вид диких яблок в Казахстане родит крупные плоды, не уступающие по качеству культивируемым видам. 1 сентября, в сезон, когда яблоки почти вызревают, можно увидеть, что эта живописная местность является местом их происхождения»[6].

В поисках растений Вавилов исколесил всю территорию Советского Союза, Японии, Китая и Кореи, Соединенных Штатов и Канады. Он забирался даже в далекие горные перевалы Афганистана, в Сахару и Эфиопию, где как-то раз его пытались ограбить бандиты. Всегда безукоризненно одетый в темный костюм, сшитый по индивидуальному заказу, в белую рубашку и галстук, он распространял вокруг себя хорошее настроение и неутомимую энергию, которая помогала ему заводить друзей, где бы он ни находился. План Вавилова был амбициозным. Он хотел полностью искоренить голод путем скрещивания различных съедобных растений, таких как картофель, пшеница и рожь, с генетически более выносливыми. По его мнению, многие из диких видов этих растений несут в себе ценные генетические признаки, которые были утеряны в окультуренных видах. Например, некоторые из них могут выдерживать экстремальные перепады температур, поэтому путем скрещивания диких и культурных растений друг с другом появится возможность разводить сорта, вобравшие в себе лучший генетический материал от обоих видов. Во времена «детства» науки генетики его идеи были новаторскими.

За годы многочисленных путешествий Вавилов собрал внушительную коллекцию семян. Этот банк семян хранился в учрежденном Вавиловым в Ленинграде Институте генетических исследований и был первым в мире и единственным в своем роде. Благодаря своим трудам ученый приобрел международное признание, а в 1920-х годах он уже один из самых известных биологов мира. Ленин понимал экономическую ценность исследований Вавилова и давал ему полную свободу действий. Вавилов был назначен членом Академии наук и награжден за свою работу самой престижной ученой наградой Советского Союза – Ленинской премией.

После смерти Ленина в 1924 г. удача от него отвернулась. У Сталина появился другой любимый ботаник, Трофим Лысенко. В то время как Вавилов развивал идеи австрийского ботаника XIX в. Грегора Менделя о скрещивании и передаче наследственности, Лысенко вдохновлялся трудами французского биолога XVIII в. Жан-Батиста де Ламарка, который считал, что приобретенные признаки могут быть переданы потомству. Лысенко считал, например, что если какое-либо растение, пережив длинную, холодную зиму, вдруг распустилось по весне, то его потомство тоже зацветет весной, даже если ему предстоит пережить длинную, холодную зиму. Другими словами, он утверждал, что растения можно обучить определенным свойствам, которые будут потом передаваться следующим поколениям[11].

Ошибочные теории Лысенко, которые давно уже опровергнуты в Европе, были основополагающими в советской сельскохозяйственной политике вплоть до 1960 г., что привело к катастрофическим последствиям как для советского сельского хозяйства, так и для Вавилова, который был непримиримым критиком Лысенко. Во время своей исследовательской поездки на Украину в 1940 г. Вавилов был арестован и приговорен к смертной казни. Спустя два года смертная казнь была заменена на двадцатилетний срок тюремного заключения, но это оказалось слабым утешением: 26 января 1943 г. Николай Иванович скончался. Человек, посвятивший всю свою жизнь искоренению голода, сам умер от голода в тюрьме.

Благодаря преданным сотрудникам Вавилова банк семян пережил даже 28-месячную осаду Ленинграда. Власти не принимали никаких мер по защите 250 000 семян, однако за это взял на себя ответственность сам персонал, перенеся семена в большой ящик в подвале, который они сами же по очереди и охраняли. Ни один из охранников не поддался искушению съесть даже несколько семян. Прежде чем осада была снята весной 1944 г., девять из них умерли от голода.

После смерти Сталина приговор в отношении Николая Вавилова был отменен посмертно, и он снова занял свое место в кругу великих ученых Советского Союза.

Уж коль скоро я оказалась в городе яблок, то решила отправиться на рынок отведать местную продукцию. На крупном овощном рынке толпились пришедшие сюда за покупками домохозяйки; в воздухе пахло землей и сладостями. Множество прилавков манили к себе огромными, сочными яблоками. Я выбрала внушительного размера зеленое яблоко и, заплатив, вонзила в него зубы. По вкусу оно напоминало летнее утро. В меру кислое, в меру сладкое, идеальной консистенции.