Отключай

– Вам когда-нибудь приходилось иметь дело с кровью? – Я стараюсь говорить как можно нейтральнее.

– Много раз, – пожав плечами, отвечает Дана. – Что тут особенного.

– А знаете, какая она на вкус? – Не могу заставить себя прямо спросить, пробовала ли она кровь.

– Само собой, – говорит она. – Ведь сколько мы падали, коленки себе разбивали. Слюна хорошо дезинфицирует, ничем брызгаться не надо. И подорожник хорошо кровь останавливает.

Дана не меньше минуты объясняет, как выглядит подорожник, а я мысленно пытаюсь нарисовать полосатый листик.

– Долгонько ты у меня не была, – говорит она.

Я киваю.

– Ходила на терапию. Дали терапевтические упражнения, – объясняю ей.

– Та-а-ак. Мне тоже надо делать упражнения.

– Нетрудные, – говорю я и вспоминаю, как один пациент во время терапии признался, что любит картошку – как и Дана.

– И что ему велели делать? – интересуется Дана.

– Не велели, а посоветовали.

– Что посоветовали?

Рассказываю.

– Наверное, я отложу терапию, – помолчав, говорит Дана.

– Один человек отказался от терапии, – говорю я. – Прямо там.

– Видишь, как бывает.

– Его увели. Что-то случилось.

Рассказываю, Дана куда-то пристально смотрит.

– Наверное, у него какой-нибудь орган отказал. Может, мозги.

У меня в голове опять начинают шелестеть страницы старых книг, спешу мысленно их раздробить. Я научилась даже нарезать их по строчке – сокращаются целые предложения.

– Но придется, придется, – говорит Дана.

– Вам требуется терапия? – спрашиваю я.

– Может, даже больше. В последнее время я с трудом засыпаю. Мне снятся старые времена. Сплошь. – Дана ненадолго умолкает. – Даже когда днем вздремну в кресле.

Понятно. Это уже серьезно. Я слышала, что людям, которых мучают цветные сновидения, предлагается сократить время сна, вместо того чтобы спать – только дремать. Однако если сновидения и тогда посещают…

– Может быть, решусь на операцию, – вздыхает Дана. – Еще не знаю.

И тут я понимаю, что не хочу, чтобы Дана решилась на операцию. Ясно, что неприятно, если терзают сновидения, но…

– Мне хорошо, когда снятся сны, – говорит Дана. – Хорошо, – повторяет она и начинает напевать, сложив руки на коленях. – Как будто я снова живу. Не я, но словно бы и я. В совсем другом мире, – усмехается она. – Так и время быстрее пролетает.

– Вы сказали об этом работникам? – вдруг соображаю я. – Не говорите. – Я почти умоляю ее. – Не говорите, что видите эти сны.

– Сказала. Не подумала. Они выписали лекарства. Тадас и Рита все расспрашивают, когда ко мне приходят.

– Не говорите больше Тадасу и Рите. – Сама не знаю, почему прошу об этом.

Дана пожимает плечами:

– Они видят, что мне нехорошо. С температурой уже несколько месяцев неладно.

Дана заменила себе почти все органы. Остались только мозг и глаза. Незрячие глаза.

Может, эти старые мозги уже работают не так, как надо, рядом с новыми органами. Дане и плазму переливали, и кровь, все не по одному разу. Надеялась, что это поможет, так она мне сказала.

– Расскажите мне свои сны, – говорю я Дане, и мне совсем не стыдно.

Мне ничто не может повредить, уверяю я сама себя. Я овладела методом дробления, я превращу все в современные позитивные образы, и, когда вернусь домой, температура будет нормальная. Эврика: воспользуюсь терапевтическим методом в собственных целях! Это будет perfecto – отлично, сказала бы Ала.

– Вам не надо волноваться из-за своих снов, – уверяю я Дану. – Когда расскажете их, может, будете спать спокойнее.

– Зачем они тебе понадобились? – спрашивает Дана.

Тогда я говорю, что меня влечет прошлое. Прекрасно знаю, что те времена не вернутся, но думаю, что для всестороннего образования требуется разнообразный опыт. Сначала говорю несмело, потом все больше сама начинаю в это верить. Когда я умолкаю, Дана таращится с глупым видом, даже поднимает руку и хватает себя за волосы.

– Эх. Ну да, ну да, – говорит она и вздыхает, потом усмехается. – Давай согрешим. – И лукаво мне подмигивает. – Пожарим картошку, поедим, и я расскажу тебе один сон.

* * *

Во сне Дана всегда видит себя в движении. Она никогда не сидит и не стоит на месте. Может быть, ее подсознание хочет сгладить ужасную разницу между нашим временем, когда любое бесцельное движение считается порочным, и прошлым, когда она, как ветер, носилась по полям, не боясь наступить ни на какие линии разметки.

– Чаще всего вижу себя и воду. Этот сон меня везде преследует.

Дана рассказывает, как она моется в душе. Откручивает кран и стоит под струей. Не следит за часами и минутами. Кран никто не закручивает – хоть неделю стой под душем. Потом она переносится в более ранние времена, когда было полно больших луж, которые называли озерами, она в детстве в них купалась. Слушаю про то, как Дана погружается в воду, и меня в дрожь бросает. Целиком?

– Целиком, Грита, целиком.

– И без?..

– Да, без нее.

Так мы между собой называем оболочку. Не произносим этого слова. Мне еще ничего, но Дана его очень не любит. Для Даны это – как быть вдвойне незрячей. Она пожила без оболочки и потому знает разницу. Я тоже могу себе представить, потому что с оболочкой живу только с пятого класса.

Впервые после терапии вспоминаю парня на стадионе.

– Он тогда был без оболочки!

– Кто был без оболочки?

Рассказываю.

– Вот оно как, – говорит Дана. – Все равно это не то.

Не сравнить с тем, как она девчонкой, раздевшись до трусиков, лила себе на голову воду из игрушечного ведерка, потом смешивала песок с водой и, хорошенько извалявшись в этой грязи, пальцем писала буквы на собственном выпачканном животе.

– Помещались первые буквы всех наших имен. Казимера, Мария, Тадас. – Голос Даны звучит как мелодия.

– И вы все часто к себе прикасались?

– И к себе, и к другим, – оживляется Дана. – Обнималась, тискались до упаду. Залезали друг на дружку и давили сыр.

У меня дыхание перехватывает. Стараюсь не расклеиться. Делаю вдох и представляю себе, как кручусь в ускорителе.

– Конечно, и тогда всякие встречались, не все были такие ласковые. Но даже самые непрошибаемые могли и по голове погладить, и за руку поздороваться, и по плечу похлопать. – Дана вздыхает. – Такие были времена. Трудно поверить.

– И никто не заражался?

– О чем ты?

– От контакта никто не заражался?

– Мы были живучие, как блохи. Как слизни. Земные люди. Часть природы. И умирали проще. И заболевали. Но точно не от этого.

Теперь самое время спросить.

– Дана, расскажите про поцелуи.

– А что про них рассказывать? Матери почти каждый день целовали детей, то в лицо, то в животик.

Стараюсь сосредоточиться.

– А другие?

– Кто другие? А-а-а, – тянет Дана. – Да-а-а. Другие тоже целовались.

Некоторое время смотрит на меня, потом, будто спохватившись, начинает качать головой, все качает и качает из стороны в сторону, как заведенная.

– Ну и влипла же ты, Грита.

– Не влипла. Только интересуюсь.

– Трудно вам, трудно. И как вы обходитесь?

– Мы прекрасно обходимся. В системе-то все осталось.

– Да-да. – Она кивает.

Повторяю то, что постоянно слышу от учителей:

– Дана, никто нас не заставлял. Мы сами такими стали. Достигли этого.

Дана снова кивает:

– Да-да.

– У нас правда все хорошо. Так расскажете?

– Как же, как же. Поцелуи. Старые добрые поцелуи.

– А вы целовались, Дана?

– А как же. – Ее незрячие глаза заблестели. – А как же. Очень жду такого сна.

Помолчав, Дана говорит:

– Непросто это тебе объяснить, Грита. Тут дело не в мозгах.

– Так это не связано с мозгом?

– Отчасти связано, – говорит Дана. – Но в первую очередь – с человеком.

– С каким человеком?

– Которого выделяешь из всех.

Я понимаю. Или думаю, что понимаю.

– Люди смотрят друг на друга и чувствуют, что должны поцеловаться. Потому что не поцеловаться не могут. Это тоже химия.

«Химия» – понятное слово. Только почему эта химия не действует на нас? Мне никого не хочется выделять.

– Ты когда-нибудь чувствовала такое? – спрашивает Дана.

Мотаю головой.

– Нет? И мотыльков в животе не было?

– Мотыльков в животе? – Это звучит несовершенно, противно, но я уже заинтересовалась.

– Как тебе объяснить. – Дана, должно быть, мысленно подбирает слова, но вслух не произносит. – Ничего, – утешает она меня, – значит, время еще не пришло.

Я не сдаюсь.