История фашизма в Западной Европе

В декабре 1920 г. Гитлер на полученные от рейхсвера и от промышленников 120 тыс. марок приобрел газету «Фёлькишер беобахтер», которая стала рупором нацистов. «То, чего можно добиться при помощи бумажных пуль, — говорил Гитлер, — не надо будет впоследствии завоевывать при помощи стальных»[279].

В тот период нацистов финансировали прежде всего хозяева баварских фирм[280]. Но уже в начале 20-х годов Гитлера начали поддерживать капитаны тяжелой промышленности Тиссен, Борзиг и др.[281] В октябре 1923 г. Тиссен вручил фашистской партии 100 тыс. золотых марок. Концерн Ройш-Ганиель передавал нацистам значительные средства через генерала Людендорфа.

Крупную роль в финансировании НСДАП играл Э. Гансер, прозванный первым гитлеровским министром финансов. Гансер передал нацистам 35 тыс. швейцарских франков. При его содействии Гитлер в мае 1922 г. впервые получил возможность выступить с докладом о задачах нацизма в берлинском Национальном клубе. Значительные средства поступали от юнкеров. Нацистская партия поддерживала контакты с американским миллионером Генри Фордом, с банкирами ряда других стран[282]. Этот далеко не полный список подтверждает, что вдохновителями НСДАП были крупные капиталисты и обнаруживает классовый характер нацизма.

В марте 1920 г. реакционные круги предприняли попытку военного монархического переворота в целях ликвидации Веймарской республики. Мятежники, возглавлявшиеся ставленником остэльбского юнкерства Каппом, стремились к подавлению рабочего класса, к разгрому его организаций и установлению открытой милитаристской диктатуры под знаменем национализма, антикоммунизма и реваншизма. На рассвете 13 марта морская бригада Эрхарда, не встретив сопротивления, вступила в столицу и расположилась лагерем у Бранденбургских ворот. К мятежникам примкнули некоторые части рейхсвера. Правительственные учреждения и стратегические пункты были заняты войсками путчистов. Президент Эберт и правительство бежали из Берлина.

В ответ на вооруженное выступление реакций рабочие объявили всеобщую политическую забастовку в защиту республики и оказали вооруженное сопротивление. Всего за 100 часов путч потерпел полное поражение[283]. Среди бумаг Каппа, с которым баварские националисты поддерживали тесные отношения, была найдена программа гитлеровской партии. Во время путча Гитлер как доверенное лицо баварского рейхсвера предпринял полет в Берлин; но самолет сделал вынужденную посадку, и его команда была задержана революционными рабочими. По этой причине Гитлер прибыл в Берлин, когда путч был уже ликвидирован[284].

Поражение каппистов еще раз убедило монополистов и юнкеров, насколько важно для стабилизации власти буржуазии создание собственной массовой базы. После капповского путча в нацистскую партию вступило значительное число военных из расформированных по требованию Антанты добровольческих корпусов[285]. Фашистское движение охватило ряд новых городов в Баварии и за ее пределами; нацистские группы были созданы, в частности, в Кельне, Дортмунде, Хемнице, Готе, Фрейбурге, Гамбурге, Кобленце, Бремене, Лейпциге. Там, где они по требованию прогрессивных сил запрещались, нацисты продолжали свою деятельность нелегально; полиция, как правило, смотрела на это сквозь пальцы.

Установление Гитлером близких контактов с проживавшим в Мюнхене генералом Людендорфом, пользовавшимся большим авторитетом среди националистов и военщины, способствовало новому усилению нацистской партии. В конце июля 1921 г. при помощи командования рейхсвера Гитлеру удалось полностью оттеснить своих конкурентов и стать фюрером партии с диктаторскими правами.

В соответствии с новым уставом НСДАП, утвержденным ее общим собранием 29 июля 1921 г., первый председатель должен был избираться на генеральном собрании партии. Это правило фактически игнорировалось, и Гитлер господствовал в ней бессменно и единолично. Правление партии играло при нем лишь роль совещательного органа[286]. Нацисты не желали сотрудничать с другими организациями «фёлькише» на равноправных началах, а требовали от всех, пожелавших этого сотрудничества, роспуска своих организаций, вступления в НСДАП и подчинения «фюреру». Из попыток объединить все организации «фёлькише» ничего не получилось.

Согласно новому уставу все организации НСДАП были перестроены по принципу фюрерства. Во главе их были поставлены люди, которые были лично преданы Гитлеру, и введена жесткая дисциплина. Когда возникал вопрос о создании новой низовой группы НСДАП, решающим всегда было наличие в данном районе надлежащей кандидатуры на пост местного фюрера[287]. Новая структура НСДАП должна была, по замыслу Гитлера, содействовать подготовке свержения республиканского строя. Тому же, считал он, должна служить и вся пропагандистская деятельность нацистской партии.

В августе 1921 г. руководители НСДАП приступили к созданию собственной военной организации — штурмовых отрядов (CA), которые в целях конспирации первое время формировались под вывеской спортивного общества. Созданные в 1919 г. для личной охраны главарей НРП и ее собраний группы были реорганизованы. Первым командиром штурмовых отрядов НСДАП стал У. Клинч, участник убийства Эрцбергера. Одним из источников пополнения CA был Союз молодежи, основанный в 1922 г.

Нацисты создали специальные группы агитаторов, которые на украшенных фашистскими лозунгами грузовиках, мотоциклах, велосипедах разъезжали по городам и деревням, устраивали националистические, антиправительственные манифестации, распространяли фашистскую литературу, расклеивали плакаты и чинили дебоши в общественных местах. Гитлер придавал большое значение созданию специального знамени, значков, нарукавных повязок, форме приветствия, форме одежды и т. д. Летом 1921 г. был утвержден проект знамени НСДАП — на красном полотнище белый круг, в центре которого — черная свастика.

Политический бандитизм, убийства из-за угла по приговорам тайного судилища, которые имели место на протяжении всей истории фашизма, характеризуют методы борьбы нацистских боевиков. Наряду с резиновыми палками и пистолетами в руках гитлеровских погромщиков появляются бомбы и гранаты. Фашисты нападали не только на рабочие клубы, профсоюзы, редакции газет, но и на целые рабочие поселки. Так было в октябре 1922 г., во время проведения нацистами так называемого «дня Германии», когда Гитлер во главе 800 штурмовиков напал на небольшой баварский город Кобург. Гитлеровские молодчики атаковали антифашистскую рабочую демонстрацию, избивали прохожих, пускали в ход гранаты, бомбы. Кровавые погромы в Кобурге продолжались два дня при полном бездействии полиции.

Поход Муссолини на Рим содействовал повышению интереса к фюреру баварских нацистов, который призывал к походу на «красный Берлин». Г. Эссер, который фанатично верил в звезду обер-бандита Гитлера и связал с ним свою судьбу, писал: «Незачем подражать итальянскому Муссолини, у нас имеется свой немецкий Муссолини — Адольф Гитлер»[288].

Фашистское движение и борьба против него в 1923 г.

Бурный 1923 год ознаменовался оккупацией Рура французскими и бельгийскими империалистами, обострением до предела экономического и политического кризиса. «Рурская война» не только привела Германию на край национальной катастрофы, но и стала исходным пунктом огромных социальных потрясений. В этих условиях нацистская шовинистическая и социальная демагогия нашла сильный отклик у некоторой части мелкой и средней буржуазии.

Пролетарские массы, руководимые компартией, видели свою задачу в социальном и национальном освобождении Германии. Острые революционные бои трудящихся были направлены как против иноземных оккупантов, так и против германских монополистов и юнкеров. Коммунисты выступали против реакции, против сепаратистов, стремившихся при помощи оккупантов расчленить Германию, за создание рабоче-крестьянского правительства. Рабочий класс и передовые представители других слоев трудящихся во главе с коммунистами были единственными, кто оказывал отпор фашистам, наглевшим с каждым днем. В борьбе против фашизма КПГ руководствовалась советами В. И. Ленина и решениями Коминтерна.

Нацистская пропаганда на все лады повторяла: «Наша главная цель — борьба с большевизмом», с внутренним врагом (т. е. революционным рабочим движением). Но нацистское движение было направлено и против буржуазной демократии, стремилось к установлению открытой террористической диктатуры. Речь шла не о простой замене одного буржуазного правительства другим, а о введении реакционного террористического режима и ликвидации демократии вообще.

Выступая в январе 1923 г., через несколько дней после того как французская армия оккупировала Рур, Гитлер кричал с трибуны: «Нет! Не долой Францию... должен быть наш лозунг — Долой предателей отчизны — долой ноябрьских преступников!»[289]. Это отличало нацистов от других националистических групп, которые считали необходимым направить все национальные силы на борьбу с иноземными захватчиками. Это, однако, не помешало фашистам скрыто поддерживать движение пассивного сопротивления против оккупантов и даже обвинить имперское правительство в том, что оно тормозит борьбу против них[290].

Первый всегерманский съезд национал-социалистской партии, состоявшийся 27—28 января 1923 г., не внес никаких изменений в главное направление фашистской пропаганды. Вопрос о задачах НСДАП в связи с «рурской войной» даже не обсуждался. Внимание съезда было приковано к подготовке насильственного свержения имперского правительства. Публичное обсуждение этого вопроса несколько озадачило даже баварские власти, которые сами вели политическую борьбу против центрального германского правительства и поддерживали нацистов, но предпочитали такие вопросы обсуждать конфиденциально[291].

Во время съезда состоялось много митингов, манифестаций и парадов боевых организаций НСДАП. В параде штурмовых отрядов на Марсовом поле в Мюнхене 28 января приняло участие 6 тыс. человек. Гитлер участвовал во всех этих мероприятиях, выступая с краткими речами, которые заканчивались призывом к борьбе с «предателями Германии»[292].

Рейхсвер вооружал и обучал штурмовые отряды, предоставлял им свои стрельбища и полигоны. В феврале 1923 г. фюрер назначил начальником штаба штурмовых отрядов Германа Геринга. Командирами низших звеньев (отделений, рот) CA и других военных организаций являлись бывшие офицеры добровольческих отрядов; многие из них стремились сохранить по отношению к нацистской партии самостоятельность. Но она была чисто иллюзорной, так как решали они самостоятельно только военно-технические вопросы.

Фашисты считали, что в CA «могут приниматься только такие люди, которые готовы беспрекословно подчиняться своим фюрерам и в случае, если этого потребует обстановка, драться не на жизнь, а на смерть»[293].

В течение 1923 г. сложился блок НСДАП с двумя крупными военными националистическими организациями — «Обер-ланд» и «Рейхсфлаге» («Имперский флаг»). Нацисты возглавили объединенный Немецкий боевой союз (Deutscher Kampfbund), ставивший своей задачей ликвидацию Веймарской республики и отказ от Версальского договора. Это способствовало расширению политического влияния НСДАП.

В канун 1 Мая 1923 г. Гитлер потребовал от баварского правительства запретить рабочую демонстрацию, а если рабочие все же организуют маевку, поручить нацистам ее разгон. Под этим предлогом руководство НСДАП обратилось к командующему частями рейхсвера в Баварии генералу Лоссову с просьбой выдать штурмовикам огнестрельное оружие; когда тот отказался удовлетворить просьбу, нацисты при помощи капитана Рема обманным путем вывезли несколько грузовиков с винтовками из армейских складов. Лоссов, однако, приказал вернуть оружие, и нацисты были вынуждены подчиниться. Оружие необходимо было им не только против рабочей маевки; Гитлер и его приспешники преследовали более широкие планы: они готовились к государственному перевороту, но в тот момент условия еще не благоприятствовали им. Рабочая маевка, несмотря на противодействие реакции, прошла с большим успехом[294].

Авантюризм и агрессивность фашистской партии и террор, проводимый ею, встревожили общественное мнение страны. Большое внимание растущей опасности фашизма уделяла Коммунистическая партия Германии. Расширяя политико-разъяснительную кампанию, партия в то же время возлагала особые задачи на пролетарские сотни, которые должны были давать отпор фашистским бандам, нападавшим на рабочие организации. Повсюду, особенно в Руре, возникло много антифашистских комитетов, охвативших коммунистов, социал-демократов и беспартийных рабочих[295].

По призыву компартии трудящиеся готовились к отпору реакции в день борьбы против фашизма — 29 июля. «Фашизм означает голод и нищету для трудящихся! Фашизм — это белый террор! Фашизм — это народное бедствие, война. Рабочие! Организуем 29 июля отпор фашизму», — писала в те дни одна из газет коммунистической партии[296]. Накануне Антифашистского дня коммунисты обратились к СДПГ с предложением о единых действиях. Но это предложение было отклонено, как и предыдущие. Правые социал-демократы уговаривали рабочих, что против фашизма нужно бороться «оружием идейного воздействия». Коммунисты отвечали на это, что самые лучшие речи бессильны против пулеметов и ручных гранат фашистских громил. Господствующие круги превратили Баварию в крепость реакции, указывали коммунисты, «мы должны превратить Саксонию, Тюрингию и Гамбург в неприступные крепости пролетариата»[297].

Подготовка к международному Антифашистскому дню приняла широкие размеры. Буржуазия была встревожена. В день 29 июля по всей стране (за исключением Саксонии, Тюрингии, Вюртемберга и Бадена) были запрещены рабочие демонстрации под открытым небом. Правительство больше боялось революционно настроенных рабочих, чем фашистов. Эти меры вызвали бурю негодования среди рабочих, в том числе социал-демократов. Было решено наперекор запрету выйти 29 июля на улицу. По призыву компартии и революционных фабзавкомов во многих местах состоялись митинги и собрания, а там, где это было возможно, и демонстрации, в которых участвовали миллионы трудящихся[298]. Вот, к примеру, как проходил Антифашистский день в Гамбурге. Уже накануне, 28 июля, здесь начались массовые выступления. К полудню десятки тысяч рабочих заполнили центральные площади города. Вечером 28 июля Гамбург был объявлен на осадном положении. Однако боевой дух рабочих был настолько силен, что и это их не остановило. В течение ночи тысячи коммунистов обошли рабочие кварталы, сообщая адреса новых сборных пунктов. Вместо трех общегородских митингов в центре города состоялись несколько сот летучих митингов-демонстраций непосредственно в рабочих кварталах. Тактический маневр рабочих сбил с толку полицию и раздробил ее силы. Полицейские не успевали разогнать митинг в одном пункте, как он возникал в другом[299].

Выступления трудящихся 29 июля обнаружили волю масс остановить наступление реакции и фашизма, они укрепили позиции компартии. На августовском пленуме ЦК КПГ 1923 г. были приняты Тезисы о борьбе с фашизмом, в которых говорилось, что «фашизм — это боевая организация крупного капитала», его финансируют промышленники, банкиры[300].

Нацисты были теснейшим образом связаны с государственным комиссаром Баварии Каром, стремившимся к ликвидации парламентского строя в Германии и полной независимости Баварии от имперского правительства, к реставрации баварской монархии. Кар самовольно вывел войска рейхсвера, расквартированные на территории Баварии, из подчинения имперскому правительству и подчинил их себе, что было явным нарушением конституции. Рейхсканцлер Штреземан, однако, заигрывал с Каром, видя в нем меньшее зло по сравнению с Гитлером и его фашистскими бандами.

Весь свой огонь баварские власти направляли против трудящихся: были запрещены забастовки, а их участники объявлялись изменниками родины, были распущены даже социал-демократические отряды самообороны.

Эти отряды были организованы социал-демократической организацией Баварии весной 1923 г. 23 сентября центральный орган СДПГ — «Форвертс» — в статье «Руки прочь от наших отрядов» писал, что роспуск отрядов означал бы выдачу с головой населения Баварии гитлеровским головорезам. «Форвертс» требовала роспуска и полного разоружения фашистов и других милитаристских организаций. Никакой власти произволу, говорилось в газете, вся власть — праву, все права — народу. Однако через несколько недель после этого баварские социал-демократы отступили от своих позиций и согласились с роспуском отрядов самообороны.

Фашистское движение осенью 1923 г. уже представляло серьезную опасность для общественной жизни. По данным министерства внутренних дел Германии, баварская организация национал-социалистской партии в течение 1923 г. значительно выросла, в ее рядах было много офицеров и унтер-офицеров рейхсвера[301]. Гитлеровцы попытались воспользоваться острой политической обстановкой в стране для ликвидации Веймарской республики и установления военно-террористической диктатуры. После того как имперское правительство разгромило рабочие правительства Саксонии и Тюрингии, расправилось с героями гамбургских баррикад, фашисты решили, что их час пробил[302]. Они опирались при этом на планы реакционного переворота, зревшие во влиятельных кругах промышленников и военщины.

«Реакция перешла в наступление по всему фронту, — говорилось в письме Северобаварского обкома КПГ всем партийным организациям от октября 1923 г. — В любой момент может произойти взрыв. Реакция с нетерпением ожидает дальнейших выступлений сепаратистов, чтобы оторвать Баварию от Германии. Борьба коммунистов затруднена тем, что компартию фактически загнали в подполье. Нашей первоочередной задачей является подготовка вооруженной защиты республики от посягательств реакции и подготовка масс ко всеобщей забастовке»[303].

В отчетном докладе южнобаварской организации КПГ, посланном 2 октября 1923 г. в Политбюро ЦК КПГ, сообщалось, что партийная организация фактически уже несколько дней находится на нелегальном положении. «Помещения компартии окружены полицией и войсками, которые производят обыски, диктатор Кар свирепствует. Политическое положение складывается так, как предсказывали коммунисты. Гитлер готовит поход на Берлин; коммунисты поставили перед собой задачу помешать этому»[304].

4 ноября 1923 г. на узком заседании ЦК КПГ было принято следующее обращение: «К сведению всех обкомов. По заслуживающим доверия сведениям ... фашистские банды ... собираются в поход на Берлин. ...Победа Гитлера будет означать полный разгром рабочего класса. Начните агитацию за объявление всеобщей забастовки. В случае похода фашистов на Берлин начать забастовку. О начале похода фашистов сообщим в телеграмме следующим условным сигналом: «Эмиль умер» («Emil gestorben»)... Необходимо немедленно по боевой тревоге поднять людей из «красных сотен». Однако начать вооруженную борьбу лишь там, где дойдет до открытых боев между оставшимися верными имперскому правительству частями рейхсвера и полиции, с одной стороны, и фашистами — с другой. Вести огонь только по фашистам (курсив наш. — Авт.). Оружие доставать везде, где только возможно. Всеобщую забастовку проводить и в том случае, если руководители СДПГ и АДГБ (реформистское объединение профсоюзов. — Авт.) не согласятся на ее проведение. Всеми средствами Воспрепятствовать перевозке фашистов. На случай похода фашистов утверждается следующий текст плакатов для всех обкомов КПГ: «Фашистские банды маршируют на Берлин, с Эрхардом и Россбахом во главе. Их первым делом будет наступление на рабочих. Трудящиеся города и деревни, сопротивляйтесь! Создавайте немедленно комитеты действия и пролетарские сотни! Готовьтесь ко всеобщей забастовке против фашистского путча! Трудящиеся! Готовьте отпор! Единственным вашим спасением является совместная борьба!»[305].

1 ноября под давлением трудящихся масс социал-демократические министры в кабинете Штреземана потребовали прекращения осадного положения в Саксонии и посылки частей рейхсвера против баварских фашистов. Штреземан отказался выполнить их требования. Он заявил, что «красная Саксония» опаснее «правой Баварии». Саксония, продолжал Штреземан, никогда не оторвется от Германии, а в Баварии имеются сильные сепаратистские стремления, и поэтому с Баварией нужно уладить конфликт мирным путем. Тогда социал-демократические министры 2 ноября подали в отставку.

Однако через несколько дней обстановка настолько обострилась, что тот же Штреземан 5 ноября на заседании фракции Немецкой народной партии, касаясь положения в Баварии, заявил: «Ближайшая неделя покажет, осмелятся ли националистические союзы на открытое выступление. Одно уже сегодня ясно: если рейхсвер проявит нерешительность, эти группы могут победить. Тогда не исключено, что будет установлена диктатура националистов»[306]. В ту же ночь правительство Штреземана на экстренном заседании потребовало от командующего рейхсвером генерала фон Секта, также игравшего с идеей диктатуры, привести армию в боевую готовность «для защиты империи», и он, взвесив все «за» и «против», подчинился.

Спустя три дня в Мюнхене раздались выстрелы, оповестившие о начале фашистского путча. Вечером 8 ноября в мюнхенской пивной «Бюргерброй» состоялось собрание представителей промышленности, банков и высшего чиновничества, на котором с программной речью выступил Кар. Во время доклада в зал в сопровождении вооруженных штурмовиков ворвался Гитлер и с револьвером в руках устремился к трибуне, на которой стоял Кар. У входа в зал штурмовики установили пулеметы. Выстрелив из пистолета вверх, Гитлер поднялся на трибуну и провозгласил начало «национальной революции». Он объявил президента и имперское правительство низложенными. Руководство политикой временного национального правительства, заявил Гитлер, он берет на себя, а генерал Людендорф принял на себя руководство армией. Пенер (бывший глава полиции Мюнхена) «назначался» министром-президентом Баварии с диктаторскими полномочиями, Кар — наместником Баварии, генерал фон Лоссов — имперским министром рейхсвера, полковник фон Зайсер — имперским министром полиции.

В Мюнхене была расклеена нацистская листовка следующего содержания: «Все виновники Ноябрьской революции — негодяи и объявляются вне закона. Каждый немец, кто разыщет Эберта, Шейдемана, Оскара Кона (известный социал-демократический деятель, депутат рейхстага. — Авт.), Пауля Леви (независимый социалист, бывший лидер КПГ. — Авт.), Теодора Вольфа (главный редактор либеральной газеты «Берлинер Тагеблатт». — Авт.) и их пособников, обязан доставить их живыми или мертвыми»[307].

Однако фашистский путч потерпел полную неудачу. Состоявшие ранее в тесной связи с путчистами Кар, Лоссов и другие отвернулись от нацистов. Правящие круги Баварии отказались от намерения маршировать на Берлин, чтобы совместно с Гитлером и Людендорфом принести «спасение для всей Германии». На процессе над Гитлером и его сообщниками, состоявшемся в 1924 г., Кар и Лоссов уверяли, что хотели, опираясь на решающие силы промышленности, сельского хозяйства и рейхсвер, лишь участвовать в давлении на Берлин[308].

Факты говорят, однако, что до ноября 1923 г. Кар и его сторонники готовились к борьбе с Берлином и рассчитывали, вступив в союз с Людендорфом, использовать его имя для обеспечения по меньшей мере нейтралитета частей рейхсвера, сосредоточенных на севере страны. Этими целями и должны были определяться совместные действия с фашистскими бандами Гитлера.

Как выяснилось впоследствии, «союзники» стремились к установлению диктаторской власти в виде директории, что должно было обеспечить им поддержку более широкого круга капиталистов и юнкеров. Однако ужо начиная с вопроса о составе директории между ними начались разногласия. Между тем рядовые фашисты теряли терпение; стало все труднее держать их в состоянии боевой готовности, не пуская в дело, тем более что денежные средства иссякали. Ввиду угрозы разложения руководство национал-социалистской партии, несмотря на существенно изменившуюся обстановку, приняло авантюристическое решение о выступлении. Но к этому времени высшее командование рейхсвера как мы знаем, высказалось против установления диктатуры крайне правых сил. Кар вынужден был бить отбой.

В ночь на 9 ноября 1923 г. он обратился к населению с воззванием, в котором говорилось, что «честолюбивые проходимцы» с помощью обмана и под угрозой револьвера вынудили его, генерала фон Лоссова и полковника Зайсера дать согласие на вступление в правительство Гитлера и что эта вынужденное обещание «не имеет силы». Национал-социалистская партия, а также боевые союзы «Оберланд» и «Имперский флаг» объявлялись распущенными[309]. Это воззвание в виде больших плакатов было расклеено по всему Мюнхену.

Генерал фон Лоссов, выступая на рассвете 9 ноября перед строем 19-го полка рейхсвера, сказал, что с бунтовщиками он не будет вести никаких переговоров. После этого Людендорф, считая дело проигранным, пытался удержать Гитлера от дальнейших шагов, но тщетно. Тот фанатически верил, что ему удастся перетянуть массы на свою сторону. Было решено провести «мирную» демонстрацию. На самом же деле фашисты были вооружены.

Утром 9 ноября нацистская демонстрация во главе с Гитлером и Людендорфом со свастикой на знаменах, с пением гимна «Германия превыше всего» и возгласами «На Берлин!» направилась к центру Мюнхена. Здесь она была остановлена заградительным отрядом полиции, который огнем рассеял демонстрантов. При этом было убито 14 нацистов, в том числе второй председатель национал-социалистской партии Оскар Кернер, 30 человек — ранено[310].

Когда началась стрельба, первым позорно бросился бежать Гитлер, вслед за ним разбежались остальные. Гитлер на автомобиле умчался из города и спрятался на вилле своего друга,. однако был пойман и арестован. Людендорф был также арестован, но отпущен полицией под честное слово офицера.

На выступление гитлеровцев рабочие по призыву КПГ ответили забастовками. В циркуляре Северобаварского подпольного обкома КПГ от 14 ноября 1923 г. перед коммунистами были поставлены следующие задачи: «Если возникнет борьба между фашистами и частями рейхсвера, оставшимися верными имперскому правительству, коммунисты должны выступить на стороне последних; вести разъяснительную работу среди солдат рейхсвера и полицейских; требовать созыва профсоюзных собраний, на которых следует активно выступать с разъяснением политического положения в Баварии и в стране в целом»[311].

23 ноября нацистская партия была запрещена по всей Германии, но это не означало, что она перестала существовать. НСДАП потеряла многих сторонников, но основные ее кадры, притаившись, продолжали действовать, правда, в ограниченных масштабах. Гитлеровцы издавали большое число листовок, обращений к своим сторонникам, в которых клеймили Кара и Лоссова предателями.

Причины провала фашистского путча заключались не только в том, что в 1923 г. гитлеровцы еще не располагали необходимыми силами для захвата политической власти. Германские монополисты и юнкеры уже тогда вынашивали планы замены парламентского строя диктатурой и для этой цели пестовали гитлеровцев. Но момент, который последние избрали для выступления, был неблагоприятен для них. Господствующий класс потерял к ним интерес, ибо революционная волна уже пошла на убыль. 2 декабря лидер католической партии В. Маркс сформировал правительство, составленное только из представителей буржуазных партий, без социал-демократов. Германская буржуазия почувствовала себя, таким образом, увереннее и полагала, что установление открытой фашистской диктатуры и ликвидация парламентского строя более неактуальны.

Германские монополисты считали в тот момент целесообразнее опираться на рейхсвер, а не на фашистские отряды не только потому, что это была наиболее организованная, боеспособная и хорошо управляемая сила германской реакции, но и потому, что такая тактика придавала антинародной политике видимость законности[312]. Кроме того, правящие круги опасались, что приход нацистских реваншистов к власти вызовет международные осложнения. Французское правительство даже сделало по этому поводу официальное предупреждение[313].

Полицейская операция в Мюнхене против фашистов позволила германской буржуазии одним выстрелом убить двух зайцев: самой выступить в качестве «хранителя демократии», а Гитлеру предоставить роль «великомученика» и сохранить его для более подходящих времен.

Глава пятая

Германский фашизм во второй половине 20-х годов и его приход к власти

(Л. И. Гинцберг)

Разброд в фашистском лагере

События 1923 г. завершили собой определенный этап экономического и политического развития Германии. С конца этого года стало улучшаться экономическое положение, постепенно уменьшалась инфляция; господствующий класс сумел подавить массовые выступления трудящихся и укрепить свое положение, чему способствовало принятие «плана Дауэса». В условиях временной стабилизации капитализма правящие круги стремились вернуться к буржуазно-демократическим методам правления и не испытывали нужды в помощи со стороны гитлеровцев. Разнузданная пропаганда и эксцессы, которыми сопровождалась деятельность последних, даже в какой-то мере стесняли тогдашних правителей страны, чем и объясняются репрессии по отношению к фашистским организациям; но эти действия отличались непоследовательностью, половинчатостью, содержали всевозможные лазейки, ибо не ставили целью искоренение фашизма, а имели в виду лишь побудить его отказаться от нежелательных «крайностей».

Провал «пивного путча» нанес фашистскому движению сокрушительный удар, и подавить его в то время не составило бы никакого труда. Местные фашистские организации находились в состоянии разброда, многие главари оказались в заключении, другие были в бегах. Серьезно пал престиж фюрера, позорно сбежавшего после расстрела фашистской демонстрации; Гитлер грозился покончить с собой[314], но не только не сделал этого, но и не оказал сопротивления при аресте.

Формальный запрет деятельности нацистской и родственных ей партий и групп не мешал фашистам собирать свои силы в ожидании легализации. Сразу же после отмены осадного положения в конце февраля 1924 г. прусский министр внутренних дел социал-демократ Зеверинг разрешил деятельность «Фёлькиш-немецкой партии свободы» — организации, выполнявшей в Северной Германии те же функции, что и гитлеровская партия на юге, о чем между ними было достигнуто специальное соглашение[315].

В эти дни в Мюнхене открылся судебный процесс над Гитлером, Людендорфом, Ремом и их сообщниками, продолжавшийся до 1 апреля. Он не только превратился в фарс, но и способствовал широкой популяризации фашистских главарей за пределами Баварии. «В каждом нормальном государстве акт вооруженной государственной измены, — пишет западногерманский исследователь фашизма Э. Нольте, — навсегда исключает главных его участников из общественной, а тем более из политической жизни»[316]. Но в Германии дело обстояло иначе: Гитлер, оправившийся к тому времени от панического настроения, сумел с помощью суда превратить свой позорный провал чуть ли не в подвиг. Да и могло ли быть иначе, если фюрер и другие держали многочасовые пропагандистские речи, попадавшие на следующий день в печать, беспрепятственно поносили существовавший тогда в Германии режим и его официальных представителей — президента Эберта, министра иностранных дел Штреземана и др. «Судебное заседание? — спрашивал демократически настроенный журналист, присутствовавший на процессе. — Нет, скорее семинар по вопросу о государственной измене»[317].

В своей обвинительной речи прокурор утверждал, что Гитлер преследовал «высокую цель», лишь использованные им средства были преступными[318]. Подсудимые в своих последних словах состязались в наглости. Гитлер, не прерываемый председателем, витийствовал в течение нескольких часов, угрожал судом тем, кто в данный момент вершит суд над ним, стучал по столу и т. п.[319] Он мало сомневался в мягкости приговора, но было нечто, весьма беспокоившее его: ему, как иностранцу, тем более уже осужденному ранее за преступление политического характера и освобожденному условно, угрожала высылка из Германии. Поэтому Гитлер обратился к суду с настоятельной просьбой не применять к нему соответствующую статью закона о защите республики. Хотя приговор Гитлеру и другим основным главарям заговора гласил: пять лет заключения, на деле они должны были отсидеть лишь полгода, после чего получали право на досрочное освобождение. От высылки Гитлера суд решил воздержаться. Людендорф был оправдан, хотя он не скрывал своей причастности к преступлению.

В условиях, когда приходилось преодолевать серьезные трудности, распри и взаимная борьба между организациями фашистского толка разгорелись с невиданной до того силой. Образовалось несколько центров притяжения, с остервенением оспаривавших друг у друга руководящую роль и наперебой доказывавших, что именно данная группа наиболее привержена «идеалам» фашизма и близка к фюреру. Баварскими нацистами первое время руководил Розенберг, получивший соответствующее поручение от Гитлера. Он организовал так называемое «великогерманское народное сообщество», возглавлявшееся подставными лицами; на этом основании мюнхенская полиция решила, что новая организация якобы не является заменой нацистской партии[320]. Весной 1924 г. в Мюнхен возвратились двое других приспешников Гитлера — Штрейхер и Эссер, оттеснившие Розенберга на второй план. Но объединить под своим руководством всех сторонников фашизма в Баварии им не удалось[321].

Во главе «Фёлькиш-немецкой партии свободы», о которой упоминалось выше, стояли генерал Людендорф, фон Грэфе и Г. Штрассер, один из деятелей нацистской партии в Баварии, перебравшийся после путча и недолгого пребывания в заключении на север страны. Они сразу же высказались за участие в предстоявших весной парламентских выборах; сторонники же Гитлера в своей массе были настроены резко антипарламентски и считали, что вхождение в парламент — предательство. На северо-западе страны в связи с этим образовалась фактически самостоятельная фашистская организация, центр которой находился в Гамбурге[322].

Новые условия, созданные провалом мюнхенского путча и значительным изменением обстановки в стране, требовали тактической переориентации. Перспективы успеха новых попыток вооруженного переворота были практически сведены к нулю, и фашисты взяли курс на легальное завоевание власти, что по существу предопределяло последующее участие в выборах. И не этот вопрос был в действительности главным пунктом разногласий между гитлеровцами и другими представителями «фёлькише», а ориентация на привлечение рабочих, от которых последние предпочитали держаться в стороне. Если для Гитлера и его клики завоевание масс было неотъемлемой предпосылкой достижения основной внутриполитической цели — «уничтожения марксизма» и прекращения в результате этого классовой борьбы, то приверженцы Грэфе, будучи во всем или почти во всем остальном единомышленниками мюнхенских фашистов, возражали против «превращения рабочих в определяющий фактор движения»[323].

После суда Гитлера вместе с военным руководителем путча 8 ноября 1923 г. Крибелем и некоторыми другими нацистскими преступниками поместили в крепость Ландсберг. Часть дня заключенные работали на воздухе, остальное время выслушивали речи фюрера, которому они заменяли недостающую аудиторию, играли в карты, пили и т. д.[324] Позднее Гитлер говорил приближенным: «Ландсберг был моим университетом на государственный счет»[325]. Много времени уделялось диктовке будущей «библии» нацизма — «Майн кампф» — сочинению, представлявшему собой набор разглагольствований фюрера на самые разнообразные темы. Трудно, пожалуй, найти другую книгу, столь же хаотичную и бессистемную. Сам автор оценивал тогда свое творение очень скромно. «Я надеюсь, — писал он из крепости, — что мое оправдательное сочинение хотя бы в первой своей части переживет судебный процесс и меня самого»[326]. Спрос на книгу до прихода фашистов к власти был весьма невелик. В 1925 г. было продано 9600 экз. первого тома, в 1926 г. — только 4 тыс., в 1927 г. — нескольким более 2 тыс. Второй том, законченный в 1926 г., в течение двух последующих лет разошелся в количестве 5700 экз.; это значит, что лишь меньшинство купивших первый том заинтересовались вторым[327].

Позиция фюрера в это время уже характерна для того метода решения важных политических вопросов, который он широко использовал в дальнейшем. Вот один лишь пример: к «триумвирату» Людендорф — Грэфе — Штрассер Гитлер относился резко отрицательно, видя в нем опасного соперника в борьбе за руководство фашистским движением, но на просьбы с мест четко охарактеризовать свою точку зрения по этому вопросу Гитлер или не отвечал вовсе или поручал кому-либо из своих подручных ответить в нарочито туманной форме[328]. Но грызня в фашистском стане усиливалась, а активно вмешаться в борьбу с тем, чтобы оттеснить соперников и обеспечить свое непререкаемое главенство, притом в общегерманском (а не только в баварском, как было до путча) масштабе, Гитлер, находясь в заключении, не мог. Есть также основания предполагать, что он был заинтересован в доведении разногласий до предела, чтобы по выходе из тюрьмы повысить свой престиж урегулированием споров. Как бы то ни было, в начале июля Гитлер сложил свои полномочия руководителя движения.

В этой обстановке в конце июля в Веймаре собралась конференция фашистских организаций. Речь шла о возможном их объединении под эгидой «Фёлькиш-немецкой партии свободы»; но вместо этого заседания оказались целиком заполненными взаимной руганью, обвинениями во лжи, предательстве «идеи» и в коррупции. Розенберг решительно высказался против объединения, цель которого якобы лишь полное подчинение национал-социалистов Графе и К°. Между тем, по словам Розенберга, «национал-социалисты вкладывают в это предприятие духовный капитал (!), импульс, массы, т. е. собственно все»[329]. Людендорф в своем выступлении показал, что Гитлер изменял мнение по вопросу о слиянии трижды (это подтверждает и переписка между Ландсбергом и нацистами Северо-Запада: для Гитлера важно было только одно: сумеет ли он стать во главе объединенной организации)[330]. «Все движение, — писал в своих воспоминаниях Э. Рем, — переживало глубокий кризис. Раздробленное, расколотое, группа, выступающая против группы, военизированная организация — против партии, лидеры — против лидеров, оно являло карт тину брожения и разорванности»[331]. Единства не получалось, и признанием этого было преобразование в октябре 1924 г. организации, возглавлявшейся Людендорфом — Грэфе—Штрассером, причем вне ее оказалась и бóльшая часть баварских нацистов, и фашисты северо-западных округов.

Гитлер оставался в крепости до 20 декабря, в частности, потому, что выяснилась его причастность к упорным попыткам Рема возродить военизированные штурмовые отряды под другим названием[332]. Выборы в рейхстаг в декабре 1924 г., которые принесли фашистам поражение (они провели лишь 14 депутатов), были для баварского правительства хорошим поводом избавиться от упреков в преследовании «патриотов» — Гитлера и К°; к тому же оно считало, что «при усиливающемся развале движения фёлькише не следует более ожидать какой-либо опасности с этой стороны»[333].

Расширение влияния нацистов

Посетив после своего освобождения главу баварского правительства Гельда, Гитлер ценой торжественного обещания «вести себя хорошо» добился снятия запрета с фашистской партии. 26 февраля 1925 г. вышел первый после запрета номер «Фёлькишер беобахтер». «Вся мощь движения, — говорилось здесь, — должна быть направлена против страшнейших врагов немецкого народа: еврейства и марксизма»[334]. О том, что фашисты берут курс на формальную легальность, свидетельствовали положения, касавшиеся штурмовых отрядов: провозглашались их невоенный характер и полное подчинение политическому руководству, чтобы не давать в руки властей поводов для преследования[335]. На следующий день состоялся массовый митинг (участвовало около 4 тыс. человек), означавший возрождение нацистской партии. Митинг происходил в том же зале, где развернулись события путча 8 ноября 1923 г.

В своей речи Гитлер преподнес слушателям несколько излюбленных идей, в первую очередь о необходимости уничтожения марксизма и его главных носителей — евреев. Красной нитью проходило через всю речь стремление с самого начала утвердить свое неограниченное, неоспоримое господство в партии. Однако Гитлер, видимо, переоценил устойчивость своего положения. Произнесенная им речь принесла фашистской партии неприятности: фюреру было запрещено выступать на открытых митингах и собраниях на территории Баварии. Примеру властей Баварии вскоре последовали правительства большинства германских земель, в том числе Пруссии. Так из рук нацистской верхушки было выбито одно из важнейших пропагандистских орудий; однако запреты распространялись лишь на такие митинги и собрания, куда доступ был открыт всем. Поэтому Гитлер имел возможность держать свои речи на разного рода закрытых сборищах независимо от того, сколь велика была аудитория. Запреты были отменены в 1927—1928 гг.

Весной 1925 г. умер президент республики Эберт. Гитлеровцы сделали ловкий ход, выступив за кандидатуру Людендорфа (в то время как «фёлькише» вместе с другими реакционными партиями поддержали другого кандидата). То был широкий жест в сторону Людендорфа, отношения с которым за последнее время значительно охладели; одновременно Гитлер способствовал лишению генерала остатков популярности, ибо не было сомнений в его провале. Результат оказался ниже самых пессимистических предположений: Людендорф собрал лишь 285 тыс. голосов. А во втором туре нацисты призвали к голосованию за другого военачальника-монархиста, Гинденбурга, кандидата всего правого лагеря, благодаря чему нацистский лидер приобрел в соответствующих кругах репутацию сговорчивого деятеля[336]. Известно, что Гинденбург и стал президентом, что было симптомом явного сдвига в сторону реакции.

В первый период после возобновления легальной деятельности национал-социалистской партии, когда еще допускалось существование в ней различных взглядов, шла довольно оживленная дискуссия о возможных путях ее развития. Ориентировались прежде всего на легальные возможности захвата власти, чтобы ликвидировать Веймарскую республику изнутри. «Мы воткнем наши носы в рейхстаг, — говорил Гитлер Гессу. — Конечно, превзойти марксистов в численности потребует больше времени, чем перестрелять их»[337]. Для многих сторонников нацистской партии, особенно для людей без определенных занятий, профессиональных военных, не имевших гражданской профессии, деклассированных элементов, это было не только неожиданно, но и неприемлемо. Их устраивала не долголетняя осада крепости, а только ее штурм. Сильнее всего подобные настроения, как уже отмечалось, были на Северо-Западе страны.

Эти районы по своей экономической структуре и социальному составу населения существенно отличались от преимущественно аграрной в те времена Баварии. Рурская область, Гамбург, Средняя Германия — все это важные индустриальные центры с многомиллионным рабочим классом, оплот рабочего движения. Чтобы стать здесь твердой ногой, фашизм должен был модифицировать подход к объектам своей пропаганды, играть в «левизну», пытаясь доказать, что за словечком «социалистская» в названии партии действительно стоит какое-то содержание. Здесь-то и пригодились Грегор Штрассер и его брат Otto. Они не только имели хорошо налаженные связи с местными фашистскими группами, но и широко прибегали к изощренной социальной демагогии, без чего нельзя было и думать о завоевании рабочих. Руководитель фашистов Северо-Запада Фольк подчеркивал: «Ввиду того, что рабочий чувствует себя носителем переворота (в ноябре 1918 г.), более того — рассматривает новый государственный строй, как успех своих усилий, мы никогда не завоюем его доверия, если будем приписывать нужду и унижение только революции»[338]. Подобные высказывания далеко не единичны для того времени.

В конце февраля 1925 г. благодаря усилиям Г. Штрассера нацисты северо-западных областей присоединились к гитлеровской партии. Ему удалось «обработать» лидеров обещаниями далеко идущей организационной самостоятельности[339]. А в конце марта были назначены первые семь гаулейтеров за пределами Баварии. Но воспользоваться обещанной самостоятельностью им так и не пришлось. Мюнхенская контора настоятельно запрещала гаулейтерам выдавать вновь принятым лицам партийные билеты, стремясь полностью присвоить себе эту прерогативу. Из Мюнхена требовали также перечисления 1 марки с каждого вступившего в партию и 10 пфеннигов с каждого члена ее ежемесячно. В апреле гаулейтеры Ганновера, Геттингена, Гессена-Нассау и Шлезвиг-Гольштейна обратились с письмом в Мюнхен, добиваясь отмены указанных положений, но этот шаг не увенчался успехом. Иначе действовали гаулейтер округа Северный Рейн — Кауфман и его заместитель Геббельс: они продолжали выписывать членские билеты, игнорируя центральные инстанции[340]. Но это могло удаваться лишь до тех пор, пока мюнхенское руководство не начало всерьез «завинчивать гайки».

В свете сказанного понятно принятое в сентябре 1925 г. решение ряда гаулейтеров создать «рабочее содружество», которое могло бы стать определенным противовесом «мюнхенским бонзам» Эссеру, Штрейхеру и другим; последних считали ответственными за все одиозные мероприятия центрального руководства, упуская из виду или не желая сознаться себе самим, что в Мюнхене мало что делалось без одобрения или ведома Гитлера. Члены «содружества» решили отказаться от участия в выборах и обратились за разъяснениями в Мюнхен. Устав «содружества» предусматривал поддержание дружественных отношений между гаулейтерами, занятие единой позиции в политических вопросах, установление единообразия в организации и пропаганде, обмен ораторами и др.[341]

Организацию возглавил Г. Штрассер, а управляющим делами «содружества» стал Геббельс, сильно фрондировавший в то время и считавший себя, как видно из его дневника за 1925—1926 гг., «левым». Геббельса обнаружил Штрассер, сделавший его своим секретарем вместо Гиммлера, оставленного в Баварии. Штрассер обосновался в Берлине, где начал издавать «Национал-социалистские письма», позволившие себе в некоторых вопросах, например во внешнеполитических, отклоняться от превалировавшей среди нацистов линии. В то же время деятели «рабочего содружества» подчеркивали, что и создание его, и публикация «Национал-социалистских писем» получили одобрение Гитлера. Было ли в этом противоречие? Конечно, никаких принципиальных разногласий не было. Но определенные различия во мнениях относительно тактических вопросов существовали: сказывались значительное отличие в объективных условиях между Северо-Западной Германией и Баварией, о чем уже упоминалось выше, честолюбивые стремления некоторых фашистских главарей, прежде всего Г. Штрассера, и некоторые другие факторы.

Крупный капитал и нацизм в середине 20-х годов

Читателю уже известны связи с крупным капиталом, имевшиеся у нацистских лидеров. Последствия провала путча в Мюнхене, резко ослабившие германский фашизм, умерили интерес монополий к нему; не способствовала этому вся обстановка 1924—1925 гг. в стране — постепенное улучшение экономической конъюнктуры и возврат к буржуазно-демократическим методам правления.

Нехватка средств у фашистов стала перманентным явлением. Были серьезные затруднения с изданием «Фёлькишер беобахтер», их удалось преодолеть только вследствие благожелательности владельца одной из мюнхенских типографий, единомышленника нацистов Мюллера[342]. В Саксонии очень полезным оказался фабрикант Мучман, связавший гитлеровцев со своими коллегами и обеспечивший кое-какие субсидии[343]. Но все это едва ли могло устроить нацистских главарей, которым нужны были средства для развертывания пропаганды, содержания штурмовых отрядов. Упрочение связей с крупным капиталом, причем в важнейших центрах его сосредоточения — Рурской области, Берлине, Гамбурге, было основной задачей фашистской партии, без чего ее существование вообще лишалось смысла.

С этой целью Гитлер с весны 1926 г. предпринял серию поездок в крупнейшие промышленные центры страны, где выступал, несмотря на запрет вести политическую пропаганду, перед обширными аудиториями представителей «делового мира». Он умело играл на тех настроениях германского бизнеса, которые были созвучны антидемократической программе фашизма, хотя в то время они еще далеко не совпадали с ней, особенно в части методов; последние казались многим представителям крупного капитала слишком радикальными, могущими повлечь за собой нежелательную реакцию со стороны организованного рабочего класса. В апреле 1926 г. Гитлер произнес речь в гамбургском «Клубе 1919 г.», в который входили капиталисты, реакционные политические деятели и т. п. Главная цель, не уставал твердить Гитлер, — уничтожение марксизма, причем, как он несколько раз повторил в течение речи, его следует безжалостно выкорчевать. Вновь и вновь фюрер провозглашал, что, «имея 14—15 млн. марксистов, пацифистов и т. п., вы не можете вести никакой борьбы: ни развернуть приготовления внутри страны, ни начать настоящей войны»[344]. Таким образом, внутренний переворот в направлении крайней реакции мыслился прежде всего как предпосылка к реваншу вовне.

Спустя два месяца нацистский главарь изложил свою программу подготовки борьбы за «жизненное пространство», ликвидации демократии, идей интернационализма и т. д. в самом центре тяжелой промышленности Рура — Эссене. Фашистская пресса с удовлетворением цитировала отзыв органа рурских монополий — газеты «Рейниш-Вестфелише цейтунг», которая была в восторге от речи Гитлера.

Проводя эту кампанию, нацистская верхушка оказалась, однако, перед серьезной опасностью, которая грозила поставить под удар весь план «сближения с бизнесом». В 1926 г. всю страну охватило движение за конфискацию имущества бывших князей; оно нашло приверженцев и среди рядовых нацистов, возмущенных перспективой выплаты бывшим владетельным домам, свергнутым Ноябрьской революцией, колоссальных средств в виде «возмещения убытков». Резолюция ганноверского совещания «рабочего содружества» (январь 1926 г.) гласила, что страшнейшая нужда не допускает выплаты сотен миллионов бывшим князьям, «которые в своем большинстве не способствовали» делу нацистов. Вместе с тем здесь говорилось, что «содружество» ни в коей мере не предваряет решения центрального руководства[345].

Но такого рода оговорка не меняла того, что подобные резолюции шли вразрез с намерениями Гитлера и его клики. Речь шла не только о возможности завоевания аристократии на сторону фашизма, но о гораздо большем: о незыблемости частной собственности. И 14 февраля Гитлер во всех подробностях разъяснил это гаулейтерам, созванным на совещание в северобаварский город Бамберг. Присутствовавший на совещании Геббельс записал: «Право должно быть правом! Также по отношению к князьям. Принцип частной собственности нельзя поколебать!»[346] Гитлер сказал также: «Для нас нет сегодня князей, есть только немцы». Титулованные особы могли быть довольны фашистским главарем, и после того, как они добились желаемого возмещения, часть полученных ими средств оказалась в кассе нацистской партии.

Руководители «рабочего содружества» не отстаивали своей точки зрения; даже наиболее шумный из них — Геббельс промолчал (он уже решил переметнуться на сторону Гитлера). Это позволило фюреру в весьма короткий срок ликвидировать беспокоившую его группировку под тем смехотворным предлогом, что нацистская партия сама является «большим содружеством», так что другим в ее составе нет места.

С тем большей энергией продолжались усилия по завоеванию монополистов. В марте 1927 г. Гесс в письме к немцу-единомышленнику, проживавшему в Англии, с большим удовлетворением отмечал успехи Гитлера на поприще «обработки» бизнесменов, достигнутые в 1926 г., и сообщал о предстоящем, третьем по счету, «докладе» его в Эссене[347].

Из дневника Геббельса известно, что, проживая в то время на промышленном Западе страны, он действовал в том же направлении. Так, еще 21 августа 1925 г. он записал, что крупный промышленник Арнольд (дело происходило в Хаттингене) во всем согласен с ним. Побывав там вновь 15 января 1926 г., Геббельс отметил: «Возможно, мы получим деньги»; их источник не вызывает сомнений. В записи от 3 февраля говорится о встрече с ведущим промышленником Рейнской области фон Бруком: «Наконец, столп экономики. С этим человеком можно сотрудничать». Характерна и запись от 14 ноября 1925 г.: «Оснабрюк. Вечером выступление перед буржуа... Неистовая овация». Подобное «сотрудничество» существовало не только на Рейне. Известно, например, откровенное обращение местной организации нацистов к химическому магнату Р. Бошу (май 1927 г.) : «Доверительно. Многоуважаемый господин! Программа национал-социалистской партии предусматривает защиту приобретенной законным образом собственности... Только она в состоянии эффективно противодействовать террору со стороны левых. К сожалению, это невозможно без значительных средств»[348].

Такие обращения рассылались в глубокой тайне. Публично же нацисты яростно отрицали свои связи с крупным капиталом; так, нацистская газета «Франкфуртер беобахтер» была снабжена характерным подзаголовком — «Единственная не находящаяся на службе капитала газета Франкфурта»[349]. Нацисты упорно распространяли лживую версию, будто все расходы покрываются ежемесячными взносами и дополнительными сборами с членов партии[350].

Между тем средства требовались огромные; ведь помимо издания газет, брошюр и листовок, фашисты тратили крупные суммы на проведение массовых собраний, митингов и походов, транспортировку штурмовых отрядов, перевозку своих приверженцев на съезды партии, проводившиеся с 1926 г. более или менее регулярно. Много денег шло на содержание неуклонно разбухавшего административного аппарата, а также на удовлетворение непомерных личных потребностей Гитлера с его стремлением разъезжать в роскошных машинах, жить в дорогих отелях и содержать виллу в Берхтесгадене.

Усилия завербовать на сторону нацизма крупнейших представителей монополистического капитала приносили плоды. Наиболее важное значение в этом смысле имело привлечение Кирдорфа, возглавлявшего Союз горнодобывающей промышленности Рура и распоряжавшегося обширными фондами Союза (а также Объединения металлургической промышленности Северо-Запада). Он впервые встретился с Гитлером летом 1927 г., и беседа между ними продолжалась 4.5 часа. Заинтересованность старого реакционера идеями нацистского главаря оказалась столь велика, что он предложил последнему изложить их в сжатом виде с целью широкого распространения. В августе 1927 г. текст был представлен. Прежде всего здесь декларировалась необходимость завоевания жизненного пространства. Чтобы добиться этого, «новое движение категорически отвергает любое деление на сословия или классы и провозглашает... безусловный авторитет личности». Гитлер обещал монополиям свободу развития и защиту со стороны национал-социалистского государства. В конце брошюры он пел дифирамбы армии и предсказывал сближение ее с фашизмом впоследствии[351]. Стремясь сделать идеи нацизма достоянием максимального числа «сильных мира сего», Кирдорф разослал брошюру Гитлера почти двум тысячам ведущих деятелей промышленности, банков и торговли[352].

Нацисты хотели также заручиться поддержкой реакционных элементов за пределами Германии. Наиболее известным из зарубежных покровителей германского фашизма был англо-голландский нефтяной король Детердинг; связи с ним значительно упростились после того, как он купил имение на территории Германии, в Мекленбурге[353]. В немецкой печати вновь и вновь появлялись сведения о том, что нацисты получают финансовую поддержку из фашистской Италии. Есть документы, свидетельствующие о глубокой заинтересованности фашистов в помощи из-за рубежа. Такова, например, доверенность, выданная Гитлером в январе 1924 г. (когда он находился в тюрьме) нацисту К. Людеке на предмет агитации в пользу нацизма в США, «особенно же сбора для этой цели денежных средств»[354]. Сохранилось также письмо Гиммлера Рему, уехавшему во второй половине 20-х годов в Боливию, с аналогичной просьбой в отношении тамошних состоятельных людей[355]. В целом можно сказать, что еще в эти годы фашисты, несмотря на отсутствие непосредственной заинтересованности в их услугах, сумели установить весьма полезные для себя контакты с монополистами и завербовать на свою сторону некоторых магнатов капитала, убедить их в том, что только нацистская партия способна выполнить их предначертания. А о том, к чему они сводились, наглядно свидетельствует, например, высказывание одного из деятелей рурской промышленности, Генрихсбауэра: «Я глубоко убежден, что нынешняя система анонимного демократического парламентаризма со временем уступит место новой системе, которая будет основана на ответственности вождя и преданности ему свиты и будет обладать существенным родством с итальянским фашизмом»[356].

Террористическая организация германского фашизма — штурмовые и охранные отряды

Среди особенностей, отличавших нацистскую партию от других, и весьма многочисленных, организаций фашистского толка в Германии второй половины 20-х годов, одной из важнейших была военизированная террористическая сила в лице штурмовых и охранных отрядов. Это было наглядным проявлением процессов, свойственных общему кризису капитализма, когда в борьбе против революционизирования трудящихся буржуазия прибегает к невиданным прежде формам подавления.

В первое время после путча штурмовые отряды продолжали существовать, замаскировавшись под другими названиями. Так, в Касселе, Франкфурте-на-Майне, Марбурге и других городах Гессена они выступали под видом спортивных и экскурсионных союзов[357]. Но все они действовали на свой страх и риск.

В течение первых года-полутора сама гитлеровская партия отнюдь не достигла необходимой степени централизации; кроме того, фашистским главарям приходилось решать другие, не менее важные проблемы. Поэтому создание штурмовых отрядов шло спорадически; между гаулейтерами и командующими CA нередко возникали яростные конфликты. Так было, в частности, в Гамбурге, где взаимная борьба приняла чуть ли не вооруженный характер. В Берлине штурмовые отряды, возникшие в марте 1926 г., насчитывали 500 человек — больше, чем в то время было в нацистской организации. Конфликт командира CA Далюге с гаулейтером Шланге протекал в необычайно острых формах, характерных для звериной вражды и безудержной борьбы, которая постоянно велась между фашистами[358].

Покончив с «рабочим содружеством» и упрочив связи с крупным капиталом, Гитлер приступил к реорганизации штурмовых отрядов с целью полного подчинения их руководству партии. В поисках подходящего для решения этой задачи лица он остановился на гаулейтере Рура — капитане в отставке Пфефере, который в октябре 1926 г. и был поставлен во главе CA. В письме к нему, содержавшем инструкции, фюрер лицемерно провозглашал, что CA должны добиваться «завоевания улицы» якобы не при помощи кинжала, яда или пистолета[359], как будто этого можно было достичь иначе, как террором по отношению к рабочим организациям, давно утвердившим свое право на уличные шествия и демонстрации. Пфефер развернул бурную деятельность. Обращаясь с циркуляром ко всем гаулейтерам, он писал: «CA — это надежный признак, отличающий нас от всех известных парламентских партий. CA — залог нашей победы. Я рассматриваю CA как венец нашей организации и нашей политической работы»[360]. В этих словах звучит явная переоценка значения штурмовых отрядов, с которой нацистской верхушке пришлось сталкиваться еще в течение длительного времени. В приказе от 3 ноября 1926 г. Пфефер изложил свою концепцию гораздо подробнее, обосновывая ее ссылками на психологию: «Зрелище большого количества внешне и внутренне единообразных, дисциплинированных мужчин, чья безудержная воля к борьбе очевидна, производит глубокое впечатление на каждого немца и влияет на его сердце больше, чем печатное слово или логическая речь»[361].

В беседе с Г. Раушнингом Гитлер говорил: «Жестокость, грубость, беспощадность импонируют всем... Знакомы ли Вы с таким явлением, что после драк на митингах именно побитые в первую очередь вступают в партию?»[362] Здесь варварство, как метод политической борьбы, подкреплено «теоретически» и «психологически», возведено в систему. А практика обеспечивалась тем, что во главе штурмовых отрядов стояли подлинные головорезы, выходцы из добровольческих корпусов, «набившие руку» на массовых убийствах в ходе подавления Ноябрьской революции и в последующие годы. Одним из них был сам Пфефер, обвинявшийся в политическом убийстве, но разгуливавший на свободе. Зверское убийство ни в чем неповинного человека совершил Э. Гейнес, отбывший (и то лишь спустя несколько лет) смехотворно малый срок и занимавший видное место в командовании CA[363]. В таком же преступлении был замешан и М. Борман, тогда еще никому неизвестный и занимавший скромный пост кассира местной фашистской группы. Приговоренный в 1925 г. к смертной казни за убийство П. Шульц, в дальнейшем помилованный, уже в 1930 г. вышел на свободу и был назначен заместителем Г. Штрассера в качестве начальника организационного отдела НСДАП[364].

По такому источнику, как дневник Геббельса, мы можем наглядно представить себе, как бесчинствовали фашисты уже в эти ранние годы. 26 сентября 1925 г. он отметил свое выступление в Дортмунде «со стрельбой и тяжело раненными». Ровно через месяц: «Кровь течет... У нас 49 раненых». Вероятно, Геббельс сильно преувеличил число жертв со стороны нацистов, о потерях же антифашистов он не упоминает вовсе. 23 ноября — Хемниц (Саксония) : «После окончания собрания дикая драка. Разбита тысяча пивных кружек; 150 раненых, в том числе 30 — тяжело, двое убитых»[365]. В начале 1927 г. в небольшом гессенском городке Наштеттене должно было состояться антинацистское собрание. Фашисты задались целью не допустить его, запугать население. Около 100 штурмовиков из Кобленца, Майнца, Висбадена и Франкфурта-на-Майне были на нескольких грузовиках направлены в этот городок; из соседней Вестфалии прибыл тамошний гаулейтер Лей, произнесший на площади провокационную речь. Нацисты буквально неистовствовали; их жертвой оказался даже один из местных блюстителей порядка[366]. Так выполнялся призыв Гитлера «уничтожить, выкорчевать противника».

Гитлеровская верхушка стремилась убрать с Северо-Запада бывших главарей «рабочего содружества». Почти одновременно с Пфефером обосновался в Мюнхене и Г. Штрассер: ему было поручено руководство пропагандой. Но действительно тесные отношения сложились у Гитлера лишь с Геббельсом, чьи незаурядные демагогические способности Гитлер оценил вполне. В конце октября 1926 г. он назначил Геббельса гаулейтером Берлина, где грызня между функционерами партии, а также между ними и командованием штурмовых отрядов перешла в откровенный мордобой.

В своем приказе о вступлении в новую должность Геббельс писал, что CA и СС являются инструментами для завоевания политической власти и сразу же взял курс на развертывание жесточайшего террора. «Мы должны выбраться из неизвестности, — писал Геббельс. — Пусть они (противники. — Авт.) ругают нас, клевещут на нас, борются против нас, убивают, но они должны говорить о нас». И он выбросил лозунг: «Вперед по могилам!»[367] Осуществление этого призыва не заставило себя ждать. Дебют нового гаулейтера состоялся 21 января 1927 г.: он выступил в одном из залов района Шпандау. Во время собрания кто-то принес известие, что на улице 40 коммунистов якобы напали на одного нациста. «Это был, — писал в своем отчете один из фашистских функционеров, — сигнал к удалению находившихся в зале коммунистов, которые вскоре оказались с разбитыми головами за пределами зала. После этого CA Шпандау вплоть до 5 часов утра избивала каждого, кого можно было узнать по форме Союза красных фронтовиков»[368]. Конечно, антифашисты вели себя совсем не так пассивно, как это изображает гитлеровец, но не подлежит сомнению, что с приходом Геббельса нацистский террор в Берлине приобрел невиданную ожесточенность.

«Нас всячески чернили, как «убийц рабочих», «бандитов», «собак на службе капитала»», — писал фашистский автор[369]. Это мало смущало Геббельса и его подручных; по их мнению, главное заключалось в том, что о нацистах начали говорить. 20 марта развернулись события, всколыхнувшие весь Берлин. В этот день гитлеровцы — их было 700 человек[370] — возвращались поездом со своего сборища, происходившего в 30 км от столицы. В том же поезде, в вагоне четвертого класса, где негде было укрыться, ехал оркестр в составе 23 коммунистов во главе с депутатом прусского ландтага П. Гофманом. Пользуясь своим огромным численным превосходством, нацисты на остановках бомбардировали этот вагон камнями. «В один миг были разбиты все стекла. Кроме того, мы действовали и с крыши вагона при помощи древка от знамени, просовывая его в окна. Когда была открыта дверь вагона, открылась страшная картина. Почти все коммунисты тяжело ранены камнями, музыкальные инструменты разбиты. Весь вагон был усеян осколками стекла и обломками дерева, залит кровью»[371].

Сами фашисты признавали, что на следующий день «ни один национал-социалист не рисковал появиться на улице в форме из опасения быть убитым»[372]. Полиция была вынуждена провести обыски в помещениях, где собирались нацисты, и нашла много оружия[373].

Вдохновленные «успехом» гитлеровцев, их собратья по лагерю крайней реакции — главари ультраправой военизированной организации «Стальной шлем» назначили на 7—8 мая в Берлине свой общеимперский сбор, стремясь спровоцировать рабочих столицы. 23 марта, как только стало известно об этом, Берлин-Бранденбургская организация КПГ призвала СДПГ, реформистские профсоюзы, республиканский союз «Рейхсбаннер» к совместному отпору. Напоминая о недавнем нападении на коммунистов, воззвание отмечало, что «замысел фашистов полностью ясен. Берлинских рабочих... хотят заставить в течение нескольких дней испытать на себе фашистский террор»[374]. В этом открытом письме, а также в повторном обращении от 3 мая КПГ подчеркивала, что только совместные действия могут помешать фашистам. Как и во многих других случаях, последовал отказ, но берлинские пролетарии решительно поддержали коммунистов. Вот что писали, например, рабочие, занятые на одной из строек Берлина: «Посмотрите на Италию. Муссолини свирепствует хуже кровавой собаки. Точно так же будет вести себя и германский фашизм... До сих пор коммунистическая партия была единственной, указывавшей пролетариату перед угрозой этого похода фашистов путь, которым ему следует пойти. Именно так надо действовать и нам»[375]. Фашистская провокация была фактически сорвана. Хотя «Стальной шлем» и провел под усиленной охраной полиции демонстрацию, своей цели он не добился.