Рейд. Охота

– Вы поспите ещё, – продолжает медик, – у вас тоже упадок сил, я ввёл вам глюкозы, стабилизаторов, витаминов, даже снотворного, вы должны еще шесть часов спать. По идее.

Аким всё ещё не очень хорошо соображает. Сидит, пялится на медика.

– Да ложитесь вы, – смеётся молодой солдат, – узнает лейтенант, что вы проснулись, прибежит к вам, будет изводить вас вопросами. Поспите ещё.

– А где мы? – Спрашивает Саблин.

В пластиковое окно, вставленное в тент кузова, ничего не видно – темень.

– Мы на Енисейском тракте, – говорит второй солдат, положив его кирасу в ящик, – через пять часов должны быть у вас в Болотной.

Саблин ложиться, а в голове крутится: с Сашкой всё в порядке, и это главное. Это главное.

Недавно он так же Юрку из рейда привозил, теперь вот Каштенкова везёт. Из рейда за бегемотом он привёз одного живого. И с эвакуации тоже только одного.

И тут ему в голову пришла неприятная мысль: наверное, с ним больше никто никуда не пойдёт. Казаки – народ суеверный. Они…

Дальше ничего он подумать не успел, его накрыл сон, это был тяжёлый медикаментозный сон, который не отпускал его до самого конца поездки.

В полку, когда он шёл к кабинету есаулу, его провожал малознакомый казак-дневальный. Вот так вот, словно за арестованным шёл. Хорошо, что хоть без оружия.

Настя подвывать стала, когда он домой заявился. Ничего не говорила, не ругалась, прижала, дура, кулак ко рту и стоит, слезами давиться. И не поймёшь от чего. Радоваться должна, что живой вернулся. А она рыдает, хорошо, что хоть дети радовались отцу, иначе, как в доме с покойником, была бы тоска.

А может, от счастья рыдала. Ведь весь взвод, что ушёл помогать степнякам, сгинул бесследно, и четыре дня от них ни слуха, ни духа не было, только когда лейтенант Морозов нашёл Саблина и Каштенкова у реки, тогда и дал знать в станицу. Дал знать, что почти все погибли на Ивановых камнях. Что в живых остался только пулемётчик Каштенков и урядник Саблин. Лейтенант ни о чём его не спрашивал, вообще с разговорами не лез, хотя видно было, что вопросов у него к Акиму куча, распирают его вопросы но он молчит, он вообще на вид и по повадкам человек крепкий. Бывалый, судя по всему, но не старый. Он довёз его до дома и, выйдя из грузовика, сказал:

– Ну, ты разбирайся тут, но не тяни, мы тебя ждём, Панова без тебя за жабами ехать не хочет. Лодки уже завтра будут готовы, моторы, снаряга тоже, так что послезавтра можем выехать на охоту.

Он протянул Аким руку, тот пожал её, а лейтенант его руку сразу не отпустил и продолжил:

– Ты это, урядник, не раскисай, у всех у нас товарищи гибли. На войне по-другому никак. И все мы через разбирательства, через особистов прошли, ничего – выдержали, и ты держись.

– Есть держаться, – ответил Саблин и пошёл в дом.

– И помни, Панова тебя ждёт. – Крикнул ему в след лейтенант. – У нас с тобой большие дела впереди. Нам раскисший казачок не нужен.

Саблин пошёл в дом, а лейтенанта сел на офицерское кресло в грузовик.

«Панова, – думал Аким, обнимая завывавшую жену, – что за генерал такой, ждёт она, видите ли».

Но как-то странно говорил о ней этот сильный Морозов. Так говорил, как будто это самый заслуженный, самый уважаемый его командир. Не иначе.

Он шёл мыться, и ему бы подумать о том, что ему в рапорте о бое на Ивановых камнях написать, а он думал об этой Пановой. И жена тут же в душе крутится, с его бельём разбивается, стирать надумала, ему бы её взять да успокоить. У неё глаза, как говорится, на мокром месте. А он вспоминает эту городскую женщину, нет, без всяких там этаких мыслей, просто понять он не может, кто она.

После душа жена стала его кормить. Хорошая у него жена, он её любит, конечно, но всему есть предел. Ну, разве можно так себя вести? Он сел есть, а она встала рядом и смотрит, уж если бы села, ещё ничего, а то ведь встала за спиной и время от времени по голове его гладит как маленького.

Наталка хотела влезть к отцу на колени, а она не дала, не мешай, мол. Выгнала с кухни.

– Да, сядь ты уже, – раздражается Саблин. – Чего ты?

Она губу закусила и опять полны слёз глаза. И молчит.

– Ну, чего? – Злится Аким.

– Да так. – Она вытирает слезу. – Бабы всякое брешут.

– Ну, говори, – заинтересовался Саблин. То, что бабы брешут, и казаки будут после повторять.

– Одни говорят, что ты заговорённый. А заговор твой плохой.

– Что значит плохой? – Не понял Саблин. Он морщиться от этой бабьей дури про заговоры, но ему интересно, в чём суть.

– Говорят, что за чужой счёт…

– Это как?

– Ну, говорят, что тебе ни царапины не будет, пока казаки вокруг тебя гибнут. Все твои пули чужим, говорят, летят.

– Мои пули чужим летят? – Удивляется Аким. – Ты этим дурам покажи мой щит и мою кирасу. И шлем покажи, на котором я две камеры за один бой сменил. Пули мои чужим летят…

Он расстроился ещё больше, откинулся на спинку стула, ложку бросил. Ну надо же. Вот бабы суки, языки без костей, а бошки без мозгов. Его пули чужим летят. Нихрена они не чужим летят. На груди синяк, на рёбрах синяк. Голова болит от попаданий в шлем, таблетки второй день пьёт, а их послушать, так все мимо него пролетало… Курицы.

– Ну, а ещё что говорят? – Спрашивает он у жены после паузы.

Она молчит, видно, что-то такое говорили дуры станичные, что она даже повторить боится.

– Ну, говори! – Настоял Саблин.

– Говорят, что бирюк ты, вечно один. С обществом не дружишь.

Ну, это для него была не новость. Чушь это бабья. Как же это ни с кем он не дружит? А Юра Червоненко не друг, что ли? А Иван Зеленчук покойный, не друг, что ли, был? Это бред.

Но Настя продолжала:

– Говорят, что ты сам по себе всегда был. Что казаки в бою все за одного, а ты сам за себя, потому и из любой свары живой выходишь.

Вот сейчас его кольнуло так кольнуло. Это было похуже, чем про заговор, чем про его пули, что чужим достаются.

– Это ж когда такое было? – Только и смог произнести он, после добавил, словно оправдывался пред женой. – Да хоть у кого из моей сотни спроси… Из моего взвода спросят пусть…

Он растерялся и не знал, что ещё можно сказать.

– Аким, – Настя начала рыдать, – я то знаю, всё знаю, да это бабы всё говорят, говорят, что и в болото ты один ходишь, чтобы ни с кем не делиться, что ты всегда сам по себе.

– Ну-ка хватит, – сурово сказал он ей, – хватит рыдать. Ничего, пойду в полк, напишу рапорт, всё объясню.

– Да знаю я, Акимушка, – говорит жена, вытирая слёзы, – ты не такой, это они от горя бабьего, мужей хоронят, вот и нужно крайнего найти.

Да, тут, кажется, она была права. Как тут крайнего не искать. И кто будет крайний, как ни тот, что живой пришёл оттуда, где муж погиб.

– А ещё завидуют они, – продолжала жена. – Вот и брешут на тебя.

– Чему? – Удивился Саблин.

– Да всему, разве нечему? И что сына нашего врач пригласил на учение…

– А ты уже всем рассказала? – Зло спрашивает Аким.

– Так рассказала, а разве такое утаишь, всё равно узнали бы. Говорит жена и тут же вспоминает. – И что тебе звание дали, и что Антонина тоже тесты сдала лучше всех в школе, и что ты всегда живой возвращаешься, и что в чайной не сидишь вечерами, а дома со мной, вот и злятся бабы.

Аким встал и сказал сурово:

– Дурам своим скажи и сама запомни, звания не дают, звания присваивают.

Так и не поев, как следует, пошёл собираться в полк.

– Китель чистый?

– Чистый, чистый, – жена вскочила, пошла за ним.

– Нашивки урядника пришила?

– Пришила, и галифе почистила с фуражкой.

Он повернулся к жене, обнял её крепко и погладил по голове:

– Ничего, пусть побрешут бабы, мы переживём.

– Переживём, Акимушка, – сказал жена, – ты только пока никуда больше не ходи. Посиди дома. Хоть месяц.

– Ты китель неси, – со вздохом произнёс он, отпуская жену.

Глава 10

Разволновался он, а кто-бы не волновался, решил взять с собой то, что, как ему казалось, поможет, он собрал и сложил в ящик всю свою броню, взял щит, оружие. И со всем этим поехал в полк, к есаулу. Его сразу к нему пустили, видимо, тот ждал его.

Так и припёрся в кабинет к нему с огромным этим ящиком. Постучался, открыл дверь:

– Здравия желаю. Разрешите войти?

– Здорово, урядник, заходи, – разрешил есаул Бахарев, приглашая его рукой.

Аким втащил в кабинет ящик и несмотря на удивлённый взгляд есаула, без его разрешения стал выкладывать из ящика на свободный стол свои доспехи.

– Товарищ урядник, это вы к чему? – Вдруг раздался голос, который Саблин сразу узнал. Это был голос подъесаула Щавеля. Он сразу его не заметил, тот за дверью сидел. На углу стола.

Аким обернулся, отдал честь:

– Здравия желаю, господин подъесаул.

Комендант станицы и начальник оперативного отдела полка говорил чуть насмешливо и даже улыбался:

– Да брось, Аким, – Щавель держал какую-то бумагу в руке, – ты зачем сюда принёс это?

Саблин чуть-чуть растерялся, наверное, и вправду это выглядело смешным. Или странным.

– Показать хотел. Тут вот… – Он поднял свою кирасу, стал пальцем показывать вмятины… – Вот, и вот шлем…

Щавель встал, подошёл к столу, он поднял щит Саблина, стал осматривать его внимательно. Щит был весь во вмятинах. Двадцать шесть попаданий, одиннадцать навылет. Щавель осмотрел щит с двух сторон, покачал головой: «ишь, ты», и произнёс:

– Непросто вам там пришлось?

– Да уж, поприжали нас с Каштановым дарги.

– Ну, вы-то им тоже дали, я надеюсь?

– Пятерых как минимум, – скромно сказал Саблин и добавил, – с гарантией. Но думаю, что больше, папуасы ещё и мину нашли нашу.

– Папуасы? – Переспросил Щавель, ухмыляясь.

– Ну да, их так лейтенант знакомый называет.

– Это Морозов, что ли?

– Он.

– Хорошие у тебя знакомые, – хмыкнул подъесаул.

В его этой фразе было заложено много смысла: одновременно и восхищение, и какая-то подозрительность.

– А зачем ты броню сюда притащил? – Спросил есаул Бахарев, до сих пор только слушавший их.

– Ну… Не знаю. Показать. – Растерялся Сабин. – Ну, чтобы… Показать… А то говорят в станице невесть что…

– Слушай Аким, – заговорил Щавель, положив руку ему на плечо, – у нас к тебе по поводу эвакуации никаких вопросов нет. По поводу рейда есть, а по поводу эвакуации отсутствуют. Это большое счастье, что вы с Каштановым выжили, жаль, что хлопцы полегли, но и я, и командование полка уверены, что вы дрались, как положено казакам пластунам. Степняки сказали, что вы все погибли. Мы не верили по началу, а как узнали, что у степняков самих восемьдесят процентов потерь, так и призадумались. Хорошо, что этот лейтенант Морозов такой упрямый, не поверил, что все полегли, и поехал за вами. Думал тебя найти. И радировал нам, что нашёл могилу на Ивановых камнях с нашими братами, а потом и следы ваши нашёл. Он наделся, что ты среди выживших.

«Вот оно как, – думал Аким, – значит, Морозов за мной поехал, видно, и вправду я этой Пановой нужен. Не поехал бы он сам меня по всей степи искать, если бы она его не гнала».

– Тут просто слухи по станице пошли, – произнёс Саблин,– говорят всякое… Ну, дурь какую-то.

– Кто это говорит? – Спросил Бахарев насторожённо, он даже взял ручку, чтобы записывать.

– Бабы, говорят, что я бирюк, сам за себя воюю, потому и целым всегда выхожу…

– Бабы? – Заорал есаул, бросая ручку на стол, Саблин даже вздрогнул от неожиданности. А Бахарев продолжил орать. – Слушай, Аким, вот что я тебе скажу: я в трёх станицах служил… Вы меня, казаки, конечно, извините, но самые подлючие бабы, что я видал, они не ваши бабы, а твои, Аким, сколопендры. Такие, заразы едкие, что ужас. Ты мне про них даже не говори, сами вы таких их вырастили, так что терпите. Извели меня своими доносами и склоками. И пишут, и ходят, и рядятся, и судятся, свирепые у вас тут бабы, так что терпите.

Есаул не на шутку разошёлся, видно, местные женщины не давали ему жить спокойно.