Рыбка из «Аквариума»

Кристине было трудно себе представить, о чем думал американский «дипломат» после звонка сеньора Роблеса. А он размышлял в это время вот о чем. «Так нагло могли сработать скорей всего из Интеллидженс сервис. Но мы тесно сотрудничаем с ними. Нет, это исключено! Французы тоже отпадают. У нас с ними тоже есть соглашение. Русские? За ними присматривает специальная служба мексиканской тайной полиции. Каждый, кто входит и выходит из русского посольства, у них под наблюдением. Но оттуда сигналов не поступало. Мексиканцы? Чепуха! Зачем им это? И кто мог знать, что в тот день в портфеле будет находиться список мексиканцев, завербованных нами в прошлом году? Да и правительство это не слишком интересует. Частное дело крупного финансового туза? Но в моем портфеле почти не бывает коммерческой информации. Но если все же мексиканцы… то не иначе как местные коммунисты, — здесь кровь сильнее забурлила в венах американца. — Ведь они связаны с Москвой, с Кремлем. А, черт!»

Через час после встречи с Кристиной в кафе «Париж» Мишель подробно пересказал все Пятому. Тот, чисто по-венгерски, покрутил свой ус и изрек:

— Расположение звезд на небе не благоприятствует нам. Однако гуляш можно есть только, когда он готов. Пусть Кристина продолжает внимательно наблюдать за Бруком. Подождем неделю и проведем проверку.

— До вашего телефонного разговора американец пару дней вздрагивал от каждого звонка. После обеда сегодня был спокоен, попросил приготовить ему две порции «маргариты».

— Мы ему преподнесем третью. Возможно, ничего и не выйдет, но надо проверить. Как дома?

— Спасибо, все хорошо! Глория подозревает, что беременна. Говорит, что обязательно будет девочка.

— Пусть покажется врачу. Денег не жалей! Пусть сходит к лучшему. Тогда и поздравим.

Они расстались до понедельника следующей недели.

* * *

Положение в стране было тревожным. С начала марта 1959 года на общей волне недовольства населения ростом цен попытались продемонстрировать свою силу «синаркисты» — движение католиков, возникшее в 1937 году в связи с демократическими преобразованиями президента Ласаро Карденаса. Полиция решительно разогнала крупную манифестацию. Железнодорожники объявили всеобщую забастовку. Их профсоюзный лидер Де-метрио Вальехо, в недавнем прошлом один из руководителей компартии Мексики, порвавший с ней «по причине ее бездействия», поддержал требование бастующих, и железнодорожный транспорт встал по всей стране. Президент Лопес Матеос приказал армии занять рабочие места железнодорожников, а Вальехо и его ближайших соратников подвергнуть аресту. При обыске в частных домах и в помещении профсоюза были обнаружены документы, якобы доказывавшие, что первый секретарь советского посольства Николай В. Аксенов и помощник военно-морского атташе Николай М. Ремизов, как сообщали газеты, «были подстрекателями конфликта». МИД Мексики объявил обоих советских дипломатов персонами нон грата и выдворил их из страны.

Казалось бы, это событие не имело прямого отношения к деятельности Мишеля Рода, однако он был советским человеком, и привычка местных властей во всех неприятных событиях видеть «руку Москвы» его раздражала. В условиях поднятой властями шпионской истерии каждый выход в эфир его секретной радиостанции являлся огромным риском. По железным правилам любой службы государственной безопасности на каждую выходящую в эфир радиостанцию заводится график ее активности, определяются ее характер, почерк. Петр, будучи первоклассным радистом, знал, как сбить с толку тех, кто мог его запеленговать на этом континенте. И тем не менее каждый выход в эфир таил в себе риск провала.

«Шевроле» свернул направо с главного шоссе Мехико-Керетаро, еще шестнадцать километров — и будет удобная безлюдная рощица. А пока ни о чем не думать.

Но вот антенна разбросана, радиостанция включена. Она сама автоматически настроилась и ждет своего времени — нажатия кнопки. В нее уже вложен кусочек фотопленки. Он в две секунды будет протащен сквозь глаз станции, и сигнальная лампочка погаснет. Теперь галопом, но без ошибок отключить питание, собрать антенну, все в рюкзак и бегом к машине. Эти минуты всегда не менее напряженные, чем личная встреча с другим нелегалом или офицером резидентуры ГРУ. Мишель усилием воли заставил себя думать о другом, к примеру, о Глории. Подходящее воспоминание также — учеба в Академии.

Вот и сегодня, уходя на повышенной скорости от точки сеанса, Петр вспомнил свою первую встречу с преподавателем Академии, ставшим его любимым учителем и наставником. «Я, полковник Бубнов Виктор Степанович, — представился он новичкам, — служу полных 28 календарных лет, из них по четыре года в пяти странах, исколесил и другие. Владею тремя языками в совершенстве и изъясняюсь на итальянском и португальском. Я один из «слонов». Полагаю, вы уже знаете, что Академия — это консерватория для вас и кладбище для нас, преподавателей».

— Не очень сочетается, товарищ полковник. «Слон» и «консерватория», — заметил тогда старший лейтенант Петр Серко. — Ведь музыканту не скажешь: тебе слон на ухо наступил.

— Возможно, и не сочетается. Но для конспирации подходит. К тому же некоторым музакантам этот большой зверь все-таки на ухо наступает. Вот пример. Мой хороший друг проработал одиннадцать лет в трех странах под крышей дипломированного мидовца и вдруг, после одного из приемов в нашем посольстве, через весь зал крикнул коллеге: «Погоди, я еду с тобой, только шинель возьму!» Вот уже восемнадцать лет, как он здесь на правах одного из «слонов».

Петр и его лучший друг по Академии Родион долго пытались определить, который из «слонов» перестал быть разведчиком из-за «шинели», но толком так и не определили.

Теперь Петр, уже выскочивший на шоссе Пачука-Мехико и затерявшийся в веренице машин, вспомнил комичное приключение, случившееся на первом курсе на занятии у Бубнова. Полковник напомнил слова Архимеда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар». И, пытливо оглядев аудиторию, почему-то обратился именно к нему:

— Что есть точка опоры в твоей будущей профессии, Серко?

— Хороший агент, товарищ старший преподаватель.

— А Ахиллесова пята?

Петр запнулся. Он явно забыл поучения Бубнова и, совершая над собой усилие, пытался вспомнить. Но, чтобы выиграть время, начал произносить: «Плохой агент…», но тут услышал чей-то шепот: «Дрожь в коленках».

— Дрожь в коленках, — автоматически выпалил он, и вся группа взорвалась хохотом.

Только тут память услужливо подсказала:

— Отступление от правил! Ложь Центру!

— Правильно, Серко. Зарубите себе это, кто где может. Ложная информация, непроверенные данные обесценивают вашу работу. Это первый шаг к провалу.

Когда Мишель въехал в город, было уже половина третьего ночи. Он еще раз тщательно проверился и затем, зная, что Пятый не спит, позвонил ему домой из автомата условными звонками. Первый — три гудка, второй — пять и. третий — четыре. Пятый не ответил, но погасил свет в гостиной и отправился спать.

* * *

В воскресенье Мишель и Кристина встретились на дневной мессе в соборе Иоанна Крестителя на площади Идальго в Койоакане. Скорее всего, строгая атмосфера, вынуждавшая прихожанина подтянуться, настроиться на общение с Всевышним, побудила Мишеля посмотреть на Кристину другими глазами. Строгий наряд ее, почему-то показавшийся Мишелю таким, какой носили в бывшей России директрисы женских гимназий, короткая стрижка смоляных до блеска волос, высокий лоб, плотные брови, изящно изогнутые над дымчатыми глазами, атласная кожа лица, полные, чуть подкрашенные губы и стройная фигура ни у кого не могли вызывать сомнений, что она красива.

После службы они уселись побеседовать на скамеечке сквера напротив собора. И теперь Мишель на деле убедился в правоте утверждения того «слона» из Академии, который поучал своих слушателей, что разведчица красивой наружности обычно уступает своей коллеге, пусть заурядной внешностью, но с умом. Каждый проходивший мимо мужчина, даже в паре с подругой, пялил глаза на Кристину. Это забавляло Мишеля, хотя то, что говорила в этот момент Кристина, слегка удручало его. Из ее слов выходило, что служба мистера Брука решила принять игру.

В понедельник, когда Мишель доложил Пятому все, что ему поведала Кристина, и свои соображения, тот почесал затылок и решительно заявил: «Я продумаю предстоящий с ним разговор. Похоже, бифштекс не желает жариться. А вечером давай, Мишель, прикатывай в наш любимый ресторанчик. В девять! Там продолжим разговор».

Действительно, Брук стал другим. Как только Пятый позвонил, американский «дипломат» с деловитым спокойствием стал излагать свои условия встречи и при этом, как потом рассказала Кристина, не потрудился даже прикрыть двери кабинета, но по внутреннему телефону позвонил кому-то и с улыбкой произнес лишь одну фразу: «Я разговариваю».

Однако Пятый это предусмотрел. Среди людей его резидентуры был баск — владелей небольшой автомастерской на тихой улочке Камелия, неподалеку от центрального вокзала Буэна виста. На углу улиц Камелии и Сарагосы стоял телефон-автомат, к которому секретно был подключен аппарат, находившийся в столе конторы мастерской и практически никогда не звонивший. Если кто-либо вел по нему разговор, телефон на улице автоматически отключался.

Пятый не спешил и в распахнутое настежь окно конторы наблюдал за тем, что происходит на улице. А там, в одно и то же время, с обеих сторон появились две машины с людьми. Пятый, говоривший в трубку, к которой было подключено устройство, искажавшее голос, заявил Бруку, что он подумает, позвонит завтра точно в этот же час, и прекратил разговор.

Когда за вкусной и острой едой в ресторанчике Пятый сообщил Мишелю, что игра с Бруком скорее всего окончена и что некоторое время не следует встречаться с Кристиной, Петр в сердцах заявил:

— Жаль! Следовало бы оставить их с носом! И к тому же поиметь кое-что для Центра.

— Что ты имеешь в виду? — Пятый прищурил глаз.

— Нужен водопроводчик, вернее канализатор!

— Так, так! Ну, допустим, канализатор у нас есть. Что тогда? — Пятый был человеком, кому не улыбалось проигрывать.

Мишель не спеша изложил свой план, и шефу резидентуры он понравился. Следовало только разработать детали.

На это ушло два дня, и сеньор Роблес позвонил мистеру Бруку не во вторник, а утром в четверг и сказал:

— Извините, мистер Брук, было Горячее дело. — Теперь Пятый звонил из автомата, находившегося на выезде из города по авениде Инсурхентес-Север. Это было далеко от посольства, и трое из резидентуры обеспечивали безопасность разведчика. — Сейчас я к вашим услугам. Вы можете приготовить что-либо на завтра?

— Это жесткие условия, — начал было Брук, но Пятый его решительно перебил.

— Они будут учтены! Вы останетесь довольны.

— Что ж, попробуем, — дипломат был явно в духе.

— О’кэй! — И сеньор Роблес изложил, как следовало поступить мистеру Бруку, а закончил так: — Опустив сверток в мусорный ящик, вы пройдете по Гамбургской до угла с улицей Генуя. Там через четверть часа мой человек, и это может быть женщина, проходя мимо, передаст вам пакет с девятью тысячами долларов. Полторы за жесткие условия. Вы все запомнили, мистер Брук?

— Абсолютно! — Брук знал, что их разговор записан на пленку.

— Ну, тогда желаю успеха! И постарайтесь не подвести нас, это в ваших интересах!

В ту же ночь Мишель снял номер в отеле «Ройяль», что недавно открылся. Окна номера выходили на авениду Антверпена, на углу которой и стоял мусорный ящик. Мишель приготовил к съемке все свои камеры.

Ровно в восемь утра появился мистер Брук, под мышкой он нес объемистый сверток. До этого Мишель, с одной стороны, и уличный «болеро» — чистильщик сапог с ящичком в руке — с другой, отметили передвижение бравых парней, изображавших беспечно фланирующих гуляк. На углу Лондонской остановилась машина, в которой сидели люди. На противоположном углу с улицей Страсбурга, должно быть, стояла другая.

Мистер Брук исправно сделал свое дело: приподнял крышку ящика, бросил в него сверток, закурил любимую сигарету «Кэмел» и зашагал прочь по Гамбургской. Минут через десять к ящику, как это бывало каждый день, подъехала машина мусоросборки. Спрыгнувшие с запяток рабочие уже налаживали подъемный кран, чтобы заменить полный ящик пустым, как к ним с разных сторон подбежало сразу четыре молодца. Из подъехавшей тут же машины вышел полицейский. Каково же было всеобщее удивление, когда все убедились, что ящик пуст, и не просто пуст, а имеет круглый вырез в днище чуть больше диаметра люка канализации.

Люк был тотчас же обследован. В штольне канализации обнаружили мусор, заброшенный в ящик за прошедший день, но свертка среди него не оказалось.

Мистер Брук, то и дело поглядывая на ручные часы, чистил ботинки у уличного «болеро», когда к нему вместо «человека сеньора Роблеса» подошел командовавший всем этим парадом агент, судя по виду, важная птица в спецслужбе. Он сказал что-то грубое «дипломату», и тот с понимающим видом отправился в посольство.

Уличный «болеро» не стал тревожить американца мелочами.

* * *

В свертке, брошенном мистером Бруком в мусорный ящик, оказались копии различных документов и писем посольства США, нот мексиканскому МИДу, некоторых разделов отчета работы за прошлый год, мелких сообщений ФБР, справки о передаче власти одного президента Мексики другому и докладной записки неизвестного лица послу Роберту К. Хиллу о состоянии дел в «экстремистских организациях Мексики».

Уже беглое знакомство с «бумагами Брука» показало, что резидентура ЦРУ в Мексике не пожелала потрудиться должным образом, а «докладная записка» попахивала явной липой.

Посылка, вложенная Пятым в тайник резидентуры ГРУ, вскоре оказалась в «Аквариуме», а еще через три дня Мишель принял радиограмму, в которой подброшенные «документы» оценивались невысоко, но вместе с тем одобрялась деятельность резидентуры Пятого. Предлагалось прекратить дальнейшую возню с Бруком и принять все необходимые меры к обеспечению безопасности Кристины.

Вручая Пятому текст приказа, Мишель горячо заявил:

— Но ведь нельзя оставить его безнаказанным! Он сорвал нам операцию. Вывел из игры Кристину.

Пятому нравилась позиция Мишеля по отношению к противнику. В боксе это было ценным качеством, когда спортсмен, пропустив удар, с еще большей энергией идет в атаку.

— Однако никаких «мокрых дел»! На это никто не пойдет.

— Зачем? Есть и другие способы.

— А ну-ка, ну-ка, — уже с интересом сказал Пятый и погасил сигарету. — Выкладывай!

Мишель оживился, подлил в рюмки кактусовой водки текилы, залпом опорожнил свою, бросил щепотку соли на язык, закусил кусочком лимона и четко, как это он умел, изложил свой план.

Пятый, с удовольствием слушая своего дельного помощника, отметил в уме, что, когда надо будет в конце года писать характеристику на майора, в нее войдут яркие строчки.

Через пару дней радиограмма с предложением разведчиков ушла в Центр.

* * *

Часы на Спасской башне Кремля пробили семь вечера. Их бой был слышен в Александровском саду у Манежа. Именно сюда пришла на свидание элегантно одетая молодая женщина, работавшая в аппарате советника по культуре посольства Франции в СССР. Помимо французского она владела русским, английским и испанским языками, имела завидные знакомства в московском «бомонде».

В КГБ завели на нее пухлое дело-формуляр, полагая, опираясь на некоторые данные, что она работает на французскую военную разведку.

Через пять минут после боя часов к ней подошел со скромным букетиком подснежников мужчина, которого вряд ли можно было назвать красавцем. Широкое крестьянское лицо с редкими зубами, одежда модная, но слегка помятая. Это был сотрудник ПГУ КГБ, капитан госбезопасности, который по заданию руководства выдавал себя за сотрудника Всесоюзного общества культурных связей с заграницей, а сейчас выдавал себя еще и за влюбленного. Перед тем как осесть в Центре, он несколько лет работал в резидентуре ПГУ в Мексике, где простой крестьянский парень из-под Рязани, за два года спецшколы ставший разведчиком, получил не только профессиональную практику, но и вкусил кое-какие «запретные» для простого смертного плоды. Лесную спецшколу он окончил как раз в то лето, когда Никита Хрущев, пытаясь спасти от развала реформируемое им с помощью кукурузы сельское хозяйство, призвал всех членов партии, сколько-нибудь понимавших в нем толк, поехать на село и приложить там свои силы.

Наш герой, которому не давались языки и вряд ли светила карьера Джеймса Бонда, подал рапорт об увольнении из КГБ, чтобы применить свои способности на колхозной пашне. Однако кадровики из ПГУ, заявив, что на его обучение разведчиком затрачены немалые государственные деньги, направили его под дипломатической «крышей» в Мексику.

В этой далекой стране хлопот он своему руководству доставил немало. Однажды даже разбил машину резидентуры, умудрившись въехать на ней в витрину магазина. «Горел» по мелочам и в ряде других эпизодов. Однако резидент Зотов, чтобы в Центре плохо о нем не думали, маскировал, как мог, «подвиги» своего подопечного. Но кое-что все-таки стало достоянием начальника латиноамериканского отдела ПГУ, и тот, по возвращении этого горе-разведчика в Москву, не оставил его в своем отделе, а направил на работу в БОКС.

На одном из приемов капитан и увидел красавицу из французского посольства. И по уши влюбился в нее. Когда коллеги заметили это, он сочинил рапорт, в котором изложил план «разработки» с последующей вербовкой своей пассии. Однако на деле скоро получилось так, что незадачливый разведчик сам превратился в объект разработки и, то ли по врожденной глупости, то ли из мести за отзыв из чужедальней страны, превратился в платного агента французской разведки, снабжая свою знакомую доступной ему информацией.

Довольно скоро резидентура ПГУ в Париже установила его измену, и теперь проводились последние мероприятия перед задержанием наших влюбленных.

В латиноамериканском отделе ПГУ работал майор Василий Новиков, сослуживец и собутыльник нашего героя по Мексике. Последние два месяца Василия Новикова уже использовали с целью передачи незадачливому капитану дезинформации, дабы установить степень его предательства и иметь факты, доказывающие служебное преступление и прием иностранной разведчицей от советского гражданина служебных секретов.

…Он поцеловал ее в щечку как давнюю знакомую и, не теряя времени, поведал последнюю «новость», которой Новиков поделился с ним накануне в теплой компании. ПГУ одержало в Мексике внушительную победу. Советскими разведчиками завербован третий секретарь посольства США. Идет крупная игра. Третий секретарь, сотрудник ЦРУ, сообщил своим, что за ним охотятся, и советская секретная служба готовит сейчас фиктивные документы и дезинформацию, однако офицер ЦРУ за большие деньги передает советской разведке настоящие секреты. Новиков ведет это дело, и кое-кто в Мексике скоро получит ордена.

— Милый, ты не пей сегодня много на приеме, потом мы поедем ко мне, — ласково сказала его подруга, и они направились на улицу Калинина, в шикарный особняк русского капиталиста Саввы Морозова, сочувствовавшего большевикам. Там председатель БОКС устраивал прием конголезской делегации, возглавляемой широко известным Патрисом Лумумбой, основателем Народного движения Конго за независимость от Бельгии. Именно ему прочили пост первого в истории премьер-министра независимой Республики Конго.

На приеме был и Василий Новиков. Именно от него наш любовник узнал, что американец в Мексике передал резидентуре ПГУ список более трехсот наиболее активных агентов ЦРУ. И не мог он подозревать, что предстоящая ночь с француженкой станет для него последней в их любовной идиллии, что завтра в его руки попадет интересный документ, во время передачи которого они оба будут задержаны. Ее попытаются склонить к сотрудничеству, она решительно откажется и будет выслана из страны как персона нон грата. Он предстанет перед военным трибуналом, будет судим за измену Родине и расстрелян. Хотя, по сути дела, судить надо бы и тех, кто по глупости или по ленивому складу ума взвалил на деревенского парня непосильную ношу.

* * *

Не прошло и трех недель после приема Лумумбы ео Дворце Дружбы на улице Калинина, как третий секретарь посольства США мистер Брук был внезапно отозван в Вашингтон. В течение долгих месяцев он ожидал в своем доме нового назначения.

Мишель после операции со свертком Брука договорился с руководством о «консервации» Кристины на пару-тройку месяцев. Этого требовала элементарная оперативная предосторожность. Впоследствии оказалось, что Кристину тщательно проверяли и даже провоцировали, но успех службе безопасности посольства под звездно-полосатым флагом не сопутствовал. Ближе к осени Кристину перевели на работу в группу советника по печати.

Глория между тем готовилась стать матерью, и заботливый муж не уставал осыпать ее знаками внимания. Глорию удивляло, что Мишель расходует немалые деньги на подарки ей, но от найма домработницы категорически отказывается. А Мишель не мог объяснить жене, что в доме, где у него секретная лаборатория, не может находиться посторонний человек.

Мишель предложил Пятому привлечь Глорию к работе резидентуры, однако в ответ получил рекомендацию возвратиться к этой теме после того, как у Глории будет ребенок. Ожидание ребенка страшно радовало Сальвадора Ортегу. Из Москвы тем временем потоком шла информация о 22-м съезде партии, о том, что Хрущев снова резко критиковал на нем «культ личности» Сталина.

Однажды, когда дочери уселись смотреть популярную телепередачу, в которой любой человек из публики, принимавшей участие в программе, мог, правильно ответив на семь вопросов, выиграть 64 тысячи песо, Ортега вывел Мишеля покурить на балкон.

— Так как ты думаешь, это к лучшему, что был Двадцатый съезд? Хрущев прав? — спросил тесть.

— На съезде никто не возражал, и Хрущев был не один, кто критиковал Сталина. Решения приняты единогласно.

— Это-то нас и удивляет. Ведь все, кто были на съезде, считали Сталина великим вождем. Он всех их продвинул на высокие посты. А теперь… Что происходит?

Точный ответ на этот вопрос хотел бы знать и сам Петр, но он не приходил, и Петр усилиями воли гнал от себя лезшие в голову рассуждения. Поэтому и промолчал.

— Как сказал один очень известный врач, он в молодости был большим сторонником Советского Союза, то, что происходит там сегодня, превращает нас — друзей СССР в психопатов.

— Я читал у Льва Толстого, что сумасшедшие всегда лучше, чем здоровые, достигают своих целей, — попытался было пошутить Мишель, но быстро смекнул, что ситуация на его Родине складывается далеко не шуточная.

Ортега бросил в садик недокуренную сигарету и собрался уходить, но спросил:

— А верно говорят, что Сталин якобы был параноик?

Или шизофреник? Но как же он тогда создал великую державу?

— Вот и подтверждается то, что говорил Толстой, — Мишель почувствовал, что повторяется, что ничего толком сказать не может.

— Никто не знает, что будет с нами. Победят во всем мире империалисты… — устало бросил Ортега.

В это время на балконе показалась Глория.

— Папа, Мишель; идите скорее! Шестнадцать тысяч, и парень согласен отвечать на следующий вопрос. Он из русской истории. В каком году Иван Грозный стал первым русским царем?

Парень, должно быть молодой учитель, после положенных трех минут раздумья назвал 1533 год и проиграл. Ведущий пояснил, что с названного года Иван IV Васильевич являлся великим князем «всея Руси», а первым русским царем он стал в 1547 году. «Вам не повезло, молодой человек. Вы ошиблись на четырнадцать лет и потеряли право на получение тридцати двух тысяч песо. До следующего раза», — закончил ведущий под аплодисменты публики.

Мишель ощущал неприятный осадок от разговора с тестем и, поскольку передача была окончена, предложил Глории поехать домой.