Путешественник из провинции Бос

Тьери Шеврие

ПУТЕШЕСТВЕННИК ИЗ ПРОВИНЦИИ БОС

ГЛАВА 1

РОДОСЛОВНАЯ

Дед-монах

Когда знаешь, насколько романист Буссенар был антиклерикально настроен, забавно отмечать, что сам он — внук… служителя церкви. Дед писателя тоже звался Луи Буссенаром. Он был настоятелем Кур-Дьё, цистерцианского монастыря, расположенного на землях коммуны Энгран. Понсон дю Террайль, своенравный автор «Рокамболя», тоже родом из Солони, увековечил эти места в книге «Кузнец из Кур-Дьё».

Законом от 2 ноября 1789 г. революция передала государству монастырскую собственность, прочитав в этот День поминовения усопших «отходную по духовенству». Все затворнические монастыри были открыты, все служители церкви освобождены от обетов и возвращены к гражданской жизни. Они получили возможность распоряжаться обретенной свободой по своему усмотрению. В сентябре 1790 г. проводится инвентаризация довольно скромного имущества Кур-Дьё; распродажа назначена на 2 апреля 1791 г.

Все пять монахов монастыря, не считая настоятеля Луи Буссенара, в начале революции разбрелись кто куда. В своей замечательной книге, посвященной Кур-Дьё, Луи Жарри характеризует деда писателя так:

«Что касается самой его личности, это был человек очень порядочный, доброта и честность которого производили огромное впечатление. Зато как священник он не мог справиться со своей слабохарактерностью и малодушием, кои способствовали совершению недостойных служителя церкви поступков».

Поскольку мы ничего не знаем об этих поступках, каждый может воображать все что угодно…

Хотя после закрытия монастыря пенсия Луи Буссенара составляла всего 900 ливров[1], 225 из которых были отданы им «на благо отечества», он не покинул этих мест и остался сторожить имущество. Во время продажи Кур-Дьё привязанность к монастырю побудила его настоятеля совершить ряд хитроумных действий, свидетельствующих и о силе его характера, и об упорстве, свойственном Буссенарам.

Вот в нескольких словах каковы факты. 26 марта 1791 г. в монастырь приезжает архитектор, назвавшийся Тардиво; он должен определить, какие вещи могут пойти на продажу. В действительности им манипулирует загадочный персонаж по имени Рувьер де Буа-Барбо (позднее, в начале 1794 г., де Буа-Барбо пытался убить Робеспьера, но по ошибке напал на его брата и умер на гильотине). Буссенар оказывает Тардиво сопротивление. Демонстрируя подчеркнутое презрение к незваному гостю, он поручает принять его своему повару!

Затем, поскольку архитектор упорствует в желании осмотреть церковь, настоятель возвращается и запирает ее перед носом у визитера, предложив оскорбленному зодчему требовать себе проводника от Директории[2]. Под давлением угроз Буссенар в конце концов сдается и поручает трем своим друзьям сопровождать архитектора. В завершение осмотра эти трое предлагают Тардиво 25 луидоров[3], если он согласится не завышать цену на предстоящих публичных торгах. Уязвленный Тардиво отвергает предложение и с надменным видом покидает это прибежище коррупции.

Буссенар, мечтающий выкупить Кур-Дьё, сговаривается с девятью другими лицами; один из этих людей, по имени Жантий, должен их представлять на торгах. При первоначальной ставке в 5214 ливров выигрывает друг настоятеля, предложивший 25 600 ливров. По окончании аукциона победители неосторожно предлагают Тардиво 60 ливров за то, что он не повышал ставки. Тардиво публично разоблачает махинацию, и Рувьер де Буа-Барбо подает на заговорщиков в суд.

Шестого июля 1791 г., через три месяца после аукциона, сделка аннулируется, но Жантий к тому времени уже успел разрушить стены монастыря. Чтобы использовать груду камней, он превратил голубятню в печь для обжига извести, а вся обстановка, разумеется, исчезла. Говорят, что позднее некоторые предметы нашлись в церкви Экренна, но никто не знает, куда они потом делись.

Нашего настоятеля с его прогрессивными идеями не испугал перевод духовенства на положение обычных граждан: он был среди тех, кого называли «присягнувшими священниками». Иначе обстояло дело с аббатом Ландре из коммуны Энгран, отказавшимся принять гражданскую присягу. В результате Буссенар становится вместо Ландре главой деревенского прихода. Вскоре моральный авторитет позволил Буссенару изменить род своей деятельности: на муниципальных выборах сограждане избирают его мэром Энграна. 11 декабря 1793 г. (то есть в первый день декады 21 фримера II года по республиканскому календарю) 49-летний мэр Буссенар женится. 31 декабря 1794 г., десять месяцев спустя, у него родится сын — Луи-Антуан, будущий отец романиста.

Около 1795 г. бывший монах переезжает из Энграна в Экренн, где становится управляющим замка некоего Гаспара Моме, сумевшего пережить революционную бурю без печальных последствий. Луи Буссенар снова избирается мэром 18 августа 1800 г. Нужно сказать, что в те времена грамотность обеспечивала человеку весомое положение среди простых смертных. 18 ноября 1804 г. была провозглашена Империя. Должен ли подлинный революционер (а именно таков наш бывший настоятель) проявлять безоговорочную лояльность в отношении режима, восстановившего абсолютизм? Конечно нет: Луи Буссенар в торжественной обстановке отказывается от своих муниципальных функций.

Отец — управляющий и сборщик налогов

Луи-Антуан унаследовал от своего отца управление замком, перешедшим в руки внука Гаспара Моме, Огюста Доминика Деламарра, который являлся генеральным сборщиком налогов департамента Луаре. Новый патрон Луи-Антуана вскоре назначает его сборщиком коммунальных налогов. Луи-Антуан женился на Жюльетте Грегуар, родившей ему дочь, но в 1841 г. овдовел. Тогда ему было 47 лет.

Это — мужчина в расцвете сил, и в январе 1846 г. его внешность пленяет молодую 20-летнюю женщину, Элоизу Ланс, принятую в замок горничной и кастеляншей по рекомендации ее отца, ткача-ремесленника. Между молодой кастеляншей и управляющим, который был старше ее на 32 года, возникла интимная связь, и 4 октября 1847 г. в Экренне Элоиза родила ребенка от неизвестного отца, зарегистрировав младенца под именем Анри-Луи-Франсуа-Илэр. Это незаконнорожденное дитя и есть наш романист.

К счастью для мальчика, три года спустя, 16 октября 1850 г., его родители поженились. После свадебной церемонии супруги узаконили плод своей любви; отныне ребенок стал носить фамилию Буссенара. Еще через три года он поселился у родителей в «доме семьи Буссенаров». 2 октября 1866 г. на этом доме была установлена памятная доска по случаю переезда сюда младшего Буссенара. В том же году и в том же доме родился его брат Антуан[4].

В точности неизвестно, где именно родился писатель. Учитывая нелегальное положение родителей в момент рождения ребенка, можно предположить, что мать родила его в доме своего отца Жозефа Ланса, тогда уже овдовевшего. Этот дом расположен в квартале О-Фур в Экренне.

ГЛАВА 2

РЕВАНШ НЕЗАКОННОРОЖДЕННОГО РЕБЕНКА

Подрастая в провинции, где строго соблюдались все правила религии, малыш быстро понял особый характер своего положения. Он был побочный сын, плод незаконной любви, родившийся вне брака, — «ребенок матери-одиночки». Легко себе представить, как переглядывались между собой кумушки, как качали головами, как многозначительно замолкали при его появлении. Хотя мать будущего литератора Элоиза была, кажется, очень набожной, не приходится сомневаться, что сдержанность Луи в отношении духовенства возникла именно в этот период детства, когда он понял, что можно быть осужденным при полной невиновности.

Благодаря силе воле, укрепленной, быть может, неудобством такого первоначального положения, он постарался завоевать упорством и успехами то уважение, которого обстоятельства его лишили. В школе Экренна он выделялся умом и одновременно гордым и строптивым характером. Его отец умер в 1855 г., в возрасте 60 лет: Луи было тогда восемь лет, его мать Элоиза должна была одна воспитывать двоих детей. Неудивительно, что в такой ситуации она испытывала денежные затруднения.

По мнению Филиппа Режибье, Элоизе, очевидно, помогал ее собственный отец, Жозеф Ланс. Это позволило двум ее сыновьям продолжать образование. Как бы там ни было, в 1860 г. Луи поступил в учебное заведение Борьё (с пансионом) в Питивье по адресу: улица Фобур д’Орлеан, 9. Он проявил себя прилежным и усидчивым учеником, оправдав положительное мнение своего школьного учителя относительно продолжения его образования.

Неясное семейное положение

Хотя юный Луи проявлял, конечно, необходимое усердие в учении, он, по всей видимости, никогда не отказывал себе в сельских развлечениях. Об этом свидетельствует автобиографический отрывок из самого первого произведения Буссенара, «Десять миллионов Рыжего Опоссума», печатавшегося в «Журнале путешествий» с 28 апреля 1878 г. Мы не знаем, можно ли верить Буссенару на слово, но вот что там дословно говорится:

«Что касается моего спутника Сирила, я, с вашего разрешения, расскажу вкратце его биографию. В любом случае он этого заслуживает ввиду той роли, которую он играл как в этой экспедиции, так и в целом в моей жизни.

Сирил — мой молочный брат. Мы родились в один и тот же день тридцать два года тому назад в Экренне, маленькой деревушке департамента Луаре. Мы не разлучались с колыбели, и первое огорчение он испытал из-за моего поступления в лицей Орлеана. Бедняга не мог понять, почему я должен был протирать штаны на школьной скамье, изучая непонятный язык церковных книг, вместо того чтобы разорять гнезда сорок, соек, дроздов или ловить раков в речке Эф. Впрочем, я разделял это мнение, каким бы ошибочным оно ни было…

Во время каникул мы бесконечно радовались нашим встречам. Отец моего молочного брата, дядюшка Делафуа, который всегда меня баловал, вскоре впервые дал мне в руки охотничье ружье, и вы можете себе представить, какой восторг охватил меня, когда сквозь дымок от первого выстрела я увидел, как упал с дерева безобидный воробышек, клевавший поздние сливы в ограде дома. С этого дня я стал заядлым охотником.

Нам едва исполнилось по пятнадцать лет, когда Сирил понес невосполнимые потери. В какие-нибудь несколько дней он потерял своих родителей. Его усыновила моя добрейшая мать. Он более, чем когда-либо, стал членом нашей семьи. С тех пор прошли долгие годы, и его привязанность к нам все возрастала бы, если бы она уже не была безмерной…»[5]

Была ли история молочного брата и его отца придумана Буссенаром для романа? Это весьма любопытное произведение, к которому мы еще вернемся, печаталось в «Журнале путешествий», представившем его как путевые заметки. Рассказчик носит имя г-на Б… и, как мы видели, утверждает, что родился в Экренне тридцать два года тому назад (то есть в 1846 г., годом раньше, чем Луи Буссенар). Совершенно очевидно, что здесь Буссенар выводит в романе самого себя. Фамилия отца молочного брата, Делафуа, не может избежать нашего внимания: она не что иное, как девичья фамилия второй супруги писателя, Альбертины Делафуа. Значит, Буссенар придумал эту историю?

Благодаря любезности одного из ее потомков, г-на Дени Экскоффье, мы располагаем весьма полным генеалогическим деревом семьи Делафуа. Действительно, там значится Сирил Исидор Делафуа, родившийся 8 ноября 1847 г. в Экренне, на месяц и четыре дня позже Луи Буссенара. Но на этом и исчерпывается правдоподобность рассказанной истории. Ибо хотя этот Сирил (старший брат Альбертины, будущей супруги Буссенара) на самом деле и существовал, остальное не соответствует действительности. Так, отец молочного брата Луи, всегда его баловавший, умер не около 1862 г., когда его сыну исполнилось бы пятнадцать лет, а в 1882 г. Самого же Сирила ко времени написания книги «Десять миллионов Рыжего Опоссума» (1878) уже не было в живых. Он умер в 1870 г. от последствий грыжи, возникшей после падения в яму, вырытую перед его окном какими-то шутниками… из Пруссии!

Воспоминание о сельских проказах

Таким образом, когда писатель Буссенар излагает свои воспоминания, совершенно очевидно, что в них истина перемешана с вымыслом, и об этом не следует забывать. Насколько нам известно, нигде в своем творчестве Буссенар определенно не говорит об обстоятельствах, связанных с его происхождением. Разве что приводит наиболее забавные из своих воспоминаний, вроде эпизода в произведении «Из Парижа в Бразилию по суше» (1884), на который ссылается Филипп Режибье; мы приводим этот текст для тех, кто не знаком с указанной книгой:

«Во время каникул 1864/65 учебного года, если мне не изменяет память, мы с моим кузеном нашли в живописной долине Эф под большим платаном великолепный воздушный шар, пущенный вечером 15 августа с большой площади Питивье. В тот же день, не теряя ни минуты, мы надули аэростат воздухом, нагретым зажженной соломой, и, посадив в гондолу бедную кошку, запустили его, не обращая внимания на ее отчаянное мяуканье.

Под воздействием легкого ветра воздушный шар полетел в сторону равнины на высоте примерно ста метров, и мы, окрепшие за каникулы школьники, не отставая, бежали за ним. Вид воздушного шара, расписанного яркими и диковинными изображениями, вызвал панический страх у женщин, убиравших с полей траву.

Мне кажется, что я еще слышу их пронзительные крики, вижу, как они в ужасе машут руками и бегут сломя голову, так что в вихре этого бегства смешались сорванные белые чепцы и развевающиеся синие юбки. Вскоре шар выпустил воздух и медленно упал среди перепуганных беглянок. Одна кумушка, посмелее и к тому же ободренная нашим присутствием, но все еще бледная, несмотря на темноту загара, настолько расхрабрилась, что приблизилась к чудовищу, потрясая своим серпом.

Я собирался защитить безобидный аппарат от ее яростного наскока, но кошка, погребенная под грудой бумаги из упавшего шара, принялась отчаянно мяукать и шипеть с той неподражаемой интонацией, которая столь свойственна ее разгневанным сородичам. При неожиданном вмешательстве четвероногого все женщины бросились врассыпную и уже совсем обезумели от страха, когда кошка, сумев разодрать когтями оболочку упавшего шара, выскочила из-под груды лоскутов и помчалась по равнине.

Одна из этих несчастных даже заболела. В тот вечер вся деревушка Экренны была в волнении; добрые женщины рассказывали каждому встречному и поперечному, что они видели самого “удуэра”! Это местное словечко, незнакомое, конечно, Французской академии, я осмелюсь перевести как “гном”, “привидение”, “нечистый дух”, “домовой”».

Другие воспоминания Буссенара касаются охоты, бывшей, очевидно, его излюбленным досугом. Так, из сочинения «Охота для всех» (1886) мы узнаём, что первой собакой Буссенара была французская легавая по кличке Флора. Именно она 1 сентября 1864 г. (как раз в год истории с «удуэром») принесла ему в зубах первого зайца. Незабываемое впечатление! Три года спустя вновь встречаем нашего героя в роли, прекрасно передающей его гордый характер:

«Если память мне не изменяет, это случилось в 1867 г., словом, давным-давно. Я ранил зайца, за которым погналась моя верная Флора. Вскоре собака и дичь скрылись за холмом. Я, в свою очередь, помчался за ними со всех ног. За десять минут я добежал до вершины холма, откуда была видна вся местность. Вообразите мое разочарование, когда я увидел, что моя собака, опустив хвост, с жалким видом медленно возвращается ко мне. Зайца — ни слуху ни духу. В трехстах метрах от нас какой-то крестьянин пахал поле на трех лошадях, запряженных в тяжелый плуг, каким пашут в провинции Бос. Я подошел к нему.

— Вы ищете своего зайца, — сказал он мне, когда я был уже рядом.

— Да, я ищу раненого зайца, — ответил я.

— А, ну-ну… Он, должно быть, уже далеко, если все еще бежит!.. Правду сказать, сдается мне, он ранен не больше, чем вы или я.

У моего собеседника был какой-то странный вид. Когда я посмотрел ему прямо в лицо, в упор, мне показалось, что он покраснел. Не сказав больше ни слова, я направился к его тулупу, небрежно брошенному на землю, и пинком ноги приподнял его. Ничего! Крестьянин рассмеялся.

— Ведь не думаете же вы, что я его взял, — сказал он с такой издевкой, что мне захотелось дать ему затрещину.

Не говоря ни слова, я собрался продолжать поиски, полагая, что подлюга спрятал зайца где-нибудь в борозде, когда (представьте мое удивление!) вдруг увидел, что Флора делает стойку… у плуга.

— Аппорт! — крикнул я радостно.

Славное животное тотчас же принялось скрести землю под отвалом, в растворе которого торчал большой ком земли. Оно почти сразу же отрыло великолепного зайца, спрятанного в этом своеобразном тайнике, где мне и в голову не пришло бы его искать.

Когда Флора, как собака никогда и ни в чем не отказывающая своему хозяину, схватила тушку зайца и хотела мне ее принести, крестьянин поднял длинную палку, которой местные земледельцы прочищают плуги.

— Этот заяц — мой, — прорычал он. — Я прибью вашу псину, если она его не оставит, а потом съезжу вам… по морде.

В подкрепление своих слов он размахнулся и что было мочи обрушил на бедную собаку удар пятифутовой дубины. К счастью, Флора уклонилась от удара, иначе он раздробил бы ей голову.

Не знаю, как это произошло, но я мгновенно отбросил ружье и ягдташ и схватил крестьянина одной рукой за руку, державшую палку, а другой — за горло. Я его обезоружил, разломал пополам его дубину, а затем принялся колотить обидчика изо всех сил; такой урок никогда не забывается ни тем, кто его преподал, ни тем, кого проучили.

Я остановился только тогда, когда этот здоровенный детина запросил пощады. Видимо, он рассчитывал легко справиться с девятнадцатилетним юношей; теперь у него сложилось, вероятно, иное мнение об университетском образовании, которое при случае способно соединять основы философии с принципами французского бокса.

После полученной им изрядной взбучки я уже не мог на него сердиться. Широким жестом я вынул из кармана пятифранковую монету и вложил ее в руку крестьянина, удивленного такой неожиданной щедростью не менее, чем заработанной внушительной трепкой.

— Вот вам за синяки, — сказал я как бы на прощанье, подобрав совсем еще теплого зайца. Позднее я вновь встречался с этим ворюгой. Мы стали закадычными друзьями, а поскольку он был опытным браконьером, я получил от него ценные сведения, которые опубликую в свое время…»

Два школьных товарища

В пансионе Борьё Буссенар познакомился с двумя лицеистами, которые впоследствии тоже стали в некотором роде известными. Первый из них — Амеде Бове, написавший, по мнению Жоржа Дюрана, полную юмора книгу о языке под названием «Ошибки Французской академии». Увы, мы не нашли и следа этого произведения в каталоге Национальной библиотеки[6]. Намного лучше мы знаем другого соученика Буссенара по имени Палма Гурдон; он прославился в боевых действиях под командованием адмирала Курбе на Дальнем Востоке, где торпедировал в 1885 г. в Шей-Пу два китайских судна.

Буссенар, сохранивший контакт с Палмой Гурдоном, опубликовал в сентябре 1897 г. в «Журнале путешествий» статью, подробно рассказав в ней о подвигах своего друга, тогда лишь только капитана, в Китайском море[7]. Еще и сегодня в музее Питивье в честь Гурдона, ставшего к концу своей карьеры вице-адмиралом, командующим Средиземноморской эскадрой, имеется прекрасно оформленный раздел, где выставлены его портреты, награды, парадная форма, бинокль и секстант, а также его великолепная шпага.

Встретившись на том свете, оба приятеля, несомненно, здорово повеселились, потому что, хотя у входа в упомянутый музей их имена и выгравированы на мраморной доске вместе с фамилиями главных дарителей, зато внутри музея на почетном месте находится моряк, а нашего писателя там… нет. Таким образом, в памяти потомков два потопленных судна значат иногда больше, чем сорок книг!

ГЛАВА 3

НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР

Студент-медик отправляется на войну

Около 1868 г. Луи Буссенар, получив гуманитарное образование, поступает на медицинский факультет Парижского университета. Кажется, что его выбор уже сделан: он станет врачом. Мы практически ничего не знаем о первых годах его пребывания на факультете; нам известно только следующее: тогда он приобрел внушительные медицинские познания, широко использованные в дальнейшем в его книгах; его преподавателем и другом был замечательный профессор Берже;[8] некоторое время Буссенар учился в Страсбурге[9], через два года эта его деятельность прервалась в связи с началом войны.

Как студент Буссенар не подлежал мобилизации. Но как пламенный патриот он решил, несмотря ни на что, пойти служить в армию. Он был зачислен военным фельдшером в действующую часть и вскоре оказался на Восточном фронте, где присутствовал — сознавая свое бессилие — при разгроме французских войск под Висамбургом и Рейшофенном.

Об этом периоде у него в памяти сохранились потрясающие картины, конкретные эпизоды:

«Приходилось ли вам видеть, как в бой отправляется хорошо оснащенный полк с начищенным до блеска оружием, солдаты весело маршируют стройными рядами, преисполненные воодушевления, силы и надежды? Достаточно нескольких часов, чтобы превратить это прекрасное войско в беспорядочную толпу несчастных беглецов, растерянных, в рваной одежде, с почерневшими лицами, искалеченными руками и ногами, стонущих от боли и являющих собой жалкое зрелище полного замешательства»[10].

Отступив в составе армии к Парижу, Буссенар стоически переносит суровые испытания осады, лишения и голод, огонь артиллерийских обстрелов.

«Париж с трудом дышал, взятый в железное кольцо блокады, которое с каждым днем все сжималось. Наступал момент того психологического воздействия, на которое надеялся немецкий канцлер. Каждую ночь на город обрушивался стальной ураган, довершая последствия голода и болезней. Готовые сражаться мужчины, загнанные в окопы или теснившиеся в казармах, истощенные и продрогшие, ждали следующего дня, наступавшего с хмурой и отчаянной медлительностью. Никогда раньше эта неподвижность, так не свойственная французскому темпераменту, не ощущалась столь болезненно защитниками Парижа; она была самой невыносимой из переживаемых ими тягот. К физическим страданиям добавлялись муки бесплодного и бесконечного ожидания, так что даже самые энергичные чувствовали, как тают все их надежды. Здесь мало сражались, зато столько людей умирало!.. Было четыре часа утра. Еще три часа темноты, прежде чем забрезжит бледный свет так долго не наступающего дня.

Моряки в бараньих кожанках молча передвигались в глубине окопов, растянувшихся от Аркея до Сены. Нас было двенадцать человек за палаткой, прикрывавшей огонь костра, в котором потрескивали, обугливаясь, зеленые ветки деревьев: на таком костре можно было разве что подсушить подметки сапог. Но было крайне важно не обнаружить нашего присутствия: от врага нас отделяли всего восемьсот метров. Время от времени темноту освещала яркая вспышка огня, ледяной воздух разрывался свистом, гремел взрыв. Немцы не спали. Мы тоже должны были бодрствовать; и северный ветер употребил всю свою жестокость, чтобы проморозить нас до мозга костей»[11].

Буссенар, считавший эту неподвижность убийственной, находился в числе тех, кто постарался преодолеть ее в ночь с 1 на 2 декабря, когда была предпринята героическая попытка прорыва блокады при Шампиньи…

«Вперед!.. И темные линии стрелков развертываются с поразительной быстротой. Солдаты, обрадованные возможностью вырваться из смертоносной неподвижности, стремительно бросаются вперед. Звучат горны, пронзительные, частые, как звон набата… Вот наконец хорошо известный сигнал: “Огонь!” С беспорядочно разбросанных позиций раздаются сухие, едва слышные выстрелы, но их эхо далеко разносится по долине Марны. Окопы загораются, искрятся, полыхают ярким огнем. Вскоре начинает громыхать пушка, присоединяя свой голос к этой пороховой симфонии; пули заводят свое пронзительное “пииуу”, снаряды один за другим пронзают воздух, и резкий стук пулемета сопровождает этот свинцовый ураган.

Вперед!.. Черт возьми! Эта дьявольская музыка по-настоящему увлекает. К тому же враг, кажется, отступает. И при магическом слове “Вперед!..” мы бросаемся в самое пекло. Возвращается радостное настроение, но проклятый пороховой дым вызывает сильную жажду. Канистры пусты, мы едим лед; какому-нибудь счастливцу достается прихваченная морозом гроздь винограда; вспоминаем, что урожай с виноградников не был собран.

Все это продолжается целый день с волнующим чередованием успехов и неудач. Известно, что было потом. Сила на стороне укрупненных батальонов, наши солдаты сокрушены противником, в пять раз превосходящим их по численности. Пронзительные нотки горнов слышатся над шумом боя… “Прекратить огонь!” И вскоре сигнал к отступлению! Приходится подчиниться и оставить местность, доставшуюся такой высокой ценой. Но это, конечно, произошло не по нашей вине, ибо мы храбро сражались, и если не сложили свои головы на плато Шампиньи, то сделали все для этого; многие из нас хранят на себе следы славного боя»[12].

Действительно, во время этой атаки военный фельдшер Буссенар получил пулевое ранение. Мы не знаем, куда его ранило и насколько серьезной была рана. Но, вероятно, у него сохранились ее следы — на это есть намек в статье, написанной через восемь лет после сражения. Судя по всему, ранение не имело серьезных последствий, так как о нем нигде определенно не упоминается в последующие годы жизни Буссенара.

Возвращение на малую родину

Иногда биографию Буссенара можно проследить по истории его собаки. Это относится и к послевоенному периоду.

«После войны я привез к себе в деревню большого шотландского спаниеля Тома Первого, перенесшего все тяготы осады Парижа при следующем осложняющем обстоятельстве: у него не только не всегда была еда, но и ему самому постоянно грозила опасность быть съеденным.

Том был со мной во время битвы при Шампиньи, и солдаты батальона (не кто-нибудь, а морские пехотинцы), пораженные его бесстрашием, по возвращении из боя единогласно и с криками одобрения постановили ежедневно обеспечивать его пищей. С этого дня ему уже не надо было бояться, что кто-нибудь его съест. Разумеется, на побывку мы уехали вместе, оба до крайности отощавшие. Мы остановились в небольшом домике, увы, разоренном во время нашествия (наш департамент Луаре так жестоко пострадал в тот страшный год!).

У одного из жителей деревни был огромный дог, который царил над всеми окрестными собаками. В самый день приезда я проходил перед его домом, Том бежал по пятам. Как только дог заметил моего спаниеля, он бросился на него — предательски, без предупреждения, как обычно поступают скрытные крестьяне. Том, застигнутый врасплох, резким движением вырвался из пасти дога, оставив в зубах вероломного противника кусок кожи и клочья шелковистой шерсти.

Хозяин дога злорадно посмеивался, видя, как досталось собаке “господина”. Вырвавшись из лап коварного врага, Том — имевший честь быть отмеченным в приказе по военно-морскому флоту — понял, что должен победить или умереть.

Не издав ни звука, он отступил, отбежал, уклонился от столкновения с противником, затем ловко схватил его за переднюю лапу и опрокинул на спину. Как во французском боксе! Прежде чем оглушенный дог оправился от неожиданного маневра Тома, тот, ощетинившись, с налитыми кровью глазами, набросился на него и начал яростно вгрызаться ему в живот.

— Смелее, матрос!

Злосчастный дог, должно быть, испытывал невыносимую боль, ибо он испускал душераздирающие вопли. Когда я счел наказание достаточным (признаться, я не спешил: так меня возмутили насмешки хозяина собаки), то с большим трудом оторвал своего спаниеля от его жертвы.

Искусанный дог с наполовину растерзанным животом поплелся к своему хозяину. Том провожал его рычанием с разъяренным и вместе с тем миролюбивым видом, казалось, говорившим:

“Вот мы какие во флоте!”

Огромный пес никогда не забывал полученной взбучки и, еще издали заметив Тома, из предосторожности прятался в угол, не осмеливаясь высунуть даже кончик носа».

В этой сцене, которую мы намеренно воспроизвели полностью, — весь Буссенар, и как человек, и как писатель: схватка, в которой истинно храбрый побеждает мнимого смельчака, торжество иронии и смекалки над чванством и высокомерием — и все это на фоне яростной борьбы, окрашенной кровью и страданием, что придает даже самому незначительному эпизоду потрясающую выразительную силу. В финале (как и в сцене с крестьянином и зайцем) появляются нотки добродушия и незлобивости, необходимые для того, чтобы придать рассказу успокоительный тон гуманности и даже нравоучительности, без чего любое произведение, написанное для широкой публики, приобретает характер чрезмерной откровенности.

Буссенар о войне 1870 года

В течение 1896 г. Буссенар написал для читателей «Журнала путешествий» четыре рассказа под общим заголовком: «Эпизоды войны 1870 года». Это забавные или героические истории, дающие представление о том, что осталось в памяти писателя через четверть века после окончания войны.

В рассказе «Проводник»[13] Буссенар описывает, очевидно, подлинную историю человека, который прошел шесть километров по лесу, захваченному пруссаками. Нужно было сообщить французскому соединению приказ об отступлении; своевременная передача этого приказа могла спасти жизнь десяти тысяч солдат одной дивизии, которой угрожал плен или верная гибель. Проводник, бывший браконьер, хорошо знавший местность, должен был провести молодого лейтенанта, которому было поручено передать драгоценную депешу. Генерал де Пальер, пославший еще двух курьеров по другим маршрутам, подчеркивает опасность поручения:

«— Не скрою, я даю вам опасное поручение, — продолжал командующий 15-м корпусом. — Если неприятель захватит вас с оружием в руках, вы будете расстреляны.

Детина пожал плечами и подмигнул левым глазом.

— Не беспокойтесь, ваша милость… Пруссаков я уже не раз водил за нос.

— Говори же: “господин генерал”, болван, — предупредительно подсказал Деррику караульный.

— Я не знаю, как говорить… В армии я не служил. Но сумею как надо обделать это дельце.

— Рассчитываю на вас, мой дорогой.

— И правильно делаете, слово мужчины! Я знаю лес как свои пять пальцев. Я браконьер: до войны охотился на дичь, теперь охочусь на пруссаков. Одному Богу известно, скольких я отправил на тот свет! Сам господин Понсон дю Террайль сделал меня проводником в своем отряде разведчиков… Знаете, господин Понсон дю Террайль — писатель, работает в газете “Пти журналь”.

Деррик говорил правду. Блестящий литератор, в то время в зените славы, на свои средства сформировал из лесников, охотников, дровосеков и браконьеров отряд вольных стрелков, оказавший в целом ряде случаев большую помощь армии Луары. Этот деятель культуры, дворянин, был пламенным патриотом, человеком с большим сердцем».

Таков неожиданно лестный отзыв, открывающий нам малоизвестный эпизод из жизни автора «Рокамболя». Здесь мы находим все, что особенно восхищало Буссенара: героизм, преданность родине со стороны собрата по перу, участие простого народа в сопротивлении. Для Понсона дю Террайля эта история кончилась плохо: богатое имение его жены, служившее штаб-квартирой отряда, было сожжено. Сам он уехал в Бордо, где и умер через несколько месяцев, полностью деморализованный.

Проводник и следовавший за ним лейтенант наткнулись на трех пруссаков. Молодой офицер был ранен. Но браконьер расправился с пруссаками, опустил их трупы под лед замерзшего озера, затем спас лейтенанта, неся его на спине до тех пор, пока не получил помощи. Предупрежденная вовремя дивизия была спасена, а проводник ограничился в качестве награды взволнованным рукопожатием генерала… Все просто, мужественно, одновременно сурово и прекрасно.