Казенный дом и другие детские впечатления (сборник)

Андрей, а знаешь, Наталья Владимировна перед завтраком показывала нам в классе кадры блокадного Ленинграда. Как умирали от голода дети. И мы все должны были смотреть на экран. Она пристально следила за этим.

Кто-то из детей плакал.

А потом мы ели подгоревшую рисовую кашу. Давясь. Наталья Владимировна доедала эту кашу за теми, кто не мог ее доесть.

А еще она подбирала упавший хлеб и съедала его, называя нас идиотами.

У нее был тайный чуланчик, в котором, кроме скелета, она хранила сделанный своими руками из лего Московский Кремль. Крайне редко, когда у нее было хорошее настроение и приливы патриотизма носили положительный характер, она нас собирала, открывала эту темную тайную комнату и, показывая на Кремль, говорила: «Помните, дети, в этом Кремле работает любимый нами президент Владимир Владимирович Путин!» Потом делала паузу, смотрела на нашу реакцию и закрывала тайную комнату со скелетом и Кремлем с Путиным на ключ.

А еще, Андрей, у нас была учительница хореографии, которая считала, что чеснок лечит все болезни, и ела его много и с утра.

Плотный запах чеснока стоял в актовом зале.

Но особенно тяжело было нам переносить момент приближения учительницы, а подходила она очень близко. Брала за плечико и показывала движение.

Танцевали мы под запах чеснока два танца – французский танец Утят и танец Чебурашки. Этот танец, видимо, придумала она сама. Надо было взять себя за уши, тогда руки, согнутые в локтях, становились как бы большими ушами. Затем локти нужно было соединять и разводить. Соединять и разводить. Типа, хлопая этими условными большими ушами.

С тех пор Андрей, Чебурашка и запах чеснока у меня тесно связались.

Вот так, спустя годы, мы узнаем про детство наших детей и внуков. Иногда рассказывая им про свое. Что-то наверняка скрывая.

Будьте здоровы и держите себя в руках.

ПОБЕГ

Скажу честно, что Всесоюзную пионерскую организацию имени В. И. Ленина я не любил. Не любил, несмотря на то, что 19 мая, в День пионерии, в метро пионеров пускали бесплатно.

Я не любил пионерскую организацию за весь этот пафос, сборы, дружины, горны, барабаны, знамена, линейки… Пионерок любил, а вот пионерскую организацию нет. А тут вдруг меня отправили в пионерский лагерь.

Я всегда отдыхал часть лета с родителями на Черном море. Часть – с бабушкой на даче. А тут вдруг раз – и в пионерский лагерь. За что?! Если бы вы знали, как мне было там плохо! Нет, я был общительным, моторным и задиристым мальчиком. Но мне было там плохо.

Короче говоря, мои отношения с коллективом не сложились. Над шутками моими не смеялись, шутки окружающих сверстников мне были не смешны. Когда ночью на меня высыпали зубной порошок, я проснулся в ужасе. Мне снилось что-то хорошее, нежное, розовое. И вдруг – бац! – этот кошмар, какая-то мерзость на лице. Я до сих пор помню это отвратительное чувство. Я замкнулся и тихо страдал. И вот, когда мы пошли однажды в поход за территорию лагеря, я совершил побег.

Знаю, это был нехороший поступок. Глупый. Но я хотел свободы! Я убежал от пионеров недалеко. Я слышал их голоса в лесу, но я был свободен и один. Я лежал на траве, глядя на небо и плывущие облака. Банальная киношная чушь.

Потом отряд заметил потерю бойца. И меня стали искать. Лес начали прочесывать шеренгой с криками: «Бильжо! Бильжо!..», а я, маленький противный пионер Бильжо, уходил от хороших пионеров, прятался в кустах, при этом хитро держал своих преследователей в поле слышимости.

Спустя какое-то время вызвали еще отряд пионеров. Приехали вожатые. Стало темнеть. Мне казалось, что это какой-то фильм про фашистов, где главную роль партизана играю я. Ситуация заходила в тупик. Уехать домой я не мог (нет денег, ключей от дома), да и был я не настолько отчаянным.

Оставалось одно – сдаться в плен хорошим пионерам. И я сдался.

Что потом было? Было то, что я больше всего не любил. Этот самый пафос: горн, барабан, знамя, линейка, и я перед строем.

– Как ты мог, пионер Бильжо? Ты всех подвел! Ведь ты же член пионерской организации! Мы сообщим…

Я уже не слышал этой речи и думал о чем-то своем.

Заметьте, эта история была еще до фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!»

Потом как-то все рассосалось.

Рассосалось и детство. Счастливая безоблачная пора.

Это огромное взрослое заблуждение про «счастливую пору»… Так как взрослые проблемы вырастают из детских, а их в детстве огромное количество.

Будьте здоровы и держите себя в руках.

Маша Вильямс. Миша[17]

Дача была идеальна. Недалеко от города, но в стороне от шоссе. Рядом – лес, поле, озеро с купальней, речка – на выбор. Дом деревянный, двухэтажный, с камином. За окнами – большой сад и огород, где все росло как попало и для удовольствия, а не для скучных заготовок впрок. Ягоды собирать можно было целый день. А еще читать заданного на лето Паустовского или Гайдара. Или играть в бадминтон. Или купаться.

Но Миша не просто не любил эту дачу – он ее ненавидел. Она принадлежала родителям Мишиного одноклассника, а им, в свою очередь, досталась от деда-генерала. И родители Вовы каждое лето приглашали Мишу «погостить».

Миша и Вова росли в соседних домах, ходили в один детский сад и в одну школу. Они родились с разницей в несколько дней. Оба были мальчиками «из хороших семей», а такие мальчики, по мнению родителей, обязаны были дружить или хотя бы общаться. Мальчики, однако, не дружили, в школе общались мало, поэтому летом, вынужденно оказавшись вместе, скучали и с переменным успехом терпели друг друга, считая дни до конца каникул.

Но Вова был побойчее, чувствовал себя на своей территории и к Мише относился чуть свысока, постоянно подкалывая и задирая его. Миша сносил это молча, зная, что ответить быстро и остроумно все равно не сможет, а только неуклюже нагрубит в ответ. Родителям Вовы Миша тоже не очень нравился, и он чувствовал это. Если бы нашелся другой мальчик «из хорошей семьи», они бы, как ему казалось, тут же позвали его погостить вместо Миши, но такого мальчика, по их мнению, в классе не было. Потому и походы за грибами, и купание в речке, и даже просто совместное сидение на террасе было для Миши мучительным: он нервничал и везде чувствовал себя лишним.

На дачу часто приезжала генеральша, вдова первого владельца дачи. Последний раз она привезла два пакетика конфет «Осенний вальс» – один для Вовы, второй для Миши. Миша пробовал такие, они ему очень понравились. Мысль о том, что он получит в свое распоряжение целый пакет, немного примирила его с дачной тоской. Конфеты лежали на кухне в хлебном ящике, а вся семья обедала. Генеральша громко смеялась, рассказывала истории, которые даже Миша слышал не единожды. Голос у нее был неприятный. Мише опять стало тоскливо, и он, не извинившись, ушел из-за стола. Вова, тоже заскучав, увязался за ним. Они попытались поиграть в какую-то старую настольную игру, но дело не клеилось: Миша думал о конфетах и был рассеян, а Вова думал только о том, чтобы выиграть, поэтому часто ошибался.

Из-за чего начался очередной спор, они и сами не смогли бы вспомнить. Но в конце Миша, желая отыграться за все свои мучения разом, сказал Вове, что его бабушка-генеральша много о себе думает и что, имея привычку говорить «звонит», лучше не говорить вообще. Вова впервые не нашел что ответить. А Миша, расстроенный, раздраженный, улегся на раскладушку и не вставал до вечера.

Вечером генеральша уехала, а Миша все ждал, когда ему отдадут его подарок. Он видел, что мать Вовы переложила оба пакетика из хлебницы на самую верхнюю полку шкафа. На следующий день он тоже ничего не получил. Миша не знал, что и думать, никак не связывая свою речь по поводу генеральши с тем, что родители Вовы не отдают ему конфеты. Он решил, что мама Вовы просто пожадничала и, как только он, Миша, уедет, она тут же отдаст оба пакета своему любимому сыночку. Мысль о том, что взрослый человек отнял у него, ребенка, подарок, да еще такой вкусный, была просто ужасна. Он разнервничался до такой степени, что ночью описался.

Стало совсем невыносимо. Признаться в том, что случилось, Миша не мог. Он аккуратно застелил кровать, весь день старался не заходить в комнату, а вечером, дождавшись, когда Вова заснул, быстро залез под одеяло. Сначала было очень холодно и противно, но потом матрас нагрелся и Миша, пару раз всхлипнув и мысленно обругав Вовку и всю его семью, заснул.

До конца каникул оставалась еще неделя, а до приезда родителей – два дня, и эти два дня Миша засыпал в мокрой кровати, продолжая аккуратно застилать ее по утрам и не говоря никому ни слова.

Когда они втроем вернулись домой, Миша объявил, что к Вове на дачу он больше не поедет, потому что они «не сошлись характерами». Эта фраза ему очень понравилась, и на все вопросы он отвечал именно так, огорчая родителей своим внезапным упрямством. «Вы же прекрасно ладили», – в один голос удивлялись мама и папа. В следующем году Миша на дачу действительно не поехал. Впрочем, это был первый год, когда его и не пригласили.

Ирина Головинская. Клапмютценталер[18]

В старом оскароносном фильме «Газовый свет» игра света и тени, сам этот призрачный свет – сюжетообразующие элементы и значат не меньше, чем интрига. Сейчас термин «газлайтинг» известен буквально каждой уважающей себя женщине, однако бывает психологическое насилие и без злодея: злодеем (или героем) становится не живой человек, а свет, свечение, то есть и вовсе нематериальное нечто.

Рассмотрим давний случай.

Вот, допустим, живет на свете девочка Леночка, единственная дочка и внучка, обожаемая родными, выдумщица и фантазерка, глотательница книг, в общем, типичная для своего поколения девочка. И вот вдруг неизвестно откуда приходит ей в голову странное звуко- и словосочетание: саксонское серебро.

Откуда ты это взяла, что это означает, допытывается бабушка, ей интересно, она понятия не имеет, что это. И про себя соображает: не в детском же саду для детей железнодорожников ребенок это услышал? Не в нашей же коммуналке, от вечно пьяной Лидки или вечно раздраженной АннВасильны? (положим, Анна Васильна-то, при всем уважении, и произнести это не смогла бы: отсутствие зубов, а также классовая ненависть ко всей материальной культуре человечества). Возможно, вчерашние гости? Николай Николаевич – он же натуральный старорежимный профессор из кино, даже пенсне, и дамам ручки целует, но нет, Леночки вчера и дома не было, ее возили в детские гости.

Откуда, откуда же тогда эти летящие и свистящие звуки, складывающиеся в безмерно загадочные и столь же прекрасные, нездешние слова? Саксонское серебро – что это?

Не умея вычленить семантику (денотат же вовсе невозможен), ребенок из музыкальной семьи вцепляется в фонетику и готов повторять это словосочетание бесконечно, как напевают прилипший мотивчик. И считать саксонским серебром сокровища бабушкиной шкатулки с пуговицами, пряжками и штучками. Ее же люстру с висюльками над дубовым прямоугольным столом. Дедушкин баритон, тети-Зинино сопрано, книжку с лебедями и принцессами, сахарницу с щипчиками (и вправду серебряными). Клубничное варенье на просвет в трехлитровой банке! Да мало ли. Загадочное заклинание вмещает в себя все, что уже случилось хорошего, и все то огромное, что еще случится.

Бывают, конечно, плохие дни, с молочным супом в детском саду. Память не хранит его вкус, хранит лишь запах, но и его достаточно. Или в школе смертельно скучно, и конца этой скуке не предвидится, к тому же с лучшей подругой Наташкой произошла дурацкая ссора. Но плохих дней Леночка не помнит, зачем? А в хорошие все вокруг приобретает сдержанный блеск и устойчивое, породистое сияние, мир обещает только радость, ведь даже малому дитяти понятно, что это серебряное сияние – экран, магическая защита.

Однако в какой-то момент оказывается, что экран не столь прочен, он с дырами, и защита пробивается очень легко, стоит только заболеть.

А знаете, что происходит, когда серебряное сияние сменяется на синюшный дрожащий свет, сочащийся из-под двери, как медленный яд, когда эта узенькая щелка под дверью не дает заснуть? Когда этот яд отравляет светлое будущее, твердо обещанное Леночке (и всем советским детям)?

В одном стихотворении (авторства Маши Рупасовой) ребенок говорит маме, интересующейся, что происходит в мире: «Мама, я тебе скажу! / В мире я происхожу!»

Так вот, это уверенное «в мире я происхожу» в туберкулезном санатории, куда попала девочка Леночка, отменяется. Леночка пока не умеет отделить себя и свою жизнь от жизни драгоценных пуговиц-воинов и драгоценных пуговиц-принцесс из бабушкиной шкатулки, от ярких подушек на диване, которые только она умеет правильно и красиво раскладывать, от дедушкиных маленьких подарочков. Такого здесь, в санатории, конечно же, ничего нет и быть не может. Важные составляющие ее души и жизни как будто растворились в этом синюшном свете. Кто читал Филипа Пулмана, тот знает, что бывает с человеком, хоть взрослым, хоть ребенком, разлученным со своим деймоном.

А в санатории между тем, невзирая на страшноватое название, неплохо. Там нет больных, это, как сейчас бы сказали, реабилитация. Не мучают уколами, нянечки вполне добродушны, кормят, кстати, сносно, потому что детям необходимо усиленное питание. Родителей пускают два раза в месяц. Даже концерты к родительскому дню готовят – вон стоит у взрослой Леночки фотография из того времени: она в костюме лисы, и папа рядом. И ничего ужасного нет в воспоминаниях, это не больница, то есть детям и персоналу послабление, нет этих страшных «палат» на 18 человек, какие потом случались в ее пионерском детстве, все мило и по-доброму. Медленные прогулки парами, стишки какие-то поучить, игры на свежем воздухе.

Но это все днем.

А ночью велят спать, а под дверью щелка. А за дверью длинный холодный коридор, с одной уснувшей медсестрой и одной лампочкой и разными тенями вдоль стен, звуками и дуновениями. И потом во всех больницах, во всех пионерских лагерях и казенных домах будет именно этот коридор, с мертвенным светом, видимо, прообраз чистилища, как однажды поделится догадкой выросшая Леночка, а ее подруга радостно захохочет, соглашаясь.

И как в «Газлайте» героиню пугает не сам беспричинно гаснущий газовый рожок, а подмигивающая таким образом хтоническая жуть, возможно пришедшая по ее душу, так этот дрожащий неверный холодный мертвенный казенный отвратительный слепящий бледный синюшный сиротский свет из раннего детства будет пугать взрослую Леночку в самых неожиданных местах. В отелях и поездах, в съемных квартирах и на дачах друзей. В учреждениях, куда только за справкой, но лучше днем. В дочкином детском саду. Будет не давать спать, вгонять в тоску и мизантропию, а иногда и призывать к бунту и неповиновению (ненадолго, впрочем).

Если главным актором детства было серебряное сияние, казалось бы, что тебе эта незначительная травма? Забудь и живи дальше!

Сбеги, вернись обратно к шкатулочкам, к теплой комнате с морозным окном за кремовыми шторами и всем тем, что тебе еще причитается.

Невозможно. Побег оказывается невозможен, ни во времени, ни в пространстве. Героине «Газлайта» Поле повезло, ее спаситель Брайен появился вовремя. Нам, простым смертным леночкам, не всегда так везет, да, в общем, никогда так не везет. Все, что с тобой случается, все это надо терпеть молча, потому что, согласно нерушимой традиции, жаловаться нельзя, неприлично, не принято, да и вообще пионеры-герои, отдавшие жизнь за родину.

Да и на что жаловаться? Надо же сначала понять, чем именно ты недоволен и почему, почему другие терпят, а ты не можешь. Всего-навсего какой-то не тот свет, каламбурит взрослая Леночка, а все кувырком, и никакого серебряного сияния. И не спит, не спит.

В пионерском лагере Леночка с тоской и завистью будет слушать байки взрослых ребят, семиклассников, про каких-то сбежавших пацанов, и восхищаться их отвагой. Сама она никогда ни на какой побег никогда и ни за что не решится, потому что жалость всегда обрушивается на нее раньше, чем она успевает о побеге помечтать: у бабушки может случиться инфаркт, да и у мамы слабое сердце.

А саксонское серебро, как выяснилось, когда википедия стала источником знаний, это и вовсе монеты какие-то, их чеканили в начале 16 века при Фридрихе III, саксонском курфюрсте, и назывались они саксонский гульденгрош, или клапмютценталер.

Наталия Ким. Очки[19]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕВОЧКА-ПОДРОСТОК В ТЕМНЫХ ОЧКАХ.

МАМА.

ПАПА.

МАЛЬЧИК 3,5 ЛЕТ.

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ.

ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (МЕДСЕСТРА СОНЯ).

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (ДАНЯ).

Медицинское учреждение, нечто вроде приемной. Маленькая комната, два дивана, два кресла, два стола, один стул. Стенд с рисунками пациентов к Пасхе и 9 Мая, правилами посещения и порядком приема передач. Перед нами Семья (ДЕВОЧКА-ПОДРОСТОК, МАМА, ПАПА сидят на диване, МАЛЬЧИК катает машинку по столу). У двери стоит ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ.

МАМА. Ты не причесалась. Ты должна причесываться.

ДЕВОЧКА В ТЕМНЫХ ОЧКАХ (монотонно). Я причесывалась.

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (стучит в дверь). Але! Я передача… передачу, тьфу…

МАМА. Нет, ну я же вижу! Дай я перечешу…

ДЕВОЧКА. Не надо.

МАМА. Нет, ну я ехала сюда, чтоб с тобой препираться, что ли?

ПАПА. И шея черная. Вы что, не моетесь тут?

МАМА. Где?.. Ах!.. кошмар какой-то! У меня влажные салфе…

ПАПА. И руки, руки, опять грызла, да? Тебе тут не сказали, что нельзя пальцы жрать?

МАЛЬЧИК. Низя-я-я… пальтики кусять…

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (нервно дергает ручку двери). Але! Я к Казанцеву! Я к Дане, Казанцеву, ну? Але! Не, ну нормально, полчаса тут…

ДЕВОЧКА В ТЕМНЫХ ОЧКАХ. Нажмите кнопку. Кнопка у стенда. Придет кто-нибудь.

МАМА. Я, кажется, с тобой разговариваю! Кнопка ей!

ПАПА (миролюбиво). Ладно, мать, оставь. Ты как, доча? Как настроение?

ДЕВОЧКА. Какое тут может быть настроение. Догадайся.

ПАПА. Ну-ну, не надо прям преувеличивать, понимаешь, так сказать, показывать свое настроение сразу.

ДЕВОЧКА. Ты меня только что спрашивал про мое настроение.

ПАПА. Ну вот я и говорю, показывать его прям с порога, знаешь, родителям…

МАМА (перебивает). Что с питанием у тебя? Яблочки кушала?

ДЕВОЧКА. Да, спасибо. Только больше не приносите, их тут и так дают.

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (давит кнопку звонка). Вот-те на-те… (Еще давит.)

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Мама?! Мам! Мам, это ты тут?

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ. Данечка! Сынок, это я, я мама твоя! Даня! Почему мне не открывают, пойди, сынок, спроси! Скажи, передачу я принесла!

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ (слезно). Мам, седня не передачный день же… Среда-суббота, а седня не возьмут, наверно…