Отключай

– Когда вы почувствовали, – слово выговариваю как ругательство, – этих мотыльков?

– В четырнадцать.

Мне почти пятнадцать.

– Но другие чувствуют это раньше или позже.

– Чувствовали, – поправляю я Дану, потому что теперь никто ничего не чувствует.

Оказывается, Дана этого не знает.

– Почувствуешь, – говорит она.

Мотаю головой.

– Не почувствую. Мы почти ничего не чувствуем. Точнее, все очень ослаблено. Сами знаете.

А может, и не знает. Она намного, почти на целую сотню лет старше меня.

– Тела у нас пока те же. И химия должна быть та же. – Дана стоит на своем.

– Химические реакции изменились, – говорю я. Мне даже немного жаль.

– Так вы не ходите на свидания? – спрашивает Дана.

Она отгородилась от окружающего мира, сидит в своей маленькой квартире со своими мыслями и снами о прошлом.

– Вы же ходите на запланированные свидания, – настаивает она.

– Конечно, ходим. Вернее, некоторые ходят.

Дана снова кивает мне, и я наклоняюсь вперед:

– Только мы ничего особенного не чувствуем. Почти ничего.

Может, потому все и перестали целоваться?

– Вот как, – говорит Дана таким тоном, будто хочет сказать: жаль, очень-очень жаль.

– А этот поцелуй… Как он ощущается? – спрашиваю я.

Но Дана меня не слушает. Она покачивает головой и все бормочет:

– Вот как. Видишь, вот оно как.

Сумеет ли Дана объяснить? Она, скорее всего, найдет такое сравнение, которого я не пойму, сравнение из тех времен.

– Поцелуй по-всякому ощущается. Можно лопнуть от счастья. Взорваться, как компьютеры раньше, когда перегревались.

– Они не взрывались, Дана.

– Да-да, они отключались.

Она идет к шкафчику, открывает его, достает синюю коробочку.

– Прочитай мне состав этого лекарства, – говорит она.

На упаковке написано: ЗОПРЕФАН – НЕЙРОПРЕОБРАЗОВАТЕЛЬ. Читаю дальше.

Стимулятор 3 и 43 звена рибодезонуклеина,

закрепитель мелатонина,

золостен,

триптофан, He-ge бета-блокатор,

K7, ZeD16.

Назначение: укрепить избирательную память.

Побочные действия: нет.

– Так, – вздыхает Дана.

– Это то самое, от снов? – спрашиваю я.

– То самое, то самое.

– Не принимайте, – говорю я.

– Куда я его дену, Грита? В унитаз спущу?

Мне приходит в голову мысль.

* * *

Я должна быть спокойной, уходя от Даны, а то температура поднимется. Я спокойна, я спокойна. Надо мной снова шелестят страницы книг, и я лазерными лучами измельчаю их на тысячи мелких кусочков.

Ускоритель. Я не зря получаю самые высокие оценки по химии. Он высушивает любые жидкости и благодаря сильному магнитному полю разрушает чистую химию. Набираю в рот воды, сколько вмещается, и сажусь в ускоритель. В стакан воду не наливаю – не хватало еще, чтобы было зафиксировано, как я сажусь в ускоритель со стаканом. Высыпаю таблетки себе в подол и выплевываю туда же воду. Жду, пока они растают, все время растирая их. Размазываю эту кашу по стенкам свода. Она влажная и липкая, похожа на цемент. Вскоре вращение создаст магнитное поле, которое выпьет влагу, и легкий порошок рассыплется по своду. Потом из-за того, что у лекарства заряд отрицательный, его поглотят щелочные частицы магнитного поля, и оно исчезнет. Примерно так же разрушается человеческое тело во время похорон. У него тоже заряд отрицательный, потому что наше питание на восемьдесят процентов состоит из химии. Пристегиваюсь в ускорителе. Остается расслабиться.

Так и есть.

После вращения, когда мое тело становится резиновым, Данины порошки физически перестают существовать.

Хоть на этот раз, Дана.

Хоть на этот раз.

Мне надо сосредоточиться. Иду на стадион. Хотя после ускорителя я должна была успокоиться, снова вижу книгу. Целый сейф книг. Откуда-то вылезают ноги, я отбеливателем убираю синие жилки и превращаю ноги в белые лазерные трубки, они начинают жужжать над головой в операционной. Однако синяя жилка появляется снова, и я никак не могу понять почему. Потом до меня доходит, что я ее просто вижу. Сижу на лавочке на стадионе и вижу те самые ноги, того самого парня, которого видела тогда. Он смотрит на меня, потом разворачивается и бежит по кругу.

Обдумываю, что мне делать. Я не могу сидеть и бесцельно тратить время – тут же кто-нибудь это заметит. С другой стороны, очень хотелось бы посидеть и посмотреть, как бежит другой человек. По-моему, прекрасное занятие. Интересно, и с каких это пор я так думаю?

Я тоже могла бы побегать, но у меня нет обуви, в этой бежать не могу. Раскрываю блокнот и смотрю, как дела у Алы, мамы, папы, Иры, Иты, Гедрюса, Изи и сотен других. У них все отлично, лучше не бывает. Со всеми расцеловываюсь. Ита спрашивает, почему я не дома; объясняю, что навещала незрячую. Ита говорит, что я добрая, поскольку не избегаю того, что не приносит пользы.

И вдруг бегун падает – это подобно взрыву! Я захлопываю блокнот, перед тем закрыв несколько вкладок. Он падает очень странно – наполовину вбок, наполовину вперед, вижу, как его колено касается земли, бегун выставляет вперед левую ладонь и потому приземляется только на колени. Еще секунда – и он должен был вскочить на ноги, но он наклоняется вперед, припадает грудью к земле, и тогда… Клянусь блокнотом! Он нарочно возит щекой в пыли.

Мне бы надо бежать от такого извращенца. Я еще сравнительно здорова, есть и более ненормальные, чем я, куда более ненормальные. Почему не бегу, так и не могу понять, вросла ногами в землю, хотя голова гудит, как семь перегревшихся холодильников.

Поглядев на меня и увидев, что я не убегаю, стою и смотрю, он вскакивает и как ни в чем не бывало бежит дальше. Не отряхивается ни от земли, ни от пыли, как будто ему не противно, и бежит трусцой. Один круг, второй, третий. Я уже и забыла, что некоторое время ничего не делаю. Вдруг в голове мелькает глупая мысль: он, наверное, запланировал это падение. Скорее всего, так и есть. Заметил, что я такая же ненормальная, и понял, что опасности нет.

Не знаю, что со мной случилось, но я впервые поймала себя на том, что улыбаюсь. Нет, второй раз. Ведь совсем недавно я так улыбалась на лавочке, поговорив с Итрой.

Отправлю ему запрос; если он бегает подключенный, система его найдет. Пошлю сообщение. Мы так делаем.

– Привет. – Он поднимает руку.

Слышу шорох книжных страниц, они начинают валиться на голову, на руки, сыплются вокруг голеней, одна падает на блокнот. Уничтожаю книгу кислотой, смываю голос и ноги.

Однако он слишком близко и слишком явственный.

– Привет.

Не соответствует рекомендациям.

– Привет.

– Привет, – говорю я и, чтобы в голове не так шумело, открываю блокнот. – Как мне тебя набрать?

– Никак.

– Никак?

– Меня нет.

Не понимаю.

– Меня там нет.

Для меня это непостижимо – скажем, смерти подобно, а он только плечами пожимает и говорит:

– Вышел ненадолго. Но меня, наверное, будут искать.

– Сколько времени тебя нет? – спрашиваю я, а в голове все еще жужжит: бззз, бззз, бззз.

– Месяц.

Блокноты! Слева, в конце стадиона, показывается санитар. У меня блокнот в руках – бояться нечего. Мой собеседник тоже вытаскивает блокнот, но экран, как я вижу, черный, так что пользы от него никакой. Но теперь у нас – нормальное свидание.

– Я Грита, – говорю я, и тут до меня доходит, что я представляюсь первой.

– Мантас, – говорит он, снова поднимает руку, сгибает ее над головой и чешет в затылке.

Как Дана. Но она старая, ей простительно, а ему – нет: мы к себе не прикасаемся. Этот жест – пережиток прошлого.

И он молчит, и я не знаю, о чем говорить. Может, спросить, с чего ему вздумалось отключиться, а главное – как ему позволили, что говорят родители и учителя.

– Какое ощущение, когда отключаешься?

Вот и спросила.

Он смотрит на меня:

– Не с чем сравнить.

Поддразнивает, хотя с первого взгляда не скажешь. Я-то уже успела несколько раз на него взглянуть: глаза как у тысяч других, лицо как у тысяч других, но нога! У него из голени кровь течет.

– У тебя кровь, – говорю ему и искоса поглядываю на санитара, но тот уже поворачивает в другую сторону.

– Знаю.

Он чем-то доволен.

– Ты… – Я чуть не сказала, что он бегает голый. – Ты бегаешь без оболочки?

– Вторую неделю.

– Почему?

– Она мне стала мешать, – помолчав, говорит он.

Надо же. Мне такое и в голову бы не пришло.

Мы снова умолкаем, потом он произносит:

– Ты не убежала, когда я упал.

– Нет. – Хотела сказать нейтральным тоном, а вместо этого чуть не выкрикнула. Может, я еще больше себя выдала? Топчемся на месте.

– Я пойду уже, – говорю я.

Он такой храбрый, у него из голени кровь течет. Наверное, погонится за мной, как Итра. Но он не гонится. Даже не спрашивает, как встретимся, когда встретимся – ведь система его не находит. Отворачиваюсь. По его лицу не поймешь, жалеет ли он, что я ухожу.

* * *

К нам обратились с просьбой как можно скорее прочитать или прослушать новость. Для улучшения жизни и на благо нового этапа цивилизации всем будут вшиты микросхемы. Они изменят многие функции блокнота. Родители всегда будут знать, где дети; датчики покажут все передвижения включенных в систему людей. Никакой неизвестности, неясности, никаких незаконных действий, стопроцентное знание. Мы гордимся микросхемой из силиконового эластомера, которая будет вшита прямо под кожу, в клетчатку, совершенно безвредная, созданная в соответствии с уникальным для каждого человека кодом ДНК. Мы будем подключены нон-стоп, непрерывно, стукнуло мне в голову. Двадцать пять часов из двадцати четырех. Я подумала про Дану. Кончено.

Покончено с нашими разговорами.

А Мантас тоже это слышал? Как будет с ним? Сейчас узнаю. Мы тогда же, на стадионе, обменялись телефонными номерами для связи: он все-таки догнал меня, размахивая клочком бумаги. Про его почерк и говорить нечего, предки лучше писали. А всё блокноты и макбуки – я тоже почти не умею писать от руки.

Читаю дальше. В первую очередь микросхемы рекомендуются тем, кто много двигается. Значит, ученикам младших классов. Потом – людям с необычными наклонностями, таким как бегуны или читатели старья. Еще тем, кто постарше. Как Дана. И наконец, их будут вшивать взрослым, начиная с тех, кто в прошлом совершал проступки. Все равно какие – что-то, не соответствующее рекомендациям. Улыбаюсь – вспоминаю, как папиного коллегу не повысили по службе, потому что у него не было в системе ни одного изображения, совсем отстал от жизни.

– Читала новость? – врывается Ала. – Су-у-упер!

Странно, но я по ней соскучилась. Хотя она другая, совсем не такая, как я.