Барин

– Супружница моя Марфа Васильевна, дочери Василиса, Марья, Катерина.

К каждой подходил Иван и ручку целовал. Сначала к матушке, маленькой плотной женщине с красными от возбуждения и радости щеками. Затем к дочерям. Василиса, худенькая с пугливым взглядом девушка, будто нездоровая. Марья, упитанная девица, похожая на мать, счастливо ему улыбнулась, и Иван сразу постарался отойти от неё.

И наконец – Катерина. Тут Иван остановился. Он вроде и понимал, что время, отведённое на взгляд при знакомстве, уже закончилось, но никак не мог заставить себя оторваться от её лица. Он старался, как мог, чтобы, не дай Господь, глаза его не полезли куда-то ещё, а там явно было куда залезть, тогда бы все каноны приличия были бы попраны и нарушены. Он силился оторваться, но не мог. Даже дышать перестал на несколько мгновений. А остальные будто старались не мешать.

– Ну что ж, пора и отобедать, – услышал Иван Ильич голос хозяина и резко повернулся.

– Можно и отобедать, – весело и пришибленно сказал он.

Глава 7

Совершенной тайной оказалась, отчего так произошло, что в семье Савельевых старшая дочь родилась красавицей. Это было непонятно абсолютно всем. Но сам Егор Пантелеевич лично двадцать пять лет назад новорожденную дочку из рук доктора принял. С тех пор клялся на все стороны, что такой красавицей она с самого рождения и была.

Говаривали, что, мол, кто-то детей перепутал. Будто родила Марфа Васильевна девочку-урода и так горевала, что страсть. А тогда проходили мимо паломники с новорожденной девочкой, попросились у двора отдохнуть возле лавки, да поесть малость, а служанка Савельевых взяла дитя подержать. Поносила, а потом другое дитя и отдала. Но это – только говорят. На самом деле как всё было – неизвестно.

Ни Егор Пантелеевич, ни супруга его Марфа Васильевна, с рождения за него просватанная, от природы никогда не обладали ни одним, даже самым малейшим проявлением внешней красоты. Оттого и удивление окружающих достигало невероятных форм. Иные шутили, мол, погуляла Марфа с красавчиком. Так если бы была у Марфы Васильевны возможность погулять, а ведь не было совсем, да и в слугах у Савельевых, никогда красавцы не ходили. Опять же непонятно, что за удалец мог на такую лягушку позариться.

А она и впрямь, точно лягушка. Внешность как раз лягушачьей под стать. Глазки выпученные, рот плоский и будто по лицу в обе стороны растянут. Фигурка маленькая и кругленькая, а голова всегда приподнята, будто она всё время вверх смотрит. Ну чем не лягушка?

Две дочери, что вслед за Екатериной родились, совершенные копии отца и матери. Понятно было, когда и средняя и младшая дочери родительские черты унаследовали. Средняя прямиком как есть – в мать. Толстенькая и с такими же точно глазами и ртом. А младшая, чахленькая с рождения и немного всё же на отца похожа, но выпуклыми глазками – тоже в мать.

И вот скажите, откуда в этой породе статная красавица с формами? Ну никак не может быть. Остаётся только гадать. Что вышло, то вышло.

Красота-то красотой, но девица эта с характером очень скверным уродилась. В общении с ней не сразу понимаешь, что за человек, но чуть времени проходит, и поступки её сами за себя говорят. То служанку за пустяки поколотит, что та еле ноги унесёт, то коту на хвост наступит, а тот орёт на весь дом, то у отца целковый вытянет да на сестёр свалит. А ещё, как она себя несла, так это только смотреть поспевай. Важно, горделиво, высокомерно. Со знакомыми общается пренебрежительно, так что после с ней никто и встречаться не желает. В общем, характер препротивнейший.

Вот такое богатство родители Савельевы уж давно как мечтают с рук сбыть. Но по статусу за кого попало не хотелось бы. А все местные статусные женихи давно уже про нрав Катерины наслышаны. Все открещиваются, ни красота её, ни формы, ни даже папашина лавка не завлекают.

И вот появись на ту пору сваха Лукерья Львовна. Савельевы ей чуть не в ноги бросились. «Помоги, матушка, шибко просим. Отблагодарим – а то».

С большим вниманием выслушала Лукерья Львовна слёзную родительскую просьбу. Она, вообще-то говоря, за дело бралась только когда чувствовала, что дело выгорит. А тут – задача сложная. Но пораскинула несколько умом, погадала на картах, сверилась со звёздами, и вполне себе рассудила, что, возможно, даже и получится партия, какую она наметила. Знала не понаслышке, а по опыту, что не слишком хорошие характеры иной раз очень между собой и ничего так сходятся. Верно оттого, что как никто такие люди друг друга понять в силах.

Сложила Лукерья в голове два плюс два и перед взором её Иван Ильич Петухов как месяц ясный предстал. Не стала дело в долгий ящик складывать, тут же и приступила. А Савельевым крепко накрепко приказала, как приедет Иван с письмом, чтобы Екатерина даже рот не раскрывала. Нечего жениха раньше времени пугать.

Так по воле заботливой свахи и попал Петухов к Савельевым.

Уезжал Иван Ильич от Савельевых, в состоянии некоторого лёгкого замешательства. В какой-то момент даже подумал дела отложить, на денёк в городе задержаться. Но потом одумался и решил – в другой раз обязательно останется. А теперь и вовсе некогда, дела запланированы, не стоит их отодвигать.

Много в этот раз ездил, много сделал. Часто останавливался и задумывался. Образ Катерины, такой прекрасный, стоял перед глазами неотступно. И как-то сразу в голове его стало складываться всё удобно. Катерина – красавица писаная. Лавка отца – забитая товарами доверху. Опять же близость к деревне. Всё одно к одному. Матушкины причитания вспомнились, скучно ей одной. А тут вон сколько людей в доме, пусть себе и общаются. И как-то далеко в думах Ивана Ильича всё заходило, и родство уже и детишки даже виделись. Ух.

В этот раз, как вернулся домой, только матушка об одиночестве своём заголосила, а Иван Ильич ей:

– Всё, мать, засылай сватов.

Ольга Филимоновна так и села.

– Это куда ж, помилуй Бог?

– К Савельевым. Женюсь, мать. Ты же давно хотела.

– Хотела, ой как хотела, – засуетилась матушка. – Ванюша, а ты что же и невесту выбрал?

– А из кого там выбирать, одна чахлая, другая словно та жаба глаза пучит. Там только одна у них в невесты годится. Катерина.

Долго не откладывали, на следующий день заслали сватов, пару недель поженихались и свадьбу сыграли безо всяких там отлагательств. Уже спустя месяц поселилась Катерина в доме Петуховых к большой радости Ольги Филимоновны и неудовольствию служанки Насти.

Глава 8

Как так получилось, и что именно насмотрела в своих гаданиях сваха Лукерья, только скверный характер Катерины в петуховском доме как раз ко двору пришелся. То, что в доме родном всем виделось как нехорошие поступки и неправильные рассуждения, в доме Петуховых вдруг оказалось, самым что ни есть правильным и верным. Хочешь служанку поколотить – да пожалуйста, конюха за чуб оттаскать – не проблема. Говори, что хочешь, делай, как считаешь правильным. За красотой Катюши ни Иван Ильич, ни Ольга Филимоновна недостатков не замечали. А может, для них и вовсе не было у неё никаких недостатков. Верно ведь народ говорит – каждой лягушке своё болото.

В самом начале, когда молодая после свадьбы перебралась со своим немаленьким приданым в дом к Ивану, жизнь их семейная потекла как по маслу.

Оттого ли, что несколько засидевшаяся в девках Катерина по мужской ласке исстрадалась, или, может быть, Ивану Ильичу новых аппетитов добавилось, только днями и ночами они из опочивальни не выходили. Бывало, даже обед требовали в спальню подать.

А барыню матушку, такой поворот дел очень даже радовал. Вот накувыркается Ваня с молодой женой, на работы засобирается, а тут и она с Катериной подружится. Но только Ваня всё никак не налюбезничается. Уж месяц пошел, за ним другой, а у молодых всё – отношения.

Служанка Настя в таком деле вполне мудро рассудила – барин с молодухой налюбезничается, да опять на неё заглядываться начнёт. Только когда это случится, один Бог знает. Конечно, жалко внимание барина потерять, но что поделаешь, жизнь подневольная – не сахарная.

А ему что? Тогда Ваня служанку от нечего делать тягал, чуть ли не оттого, что она сама его соблазнить красотой да формами старалась. А теперь молодая жена в наличии, ещё и какая красавица, и, оказалось, большая в любви кроватной искусница. Что ж ему теперь по сторонам оборачиваться.

Пока суть да дело, отяжелела Катерина. Поначалу ничего, справлялась с мужниными требованиями, а потом пришлось Ивану поубавить пыл. Вот тогда-то он в дорогу и засобирался. Чего возле юбки сидеть, непонятно каких настроений ожидать, а так хоть с пользой время пойдет. Стал снова по делам купеческим разъезжать. И пошла жизнь привычная, налаженная. Теперь в доме и матушка, и женка, и детишки вскорости появятся.

И тут сваха не сбрехала, детишки у Ивана с Катериной действительно красивые рождались. Один другого краше. Катерина как давай их рожать, чуть не каждый год по ребеночку. В первые три года двух пацанов народила, а на четвёртый девочку. К пятому году снова на сносях. И на шестой год ещё пацанёнок.

Четверо детей за шесть лет много сил и здоровья из красавицы Кати вытянули. Несколько и красота её подувяла, раздобрела, пообмякла. Эти все беременности ей – во, где встали.

Только Иван Ильич – давай да давай. А как отваживать его от себя стала, так он недолго и печалился, быстро про давнюю ублажательницу вспомнил. Как только Катерина отдельную комнату затребовала, опять оказалась служанка у барина в постели.

Но тогда Катерине это даже лучшим казалось. За детишками сил уже не было здоровенного мужика ублажать. Отдохнуть хотелось, отоспаться. В норму прийти. Ну и – того, чего пожелала, вот и получила.

И снова стабильность пошла. Снова все пообвыкли. Ольга Филимоновна целыми днями с внуками возится, Катерина всё силы восстанавливает. При помощи служанки Дашки всё красоту свою разными способами вернуть пытается.

А Иван, что ему? Cнова за делами да в дороге.

Часть 2

Глава 1

Среди крестьян, что Петухов у Хромова купил, Любка – ничейная оказалась. В бараке все её шпыняли да гнали отовсюду. В конце концов получилось спать ей в общих сенях, возле коз и овец. Скрутится калачиком, в сено поглубже зароется, или к овце прижмётся, и засыпает чутким, дрожащим сном. Пропитания с общего котла порой и не хватало. Кинет кто по жалости краюху – и на том спасибо. Жила детина никому не нужной, оторвавшейся щепой.

Мать её не купил Петухов – по старости. А ведь как просила баба, умоляла Христом Богом, а он сапогом отшвырнул, точно шавку. Видела это Любка. И так стало мать жалко, что аж до слёз. Сдавила тогда девка глаза руками, ни звука не проронила. После сбежать хотела, к матушке податься, но наслушалась историй, как беглых крестьян наказывают, испугалась.

А тем временем зародилась в юной девичьей душе горькая обида. Зрела холодными ночами терпеливая злость. Решила непременно отомстить барину за его жестокосердие.

А потом совсем неожиданно её как подростка в дворовые девки позвали, чтобы не в поле – как все, а на барском дворе управляться. Тут и возможность появилась отомстить барину-злодюге. И решила она, как позовут в дом, непременно с ножом на него кинется. Непременно, решила.

Ну а когда случай подходящий представился, не сумела Любка как полагается воспользоваться. Сил недостало. Шибанула, конечно, барина по плечу кочергой, но не слишком, видать, ушибла. Оттого и набросился он, как зверь на добычу. Сильно Любку сапогом пришиб. Первые дни, как на свинарник её приволокли, даже встать не могла, так внутри кости болели. Потом ничего, расходилась.

Тогда ещё большую злобу на барина затаила. Жила теперь одной только мыслью быстрее вырасти, стать немного сильнее и проучить мучителя как полагается.

Так на свинарнике и росла девка. А как восемнадцать годков набежало, стали все вокруг на Любку как-то странно смотреть. Пастухи и птичницы с самого начала мало заговаривали, а тут и вовсе почти перестали. Как будто даже стороной обходить пытаются. И невдомёк девке, отчего так?

Только одна работница Фрося, что с кролями возится, раз Любке сказала:

– Ты, девка, со своими формами наплачешься, ох наплачешься.

Что это могло значить, Любка не догадывалась.

Из обширного барского хозяйства хуже всего служить в свинарнике. Даже в знойные дни, когда везде земля сухая, двор свинарника в бурой зловонной жиже. Кто служит здесь, на барских хозяйствах, уж принюхались. Но для новичка – поистине пытка.

Запах свинарника будто в кожу проникает и в волосы. Это хорошо, что Любке нигде бывать не приходилось. В деревню она не ходила, в бараки тоже никогда больше не возвращалась, а к барскому двору, и тем более дому, её на пушечный выстрел никто не подпустит. Но самой Любке запахи эти уже давно не докучали. Поначалу часто кишки выворачивало, теперь уже нет.

Работа нечистая, зато никто над душой стоять не пытается. Благо вонь всех надзирателей вокруг разгоняет. Работники хоть этому рады. Живи себе спокойно, работай на барина, да животину подавай, когда просят. Вот и вся забота. Придет с барского дома слуга, то Митька, а то ещё кого пришлют, пройдёт по хозяйству, соберёт, чего нужно к барскому столу, и уходит. И никаких тебе нареканий. Благодать.

Как-то выходит Люба из свинарника. А за забором стоит Мишка, самого барина охранник. Стройный, кудри светлые, на солнце выгоревшие, глазами голубыми смотрит, краями губ улыбается. Хорош, ничего не скажешь.

– За поросенком барыня прислали. Митька что-то шибко приболел. Лежит, встать не может, – говорит Мишка.

Поймала Люба поросеночка и в котомку Мишке засовывает. А он от запахов морщится, но Любку взглядом пожирает. С того дня стал частенько захаживать. Спросит что-то, или рядом пройдёт, глянет. Бывает, невдалеке остановится и наблюдает.

Поначалу Люба совсем будто не замечала этого. Ходит, ну и пусть себе ходит. Ей то что?

А Фроська, говорит:

– Гляди ка, Мишка ходить повадился. Неровен час и замуж тебя позовёт. Он-то парень хороший. Хоть и глуповат маленько, дак это и не главное. Хорошо уже то, что при барине служит, будешь на подхвате у барыни.

– Ненужно мне замуж. С чего это говоришь?

– А вот посмотришь. Туды-сюды, придёт. Вижу я, ты ему запала. И как тут удержаться? Что он дурачок, что ли? Глуповатый, но не настолько.

Любка отмахивалась. А однажды и вправду пришел Мишка, при параде. Картуз с цветком надел, рубаху чистую, штаны. Поясом нарядным подпоясался.

– Люба! – кричит.

Выходит Люба из свинарника.

– Чего тебе?

– Поди ближе.

Подошла. Встала за забором. Сарафан навозом измазан, на руках грязь застыла. Лицо перепачкано.

– Ну?

– Люба. Давай вместе жить, – потом спохватился. – А хочешь, повенчаемся?

Рассмеялась Люба ему в лицо:

– Совсем сдурел? С чего это я с тобой венчаться должна?

– Больно ты мне сердце зацепила. Хочу жить с тобой.

– Ты, Михаил, уходи лучше по-доброму, не то вилы возьму и наколю куда нужно.

Михаил потоптался.

– Что же, отказываешь, что ли?

– Верно понял. И не приходи больше, не околачивайся. Не то вилы возьму.

Ушел Михаил расстроенный. Думал, с радостью девка за него кинется. За такого-то жениха. Не понял совсем, отчего отказала. И решил надежду пока не терять. Кто знает, может, одумается девка да спустя некоторое время сама прибежит, запросится. А если нет, то он снова попытается. На том и остановился.

Глава 2

Зима обычно тянулась в постоянных мучениях. Печурка, что едва согревала комнатушку, где спали работницы, почти не позволяла переставать дрожать. Зато летом можно было спать прямо на сеновале, что тут же, рядом со свинарником. Это спасало от жары и давало возможность хоть иногда почувствовать веяние чистого воздуха. Запах сена, хоть и не перекрывал остальных, но хотя бы смешивался с ними, и во время сна давал возможность забыться и почувствовать себя где-то в другом месте. Или даже на свободе.

Иногда во сне Люба видела маму. Где она теперь? Жива ли? Одинокая слеза катилась по щеке, и Люба начинала беспокойно ворочаться. Часто снился тот день, когда мать кричала и просила, просила.

Эти сны – нежеланные. Они тревожили душу и заставляли снова думать о злости и ненависти к хозяину. Столько лет Люба старалась, чтобы они не исчезли. Эти воспоминания. Она хотела поддерживать в себе эту злость, но иногда со страхом замечала, что уже не может ненавидеть так, как прежде. И опять вспоминала крики матери.

Дни шли за днями и мало чем отличались. Зимой одно, летом другое. Но всё равно – одно и то же.

Летняя ночь тихо опустилась на соломенные крыши и приглушила знойный день. Тёмная синева окутала небо. Кое-где редко видны точки звёзд. Тонкий месяц склонился над крышей в ореоле мягкого света. Тихо поют в траве цикады. Где-то рядом копошится ёж или мышь. Люба закрыла глаза, и чистый ночной воздух разлился по телу. Хорошо.

Посторонний шорох заставил вздрогнуть и присмотреться. Работники в эту пору уже спали усталым сном. По ночам здесь никто обычно не ходит. Если только зверь какой подкрадётся, степная лисица или ещё кто. Да ведь хищному зверю возле птичников интересней крутиться.

Шорох повторился, Люба привстала и осмотрелась. Темно. Но вот светлое пятно. Это рубаха. Кто-то приблизился. Светлые волосы. Мишка.

– Чего тебе? – недовольно протянула Люба.

Он присел к ней. Дышит часто. Запах сивухи из его приоткрытого рта. Пьян, видно.

– К тебе пришел.

– Зачем это?

– Хочу, чтобы ты моей бабой стала.

– Не бывать этому. Я не хочу. Уходи.

Он помолчал немного, а потом повернулся, глянул грозно и говорит:

– Ну так я хочу!