Барин

И повалил Любу на сено. Руки по телу бегают, край сарафана ищут. Любка выдирается, да силён Михаил, так просто не выбьешься. В лицо её, в губы целует, на груди рванул рубаху. Любка не кричит, тихо сопротивляется. Сильно бьётся в руках его, чувствует, сил уже нет, потянулась в последнем порыве, схватила палку, что рядом лежала, от зверья на всякий случай. Изловчилась, да саданула Мишку этой палкой по голове со всей силы. Он тихо застонал и обмяк. Выбралась Люба из-под него, на ноги встала. Смотрит, он лежит, не шевелится. «Ну, – думает девка, – убила мужика».

Чуток прошло времени, пошевелился Мишка. За голову схватился, стонет. Люба к нему. Он поднялся медленно, она встать помогла. Голову ему пощупала – шишка начала появляться.

– Сам виноват, – говорит Люба. – Я что сказала, не лезь ко мне. А ты зачем?

Отмахнулся Мишка и пошел шатаясь. Через мгновение скрылся в темноте

Глава 3

С утра Ивану Ильичу нездоровилось. Вечерняя попойка помнится смутно. Только как сапогом в Катерину кинул, и что-то бормочущую с укоризной смотрящую мать.

Голова, словно колокол, по которому бьют и бьют. Дурно, тошно. Прибежала Настя с компрессами, принесла настойку да рассолу на опохмел. Дёрнул стопку. Никак полегчало. От второй и вовсе хорошо стало. Вышел на двор. Прямо у крыльца нужду справил и в людскую поплёлся.

– Мишка! – кричит Иван Ильич. – Мишка!

Вышел Сергуня, второй охранник. Помятый несколько и недовольный, видно.

– Нет его. Спит после вчерашнего.

– А ты чего же? Никак, меня охраняешь? – усмехнулся барин, глядя на помятое лицо Сергуни.

– Так и есть, охраняю. Мишке хуже, пусть отоспится первый.

– От же балбесы. А ежели бандиты на меня нападут, что тогда? Кто меня защищать станет? Бабы, что ли?

– Не серчайте, барин. Вы же сами вчера состязаться приказывали, кто больше выпьет и не упадёт.

– Ну и приказывал, и что? Кто не упал?

– Мишка, – вздохнул Сергуня.

Засмеялся Иван Ильич:

– Значит, Мишка сильнее, чем ты, остолоп.

Сергуня обиженно скривил лицо.

– Как скажете, барин.

Развернулся Иван Ильич и в дом пошел. Потребовал накрыть ему, а то аппетит волчий проснулся после выпитых чарок.

Немного погодя сидит в столовой, холодную телятину поедает. Вошла Катерина, плотная, лицо недовольное.

– Ты, Иван Ильич, вчера сильно детей напугал своими игрищами, а Дусенька даже плакала. Думала, что папаня её помирает, так вы корчились. Не дело это, Иван Ильич. Если уж с мужиками выпиваете, то хоть не на подворье. В деревню идите и там, что хотите, делайте, хоть на голове стойте, и то можно.

– Катюша, ты же пойми, мой друг, если уж компания собралась неожиданно, то перемещаться далеко от бутылей несподручно, и от закуски тоже. Не стану ведь я по деревне с бутылем ходить. Или желаешь, чтобы слуга за нами закуску таскал?

– Отчего же нет? И пусть таскает, на то он и слуга, чтобы за барином вещи таскать.

– Мой свет, не серчай. А хочешь, поезжай родителей навестить. Набери у отца в лавке ткани и украшения, какие пожелаешь, а я вот скоро поеду, всё до копейки ему завезу. Только пусть скинет, по-родственному.

Катерина обрадовалась этому предложению и тут же заворковала:

– Ну хорошо, съезжу, раз ты просишь. Возьму Дусю и Васеньку, а то когда всех беру, у матушки от них голова раскалываться начинает. Говорит, ты хоть по двое привози, не всех четверых сразу.

– Так и сделай, мой друг, – Иван Ильич отхлебнул холодного кваса и от удовольствия улыбнулся.

В дверях показался Михаил, и Катерина быстро удалилась. Пока Иван не передумал, побежала собираться в дорогу.

– Проходи, – мотнул головой барин. – Ну? Как здоровье?

Вид у Мишки был, прямо скажем, не ахти. Голова на сторону перекошена, лицо одутловатое. Что-то не припомнит Иван Ильич, чтобы Мишка после пьянки так выглядел.

– Эко тебя перекосило, неужто от сивухи, – засмеялся Иван Ильич. Он налил чарку и протянул Михаилу. – На-ка, выпей.

Тот молча подошел, принял налитое и залпом выпил. По щекам потекли капли. Он отерся рукавом и в глазах его сразу загорелся озорной огонёк.

– Как? Получше уже?

– Получше, барин. Благодарствую.

– Что-то, Михаил, в последнее время замечать я стал грусть-печаль твою. Откройся, может, помогу твоему горю.

Мишка переминался с ноги на ногу. Видно было, неловко ему перед барином открываться, но другого выхода не было, и он заговорил:

– Да люба мне, барин, одна девка из крепостных твоих. Ой как люба.

– Так за чем дело, бери в жены. Разрешаю.

– Только ведь я ей не люб.

– И что с того? Если прикажу, сразу люб станешь.

– Не знаю, барин.

– А чего тут знать? Я сказал, бери в жены – позволяю.

Мишка как-то невесело это разрешение барина воспринял. Иван Ильич, переспросил:

– Так ты хочешь жениться, или нет?

– Тут такое дело – норовистая она. Вчера по голове меня огрела. Как же я могу на ней жениться. Она и убить меня может, ежели сильно налегать стану. Я уже и так и эдак. Да она всё ни в какую.

– Ну хорошо, завтра пошлю слугу, чтобы ей официально объявили, что она вскорости станет твоей женой. А будет фордыбачить, я её на каторгу в Сибирь сошлю. Так ей слуга и скажет. Сам понимаешь, ей лучше за тебя замуж, а не в Сибирь.

Эти уже слова Мишку очень порадовали. Он засуетился и сразу повеселел.

– Вот спасибочки, Иван Ильич. Я вам по гроб жизни благодарен за такое. Вот спасибочки.

– Ну-ну, ничего, ничего. Ты мне давно верой и правдой служишь, могу и я для тебя что-то хорошее сделать. Ты же скажи хоть, к какой девке слугу посылать?

– Да к Любке, что на свинарнике за свиньями ходит.

– К Любке, так к Любке. Иди, Миша, отдыхай пока.

Михаил ещё долго кланялся, а когда вышел, усмехнулся Иван Ильич и снова за квасом потянулся.

Глава 4

– Барин, дозвольте на кузню по дороге завернуть. Обод маленько погнулся, нужно бы сделать. Не то потом вкругаля только за этим ехать, зря лошадей гонять, – обернулся Гришка кучер к Ивану Ильичу.

– Делай, – задумчиво кивнул тот.

Солнце уже к горизонту клонилось, когда к кузне подъехали. День заканчивался, Ивану Ильичу страсть как домой хотелось. После недолгой поездки возвращался. С коляски не стал выходить. Обод быстро поправили, и Григорий уж на козлы запрыгнул. Повернули к дороге. Медленно пошли лошади.

Вечерняя прохлада окутывала и погружала Ивана Ильича в упоительное состояние задумчивой полудрёмы. Догорающее солнце уже дрожало меж высоких трав луга, и последними лучами озаряло его будто волшебными дорожками. Любоваться этим, чуть приоткрыв глаза, – одно удовольствие.

Но внезапно внимание привлекла одинокая фигура посреди луга. Там, среди трав, что почти до пояса достигали, Иван увидал силуэт девушки. Распущенные волосы лёгким ветерком развивались и падали. Казалось, это луговая фея решила пройти и глянуть на свои владения. Иван Ильич потянулся, чтобы получше рассмотреть её лицо, но поворот дороги резко прервал созерцание девы. Иван заёрзал и попытался выглянуть в заднее оконце, но там уже ничего не было видно. Девушка исчезла, будто и не было её никогда. Будто всё это только в воображении.

Люба управлялась с сеном, когда невысокий мужичок – Митька из барского дома, подошел к изгороди и позвал:

– Любка, иди сейчас сюды.

– Чего? – возмущённо протянула Люба и осталась на том же месте. – Тебе надо, ты и иди.

– Любка, не перечь, я от барина приказание принёс.

Люба положила виллы и, приглаживая волосы, подошла к мужичку. Ещё такого не было, чтобы от барина к ней с приказаниями приходили. Ну, раз так, придётся выслушать.

– Какое ещё приказание? – недовольно спросила Люба.

– А вот какое, – Митька почувствовал важность своей миссии, торжественно и громко объявил: – Барин Иван Ильич Петухов приказывает тебе, Любка… – несколько человек с разных концов хозяйства, услыхав такое, подошли поближе. Пара пастухов, Фрося-кролятница и птичницы Ольга и Евдокия.

– Чего там? Не тяни, – крикнул один из пастухов, когда Митька стал оглядывать прибывших и ещё больше напустил на себя важности.

– Так на чём это я, значится, остановился, – забормотал он.

– Приказывает, – напомнила Фрося и засмеялась. – Тоже мне посланник, даже не знает, зачем его послали.

Все зареготали и Люба тоже засмеялась.

– Так вот, приказывает, значится, тебе, Любка, венчаться незамедлительно с Мишкой, то есть с Михаилом Плетнёвым.

Некоторые присвистнули.

– Ну и ну, – вскричала Фрося. – С чего это она должна за этого олуха идти? У него же в голове пусто, как в чурбачке. Только и того что силёнки бог дал, а ума-то пожалел.

Все опять зареготали.

– Э, нет, красавица, тут барин наш с умом подошел к делу. Слушай, Любка, дальше, что барин велит. Ежели за Мишку не схочешь идтить, то тебя, Любка, на каторгу в Сибирь сошлют.

Тут все и примолкли сразу. Потом Фрося, как самая бойкая, снова вмешалась:

– Это за что же? За то, что за дурака замуж не хочет выходить? Эко хитро придумали.

Люба стояла рядом с забором и не могла никак сообразить, что всё это означает. Она глядела на других и не знала, у кого уточнить. А все только пожимали плечами и смотрели, кто сочувственно, кто равнодушно.

– Ничего, Люба, выйдешь за Мишку – тоже хорошо, со свинарника хоть заберут. Не зря ведь сам барин приказывает тебе за него идти, – сказал пастух Семён, угрюмый, обычно немногословный мужик.

Постояли ещё немного, посудачили да разошлись. И осталась Люба снова одна. Только теперь с другими мыслями. Поняла она из того что случилось – замуж за Мишку, как ни крутись, а идти нужно.

Глава 5

Третьего дня новых двух работниц на свинарник пригнали. Тетку Проню, шуструю, с дочкой Аринкой лет десяти. Пару дней Люба рассказывала им, как за свиньями ходить, в чём работа заключается. А шестого дня пришел Михаил, подхватил узелок Любкин и пошли они прочь от хозяйства. Неделю Люба с девками дворовыми в людской ночевала. Потом пришел Мишка, в церковь повел.

В честь такого события сама барыня передала Любке в подарок рубаху праздничную и сарафан красный, цветной тесьмой отороченный. Так что пришла в церковь Люба при полном параде. Недолго священник обряд читал, видно, сократил сильно и не старался. Постояли у алтаря, покрестились и пошли восвояси. Всё. Муж и жена.

Такому обстоятельству Мишка очень даже был рад. По дороге что-то весело напевал. А потом повёл молодуху в комнаты, что отвели ему в отдельном строении. Вроде как – дом свой. Зашла Люба, огляделась. Низкий потолок Михаилу до макушки достаёт, беленые стены, лавка со столом, печурка в углу. Неприхотливая кухонная утварь. В другой комнате деревянная кровать с засаленным тюфяком, маленькое оконце в стене. Непривычно, пусто, но уютно.

– Теперича это наш дом, – Мишка несмело вошел во вторую комнату и обернулся к Любе.

В глазах его читалась напуская весёлость, но и затаённый страх. Неуверенность в том, что Люба захочет тут с ним жить. Но она спокойно осматривалась и не выглядела грозной. Это подстегнуло, и он уже более смело сказал:

– Будет у нас с тобой, Любка, всё хорошо, ежели ты этого захочешь.

В маленькое оконце лёгкий предвечерний свет. Пурпурным отблеском окрашен кусочек неба. Вот-вот и погаснет вовсе.

Люба обернулась, порылась в узле, вынула кусок старой рогожи и постелила на тюфяк. Михаил заворожено следил за её уверенными движениями. Он, будучи не в силах проронить ни единого слова, чувствовал, именно сейчас случится то, о чем он мечтает денно и нощно. Вот-вот он откроет секрет неземного счастья.

Люба повернулась к нему. Расплела косу, потянула за шнурок, что держал на плечах её рубаху, и та медленно поползла вниз, обнажая бронзовое тело. Люба сделала шаг и обхватила руками шею мужа. А он боялся двинуться и стоял, затаив дыхание, словно очумелый, с широко раскрытыми глазами.

Мгновение, два, и вот уже он подхватил желанное тело и плюхнулся на тюфяк. Дальше Михаил не знал себя. Он навалился на Любку и, счастливо вздыхая, получал то, чего так давно желал. А она обвивала его руками и словно вода, то растекалась половодьем, то вздымалась как волна.

Странно было Михаилу понимать, ведь это именно та девка, что так не хотела за него замуж. Сейчас он чувствовал её полной грудью, всем телом. Он чувствовал, она – его, целиком. Зачем тогда, она так долго этому сопротивлялась? Отчего не показывала своей охоты? Хитрая баба, думал Мишка в счастливые минуты отдыха. Хитрая. Охотку нагоняла.

Когда уставшие они затихли, в комнате царила беспросветная тьма. Вскоре из черной мглы показался бледный свет месяца, что прятался за холмами, а теперь выглянул, будто для того лишь, чтобы хоть немного осветить комнату.

Мишка встал, вышел в другую комнату. Там зачерпнул воды из кадки и жадно выпил. Потом снова зачерпнул и понёс Любе. Он протянул ей ковш, и она выпила всё, что в нём было.

– Ещё? – спросил Миша.

– Не нужно, – она снова упала на тюфяк и закрыла глаза.

Любу устроили служить на черной кухне, где дворовых кормят. Работа эта так тяжела, как на свинарнике, но тоже не лёгкая. Пока обвыклась девка да научилась что-то делать, немало времени прошло. Благо хоть Груня – кухарка, сердобольной оказалась, не злилась по пустякам, когда Люба ошибалась.