Гремящий дым

— Гордая царица воспылала страстью к Аре Прекрасному и предложила ему свою любовь. Гонцы, посланные царицей, принесли ответ, в котором армянский царь давал понять, что он не склонен отвечать царице взаимностью и отвергает ее притязания.

Оскорбительный для женщины и царицы ответ привел Семирамиду в ярость. Ослепленная ненавистью столь же сильно, как до того была ее любовь к дерзкому армянскому царю, она призвала своих военачальников и, не скрывая обуревавших ее чувств, приказала готовить войско к походу в Армению.

— Я накажу этого смазливого грубияна! — восклицала царица, судорожно ломая пальцы и бросая бешеные взгляды на почтительно склонившихся перед нею полководцев. — Он осмелился пренебречь моей благосклонностью! Он нанес мне смертельное оскорбление! Мне, царице Семирамиде, перед которой трепещут цари и народы! Смерть ему! Вы слышите? Смерть!

Военачальники воздели руки кверху и повторили за своей повелительницей: «Смерть оскорбителю!»

Затем старший из полководцев преклонил колено и сказал:

— Твоя воля, царица, священна. Дозволь нам удалиться, чтобы собраться в путь.

Семирамида величественным жестом отпустила прославленных воинов.

— Идите, — еще прерывающимся от гнева голосом сказала она. — И берегитесь, если не исполните моего повеления! Мне нужна голова этого наглеца. Помните, от исхода войны зависит ваша жизнь и благосостояние!

Полководцы, устрашенные угрозой Семирамиды, поспешили удалиться.

Спустя несколько дней войско уже находилось в дороге.

Не знаю, как долго продолжался переход полчищ Семирамиды, но наконец они достигли долины реки Аракса и, словно огромный поток, заполнили ее пространство. Здесь их встретила армия армянского царя, оповещенного о приближении к границам его царства враждебных сил.

Во главе армянского войска стоял сам Ара I Прекрасный. Получив известие о том, что чужеземцы перестраиваются в боевой порядок, он взмахнул мечом, дав тем самым сигнал к началу сражения.

Закипела битва. Воины с ожесточением разили друг друга мечами, копьями, палицами. Звон оружия, воинственные возгласы, стоны, предсмертный хрип раненых — все смешалось в один непрерывный гул.

Ара I бесстрашно носился среди сражающихся, наводя ужас на вражеских воинов. Он, казалось, был неуязвим, а вокруг него образовывались горы трупов. Но силы были слишком неравны, и мужество царя армян не могло изменить конечного исхода битвы: войска Семирамиды превосходили противника численностью во много раз. Они все более теснили армянские ряды, подбадривая себя воинственными криками.

Вдруг Ара Прекрасный покачнулся в седле и схватился за горло. Из-под пальцев его показались алые капли крови. Вопль отчаяния вырвался из груди его воинов. Увидев, что царь их падает, сраженный стрелой, они дрогнули и обратились в бегство.

Торжествующие победители окружили умирающего армянского царя, тогда как передовые отряды продолжали сражение, преследуя отступавшего в панике противника.

Ара I Прекрасный был мертв. Битва выиграна. Повеление грозной Семирамиды выполнено.

С тех самых пор, гласит предание, гора, близ которой происходило сражение, получила наименование Арарат от словосочетания Арай-арат, означающего в переводе «гибель Ара».

— Когда же это случилось? — спросил Андрей Петрович.

— Описанное событие произошло в 1747 году до нашей эры.

— Давненько же это случилось, — задумчиво произнес Андрей Петрович. — И что же, можно считать объяснение ваше единственным и достоверным?

— Я этого не утверждаю, — возразил я. — Более того, у меня есть совершенно определенное мнение относительно происхождения названия Арарат, а легенду я рассказал как одну из возможных версий. Я полагаю…

— Простите, — вмешался Сергей Михайлович, — я в топонимике дилетант, поэтому могу сказать что-нибудь не так, но не кажется ли вам, что происхождение наименования Арарат позволительно объяснить с помощью семитических языков?

— Что вы имеете в виду?

— Мне припомнилось, — продолжал Сергей Михайлович, снимая очки и щурясь под яркими лучами солнца, — что на этих языках «ар» означало «высота», а удвоение слова по духу этих языков выражало усиление его значения. Иначе говоря, удвоение слова «ар» означало весьма большую высоту. Не отсюда ли возникло наименование Арарат?

— Вполне возможно, — согласился я. — Предположение ваше не лишено остроумия… Но… с моей точки зрения, вероятнее всего, название Арарат стоит в связи, я бы сказал в прямой связи, с древним государством Урарту, некогда существовавшим на территории, окружающей гору Арарат.

— Арарат — Урарту, Урарту — Арарат, — дважды повторил Андрей Петрович. — Что ж, пожалуй, последняя ваша версия звучит наиболее правдоподобно. Я удовлетворен, и теперь можно заняться выяснением причин появления других названий на географической карте. У меня припасено для вас еще несколько вопросов…

— Ну нет! Довольно на этот раз! — сказал я. — Давайте переменим тему и в оставшееся время поговорим о чем-нибудь другом.

— Хорошо, хорошо! — замахал руками Андрей Петрович. — Если вы утомились, сейчас я не стану вас больше мучить расспросами. А вечером…

— Вечером, пожалуй, — согласился я. — Впрочем, я могу вам предложить нечто иное…

— Любопытно, что же?

— Я захватил с собой в отпуск мою рукопись с несколькими рассказами на интересующую вас тему. Если хотите, я извлеку ее из чемодана и вручу вам для ознакомления. Вас это устроит?

— Что же вы сразу не сказали!

Обрадованный Андрей Петрович вскочил на ноги.

— Еще как устроит! Тотчас же по возвращении домой я у вас ее забираю. А теперь предлагаю искупаться в последний раз перед тем, как идти обедать.

Возвратившись с пляжа, я, как и обещал, вручил рукопись неотступно следовавшему за мной Андрею Петровичу, и он удалился в свою комнату.

С содержанием этой рукописи читатель ознакомится на последующих страницах.

II

Море Лаптевых

Санкт-Петербург. Февральское утро 1738 года.

В приемной президента Адмиралтейств-коллегии адмирала Николая Федоровича Головина людно.

Небольшими группами стоят или прохаживаются морские офицеры, чиновники в партикулярном платье, просители. Их голоса сливаются в ровный гул. Все в ожидании.

В стороне от толпы, прислонившись к колонне, стоит военный моряк средних лет. Лицо его, покрытое бронзовым загаром, задумчиво. Время от времени он оставляет облюбованную им позицию и делает несколько шагов к соседней колонне, бросая при этом нетерпеливые взгляды на высокие, замысловато инкрустированные двери адмиральского кабинета.

Назначенный ему для аудиенции час давно миновал, а президент Адмиралтейств-коллегии все не принимает. Идет, как разъяснил ему адъютант адмирала, какой-то важный консилиум[7].

Моряк меряет шагами пространство между двумя колоннами и в который раз уже мысленно повторяет то, что скажет адмиралу во время аудиенции.

Большие стенные часы размеренно отбивают бронзовым звоном двенадцать ударов. Полдень.

В ту же минуту двери президентского кабинета распахиваются и из него не спеша выходят участники консилиума. Впереди высшие морские чины, сановники, несколько позади следуют офицеры и чиновники рангом пониже.

Один из офицеров, вышедший в числе последних, кинул рассеянный взгляд по сторонам и, увидев одиноко прохаживающегося моряка, на мгновение остановился, а затем бросился к нему с распростертыми объятиями.

— Харитон! — чуть ли не кричит он, обращая на себя внимание всех присутствующих. — Ты ли это, друг мой?

— Брат?! Дмитрий?! — произносит тот, замирая на месте. Губы его сами собой расплываются в радостную улыбку, а руки тянутся навстречу рукам брата.

Они обнимаются и троекратно целуются. Потом, держа друг друга за плечи, долго смотрят один на другого, не говоря ни слова.

Но вот Дмитрий берет брата под руку, и они не спеша прогуливаются по залу, увлеченные беседой, не обращая внимания на окружающих.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Дмитрий. — Почему не на корабле?

— Жду аудиенции. Адмирал назначил мне явиться сегодня. Но обо мне потом. Расскажи лучше о себе. Как ты? Давно ли из дальних краев? Успешны ли дела? Здоров ли?

— Здоров, здоров! Как видишь! — весело отвечает Дмитрий, но тут же лицо его становится серьезным. — А насчет дел… рассказывать долго… но, если хочешь…

— Конечно, очень хочу. Ты даже не подозреваешь, как для меня это важно. — Харитон нетерпеливо и в то же время просительно заглядывает в лицо брату. — Говори же!

— Ну что ж, изволь.

Дмитрий снова улыбается и пожимает плечами. Ему хорошо знакома манера брата добиваться своего во что бы то ни стало. Еще в юности он имел неоднократно случаи в этом убедиться.

— Так с чего ж начать? Впрочем, лучше начну с самого начала! — Он заразительно смеется каламбуру, и Харитон вторит ему. — Итак, тебе, наверное, известно, что по первоначальной диспозиции капитан-командора Беринга мне надлежало находиться в его отряде, который направлялся к берегам Америки, или же принять участие в плавании Шпанберга в Японию…

— Да, ты об этом меня известил письмом.

— Помню, помню… Но потом все переменилось. Пока я по поручению капитан-командора вел суда с имуществом экспедиции по рекам Алдану, Мае и Юлдоме как можно ближе к Охотскому морю и возвращался обратно в Якутск, произошли события, которые совершенно переменили мою фортуну.

Отряд под командованием лейтенанта Ласиниуса, посланный в 1735 году для описи побережья Ледовитого моря от устья Лены на восток, вскоре оказался в тяжелом положении. Тридцать семь человек умерло от цинги, и одним из первых сам Ласиниус. После смерти Ласиниуса отряд возглавил штурман Ртищев, но капитан-командор Беринг, будучи извещен об этом, а также о том, что и Ртищев, и его подчиненные пребывают в весьма плачевном состоянии, приказал им возвращаться в Якутск и поручил мне командование новым отрядом, с тем чтобы я продолжил работы, начатые лейтенантом Ласиниусом, упокой господь его душу.

— О смерти Ласиниуса я уж наслышан, — перебивает рассказчика Харитон. — Весть о его гибели, а также о смерти капитан-лейтенанта Прончищева опечалила всех нас весьма.

— Вот как?! Так, может быть, тебе известны и все прочие обстоятельства и нет нужды их пересказывать?

— Нет, пожалуйста, продолжай, я слушаю тебя с величайшим вниманием, потому что никаких подробностей не знаю.

— В мое распоряжение был отдан тот же бот «Иркутск», на котором плавал отряд Ласиниуса, — продолжает повествование Дмитрий. — До зимовки, где находились остатки отряда покойного лейтенанта, я добрался только в середине 1736 года, предварительно послав им на помощь несколько человек во главе со штурманом Щербининым. На зимовке в живых они застали всего десять человек. Да и те были очень плохи.

Только 11 августа нам удалось выйти в море, взяв курс на северо-восток, но уже на третьи сутки бот попал в сплошные льды, преградившие ему дальнейший путь. Еще сутки мы пытались найти какой-нибудь проход, однако усилия наши оказались тщетными, а льды сжимали бот все сильнее, так что порой управлять им становилось невозможно.

Я созвал, согласно инструкции, консилиум, и все участники консилиума высказались за то, чтобы возвратиться на зимовку, поскольку проход от устья Лены к Колыме представлялся немыслимым.

С зимовки мной был направлен рапорт капитан-командору, где писано было о решении консилиума и запрашивались дальнейшие распоряжения.

И вот я в Петербурге.

Адмиралтейств-коллегия рассмотрела мои предрассуждения и не согласилась с ними. И адмирал Головин, и другие полагают, основываясь на исторических сведениях, что суда могут пройти морем от Лены до самой Камчатки, только для этого надлежит выбирать наиболее благоприятное время, когда льды отгоняет от берега к северу.

— И что же дальше? — спрашивает Харитон. — Ты получил новое назначение?

— Все остается так же, как и было, — спокойно отвечает Дмитрий. — Я вновь возвращаюсь в Якутск, а затем к устью Лены, чтобы продолжить попытки пройти морем или любым другим способом к Камчатке. Одним словом, работы будут продолжаться. Вот и все. А ты, Харитон? Поговорим о тебе. Где нынче проходит твоя служба? Вот уже несколько лет жизнь моя протекает вдали от Петербурга и Кронштадта, вдали от родных и близких. Я ровно ничего не знаю, ничего не слышал. Так где же ты служишь?

— Не знаю… Право, не знаю, что и ответить тебе, — смущенно произносит Харитон. — Все так неопределенно. Вот уже больше недели это длится…

— Не понимаю, что ты хочешь сказать?

— Но сегодня, я надеюсь, все должно решиться окончательно. Все зависит от аудиенции, которой я дожидаюсь с утра…

— Ты говоришь загадками, друг мой, — в недоумений говорит Дмитрий. — Не томи, объясни, что с тобой стряслось…

— Да ничего особенного не произошло, Митя. Беспокоиться нет причин. Просто… получил назначение на придворную яхту командиром…

— Как? Тебя назначили командиром «Декроне»?

— Представь себе. Так вот, получив это назначение, я совершенно случайно узнал о том, что в отряды капитан-командора Беринга нужны морские офицеры…

— Ты, конечно, изъявил желание быть зачисленным туда, а не на яхту! — весело подхватывает Дмитрий. — Узнаю лаптевскую повадку! Ну и что же? Удалось тебе осуществить свое намерение?

— Я подал рапорт, в котором изложил свои соображения. В придворных кругах были крайне удивлены моим стремлением сменять службу на яхте на суровую и трудную жизнь в Сибири…

— Еще бы, — иронически замечает Дмитрий. — Им этого не понять. Ведь карьера делается не там, откуда я приехал, а здесь, при дворе государыни. А их, кроме карьеры, светских сплетен и пересудов, ничего больше в жизни не интересует.

— Как это верно, Митя, ты сказал! — с чувством говорит Харитон. — Я мыслю точно так же и полагаю, что там, во льдах северных, принесу больше пользы отечеству, нежели здесь, на придворной яхте.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, брат, — горячо подхватывает Дмитрий и обнимает Харитона, а тот между тем продолжает:

— Сегодняшний разговор с адмиралом решит наконец мою судьбу. Если он соблаговолит дать свое милостивое согласие и удовлетворит мою просьбу, тогда…

— Тогда поедем вместе!

— Непременно!..

Громкий голос прерывает их беседу:

— Господин адмирал просит пожаловать господина Лаптева в кабинет!

— Это меня! Наконец-то! — чуть сиплым от волнения голосом произносит Харитон, одергивая форменный камзол. — Сейчас все должно решиться. Если ты не спешишь никуда, Митя, прошу тебя, дождись меня здесь. Наш разговор еще не окончен.

Просьба Харитона Лаптева была уважена, и вскоре он вместе с братом выехал в Якутск.

Случилось так, что их пути совпали не только до Якутска, но и до самого устья Лены. Дмитрию предстояло возобновить обследование и описание берегов Северного Ледовитого океана на восток от устья этой реки, а Харитона назначили начальником отряда, который должен был произвести опись берегов океана к западу от Лены. Харитон Лаптев оказался преемником погибшего Прончищева и продолжателем его дела.

19 июля 1739 года дубель-шлюпка[8] «Якутск», на которой находился отряд Харитона Лаптева, вышла из устья Лены на просторы Северного Ледовитого океана и взяла курс на запад.

Через месяц, с огромным трудом преодолевая сопротивление льдов, которое изо дня в день становилось все более упорным, дубель-шлюпка сумела достигнуть мыса Фаддея на полуострове Таймыр. Далее на запад простирались неподвижные ледяные поля, непроходимые до самого горизонта. Не оставалось ничего иного, как повернуть обратно и, выбрав подходящее место, зазимовать. Выбор места для зимовки пал на зимовье нескольких семей безоленных эвенков, находившееся на реке Хатанге при впадении в нее притока — речки Блудной.

На следующий год, как только Хатанга очистилась ото льда, дубель-шлюпка «Якутск» снова отправилась в плавание вдоль берегов полуострова Таймыр. Но и на этот раз ледяные поля стали преградой, которую отважные исследователи не в силах были преодолеть, несмотря на все их упорство и настойчивость.

Сплошные льды без конца и края тянулись от берега на северо-запад. В надежде найти между ними проход Харитон Лаптев повел шлюпку вдоль кромки льдов, и вскоре судно очутилось в западне. Ледяные громады окружили со всех сторон хрупкое суденышко, сжимая его в своих холодных объятиях.

Не теряя присутствия духа, командир отряда отдавал распоряжения, зорко наблюдая за маневрами дубель-шлюпки. Но люди бессильны были противостоять стихии. Судьба судна была решена.