Четвертое измерение

VI

Наступило молчание. Базанов, разинув рот, глядел в лицо философа и ничего не понимал. Если бы Заквашин сказал всю свою речь на китайском языке, то может-быть молодой человек еще что-нибудь понял бы, так как был на словесном факультете и по части языковедения и сравнительной грамматики кое-что знал. Но этого языка он не понимал…

И довольно долго оба собеседника сидели, глядя в разные стороны, и оба одинаково сопели. Базанов сопел как-то печально, Заквашин сопел гневно. Молчание было прервано новым криком, на этот раз более кратким, но гораздо более внушительным.

— Аграфена Петровна! — воскликнул Заквашин таким голосом, что и Базанов понял, если через секунду не явится чай, то произойдет разрушение всего видимого мира.

Действительно, в виду грозящей опасности, чай появился, как по манию волшебника. В тот самый момент вылетела та же горничная с подносом и двумя стаканами, которые были полны совершенно светлою желтенькою жидкостью.

Слабее чая Базанов никогда не пивал. Нечто подобное случилось ему только видеть на железно-дорожных станциях. Хлебнув, он убедился, что сахару не было и помину.

— Да-с, молодой человек, — заговорил Заквашин, — учитесь, учитесь… В этом вся сила. Учитесь у людей пожилых и старых. По их примеру мотайте себе на ус.

Базанов опять вытаращил глаза. Сначала он думал, что начинает понимать слова хозяина, а последнее выражение его сбило с толку.

— Учитесь, учитесь! Что же всем-то пропадать.

— Я и так работал в университете и теперь много занимаюсь, — отозвался Базанов, зная, что ответ его совершенно неподходящ.

— Вы меня не так поняли… Напротив того, учиться через чур много не надо — оно ни к чему не поведет. Учитесь другой науке, науке не сесть в лужу. Что вы намерены делать теперь? Где будете служить?

— Я не собираюсь…

— Так! Что же вы хотите? Быть жрецом пред алтарем науки? Э-эх, молодые люди! Нет, вы вот что! Вернитесь к себе, поступайте куда ни на есть на государственную службу. Да старайтесь шибче лезть по ступенькам иерархическим. Коли можете, валяйте через одну, через две ступени, оно не мудрено. Через десять лет уже будете чем-нибудь, а через двадцать, гляди, будете действительный статский советник. А коли вздумаете только заниматься наукой, так через двадцать лет да и через сорок будете то же, что вот Иван Кондратьевич Заквашин.

— Да я ни о чем другом и мечтать бы не смел! Я был бы счастливейший человек, если бы был на половину, на четверть тем, что вы теперь, автором сочинения, которое переводится на все языки.

Заквашин замотал головой и вымолвил:

— Юность!.. Юность!.. И некому вас образумить. Очень жаль! Матушка небось в глаза смотрит? Будь у меня сын, как вы, я бы его отдал в Правоведение. Оттуда прямо с чином титулярного советника выходят. Правовед всякий через десять лет службы чуть не генерал. И на всякую должность, будь хоть двадцать кандидатов, правовед всегда имеет преимущество.

Базанов ничего не ответил. Он сидел, как пришибленный или почти раздавленный. Он находился в самом странном психическом состоянии.

Все, о чем он мечтал уже с полгода, и все, что мерещилось ему после знакомства с знаменитым автором философского труда, — все это рухнуло. Вдобавок он не мог сказать себе, что сам виноват. Он чувствовал, что он ни в чем не был виноват. Кто же виноват? Этот заморыш с собачонкой, которую он ласкает как родное детище, тоже ни в чем не виноват.

«Ничего понять нельзя», — подумал про себя Базанов.

— Ну-с, очень рад был познакомиться, — выговорил Заквашин и посмотрел на часы.

Базанов поднялся.

— А что же чай-то вы? — показал Заквашин.

Молодой человек увидал, что его стакан почти полон. Совершенно машинально, но нервным движением, он взял стакан, выпил его залпом и взялся за шапку.

— Послушайтесь меня, человека опытного, — вымолвил. Заквапшн вставая и держа собачонку под мышкой. — Поглядите на меня, на мое обиталище, и не подражайте. Приедете домой, сейчас на службу, хотя в ту же — как собирались — губернаторскую канцелярию. Все-таки на первой ступеньке лесенки будете. А я сдуру и на первую ноги не ставил. То-есть по правде сказать ставил, да милые люди подшибли. Ну-с, с Богом, в добрый путь! Если будете когда в Москве, загляните.

Базанов поклонился, вышел и, чуть-чуть не забыв свое пальто, быстро спустился по лестнице. Очутившись на улице, он был совершенно в положении влюбленного человека, которому любимая женщина на предложение руки и, сердца отказала наотрез. Все строенное им давно и построенное как бы на век вдруг рухнуло. Стало-быть надо начинать сызнова, но начинать что-то новое, совершенно иное, совершенно ему чуждое, безо всякой веры в это новое, безо всякой нужды в нем.

И целый день проблуждал молодой человек по бульварам Москвы. Гнет спал с души, но вместо него была какая-то тяжелая пустота. К вечеру он спросил себя, уже укладывая сундук:

— Да чего же я собственно хотел? Что мне нужно?

Ему казалось, что он ясно желал чего-то, ясно и твердо требовал от знакомства с Заквашиным. Это нечто и теперь ему чудится, но выразить словами он этого не может и насколько сильно требующее и неудовлетворенное чувство настолько бессилен язык для выражения.

Уложив вещи и напившись чаю, он достал книгу Заквашина, которая была с ним. Он стал проглядывать ее и читать на полях свои пометки карандашом.

И глядя на страницы он будто смотрел сквозь книгу, а за ней представлялось его мысленному взору что-то маленькое, даже крошечное, неприглядное, даже гадкое. Это был получеловечек, скорее насекомое и в то же время — это автор книги.

— Фу, какой вздор! — воскликнул Базанов, бросил, книгу и стал взволнованно ходить по комнате.

Всю ночь он плохо спал и все думал или бредил: «Исполинское значение бесконечно малой величины! Титулярный советник! Воля — плюс, инерция — Архимедов рычаг! Чаю! Аграфена Петровна!» По утру Базанов был спокойнее, но чувствовал на душе какой-то осадок это всех мыслей, которые накануне роились в голове, и осадок этот был горек, тяжел, противен…

VII

Однажды рано утром, когда Пелагея Степановна только-что проснулась, она услыхала в домике голос сына. Женщина и обрадовалась, и встревожилась. Сын возвратился целою неделей раньше, нежели было предположено.

«Уж не случилось ли чего?» — подумала Пелагея Степановна.

Она быстро оделась и отправилась в мезонин, куда прямо прошел Базанов.

— Что такое, голубчик мой? Отчего так скоро оборотил? — сказала она входя.

— Да так, маменька, нечего делать было. Соскучился…

Мать и сын поздоровались, и Пелагея Степановна тотчас же заметила по лицу своего Кости, что он будто сконфужен, глядит искоса. Ну совершенно будто виноват в чем. Совершенно этак смотрел он бывало на нее, когда был еще мальчуганом и ему случалось напроказить.

— Ох, уж ты! — не утерпела Пелагея Степановна. — Скажи по сущей по правде — что-нибудь да приключилось с тобой в столице неладное.

Базанов стал уверять, что ничего приключиться не могло, но в голосе его чувствовалась ложь.

И с первого же дня приезда в продолжение целой недели Базанову было как-то не по себе. Он был сумрачен, задумывался еще больше, но совершенно иначе, чем прежде. Прежде взор его был ясен, лицо не печально, — теперь же Пелагея Степановна видела сына положительно грустящим. О чем — она и ума приложить не могла.

Если б её Константин влюбился что ли в кого нибудь в Москве, так остался бы дольше. В такое короткое время и влюбиться нельзя было. Или если б он ездил с каким-нибудь предприятием, которое не выгорело. И этого не было.

Пелагея Степановна не выдержала и, узнав, что в город приехал приятель их Стурин, она тайком от сына отправилась к нему.

Данило Иванович очень удивился, узнав от Базановой, что её Константин пробыл в отсутствии всего одну неделю. Еще более удивился он, узнав, что юный друг вернулся из Москвы печальный.

— Я к вам с покорнейшею просьбой, — заявила Базанова. — Вы его любите, да и он вас много любит. Приезжайте к нам, увезите его к себе что ли… Надо его развлечь! Что-то чудное с ним приключилось.

— И ничего он вам не объяснил?

— Как есть ничего.

— Да ведь он ездил, главным образом, повидать этого знаменитого сочинителя… Видел он его?

— Видел, видел!

— Ну и что же?

— Ничего. Говорит, был у него два раза. Говорит — очень странный человек.

— Странный… Заквашин? Философ-то…

— Да. Говорит Костя, что он хворый…

— А помимо этого не случилось ли чего с ним в Москве, — заподозрил и Стурин.

— Вот то-то и есть! В этом-то вся и загадка, сударь мой! А мне он ни словечком не обмолвился. Я уже думала, не померещилась ли ему какая барыня столичная или барышня, да больно времени-то мало.

— Ну, это неверно, Пелагея Степановна, — рассмеялся Стурин. — Ваш сыночек — не такой человек, чтоб ему какая-нибудь барышня померещилась, как вы говорите. Ему совсем не то на свете мерещится… Всякая чертовщина!

— Ах, что вы! Типун вам на язык! — испугалась Пелагея Степановна.

— Верно я вам говорю! Только не такая чертовщина, как вы думаете. Я бы вам сказал, что это такое, да вы ученых слов не знаете, а объяснять вам иное ученое слово, так это избави Господи.

— Да что ж такое? Хворость что ли это какая?

— Зачем хворость! А так свойство этакое людское!.. Вот в вашем Константине Алексеевиче оно дошло до Геркулесовых столбов.

— До столбов? — удивилась Базанова.

— Да, есть этакие столбы, в Африке, которых никогда собственно и не бывало… Да это я так сказал. Это вам непонятно… Ну, достиг ваш сын… до риз положения, что ли!

— Господь с вами! Опять вы напраслину взводите. Константин вина капли в рот не берет.

— Да оно, голубушка моя, опять-таки в другом смысле. Один напьется до риз положения, а другой додумается… домечтается! Ваш Константин Алексеевич мне человек понятный… Вот как на ладони его держу, да насквозь вижу. А скажи я вам, что он такое, вы не поймете!

— Да вы скажите все-таки…

— Извольте… Он рас-про-архи…

Пелагея Степановна привскочила и хотела махнуть обеими руками, будто бы ожидая слова «бестия».

— Погодите! — рассмеялся Стурин. — Он рас-про-архи… а то вернее сказать, — ультра-идеалист.

— Как!.. — протянула Базанова.

— Ультра-идеалист!

Пелагея Степановна развела руками и лицо её сказало:

— Мое вам почтение!

— Знаю, что вы этого понять не можете, но ей-Богу объяснить я вам не могу. Это, изволите видеть, уже очень утомительно будет. Теперь половина одиннадцатого, а если я примусь вам объяснять, что такое ультра-идеалист, то раньше четвертого часа… этак к вечерням, мы не кончим.

— Да вы мне как-нибудь покороче, попроще поясните.

— Попроще!.. — глубокомысленно выговорил Стурин. И он стал чесать за ухом.

«Каким чертом, — думал он, — объяснить доброй и глупой женщине то, что есть её сынок!»

— А вот, изволите видеть, — начал он. — Константин Алексеевич ничего не ведает и не видит из происходящего вокруг него. Смотрит и не видит. Положите ему на тарелку кусок глины, или хотя стеариновую свечу под соусом, он съест. Начнет его тошнить; будет удивляться, откуда сие произошло.

— Верно, верно, мой батюшка! Помнится, раз в суп нападали тараканы, так и подали на стол. Он все бы поел, кабы я не приметила.

— Ну-с, а затем, не видя ничего, что происходит вокруг него, он видит такие вещи, что волос дыбом становится.

— Что вы? Что вы?.. — снова испугалась Базанова.

— Да не чертей. Будьте спокойны. А он видит то, чего мы не видим.

— Ну, что вы, как можно?

— Ему иной раз, когда он глядит на человека, или хоть на какое обстоятельство, кажет все этакое, чего нам с вами не понять.

— Да, уж точно! — согласилась Базанова. — Мудрено понять!

— Будет он глядеть на собаку, — продолжал Стурин, — а ему будет представляться, что это лев — царь зверей. Станет смотреть на дворника что ли какого чумазого, да еще пьяницу, а будет ему представляться, что это якобы… ну, угодник, что ли, святой. Будет глядеть на какую-нибудь такую морду в шляпке и в мантилье, что все прохожие ухают, плюют, да крестятся, а вашему Константину Алексеевичу покажется это распрекрасною царевной по красоте.

— Грех вам это, Данило Иванович! — вдруг произнесла Базанова совершенно другим голосом. — Я думала, вы моего Костю любите, а вы вот про него какие вещи сказываете! Что же мне его в сумасшедший дом, что ли, везти?

— Зачем в сумасшедший дом! Он никого не обижает. Человек хороший, умный, добрый и, главное, дельный! Посмотрите, будет знаменитым ученым. Вы меня не так поняли, да и понять вы меня не можете. Сказываю вам, что покороче, да попроще разъяснить вам вашего Константина Алексеевича нельзя. Если разъяснять вам как следует, то надобно нам с вами сейчас поступить в гимназию, пройти семь классов, поступить в университет, через одиннадцать лет я вам стану объяснять и вы поймете… Ну, пожалуй, хоть в университет и не нужно, а в гимназию нам надо будет непременно с вами поступить.

Пелагея Степановна, совершенно озадаченная, только таращила глаза. Ото всего этого разговора у ней в голове было так нехорошо, что она уже не рада была, что приехала объясняться. Но Стурин, снова горячо расхвалив Базановой её сына, успокоил ее и вдобавок обещался вскоре приехать к ним и увезти его к себе.

VIII

Чрез три дня в сумерки Стурин был в мезонине маленького домика и дружески расспрашивал молодого человека об его поездке в Москву. Базанов сначала конфузился, как-то ежился, увертывался от прямых ответов, но наконец Стурин сумел заставить его высказаться откровенно. Базанов пылко и с горечью объяснил свое разочарование в Заквашине.

— Да почему?! — восклицал Стурин. — Еще-то что же! Дальше-то что?

Базанов поневоле должен был передать подробно весь свой разговор с ученым. Стурин слушал внимательно, не пропуская ни единого слова, и наконец, когда Базанов умолк, он вздохнул и развел руками.

— Понимаете ли вы теперь, в каком я очутился нравственном положении! — воскликнул горячо Базанов.

— Понимаю, любезный мой, понимаю… но только я тоже ясно понимаю, что Иван Кондратьевич Заквашин ни телом, ни душой не виноват ни пред Господом Богом, ни пред людьми, ни пред вами. Вы завтра влюбитесь до страсти в первую красавицу, какая есть во всей Российской Империи, и будете изнывать от любви к ней, но вдруг после завтра узнаете, что у ней иногда бывает расстройство желудка и вся ваша любовь вылетит в трубу. Скажите-ка, голубчик, как по вашему у Юлия Цезаря… или хоть возьмем из другого мира… у Шекспира, что ли, или у какого-нибудь там еще великого гения… ну, у Ньютона, что ли… Мало ли их! Как вы полагаете, никогда не бывало, ну хоть вот у Шекспира — колики, или икоты?

Базанов кисло рассмеялся и выговорил:

— Это все не то!

— Нет, извините! — вдруг будто обозлился Стурин. — Оно именно «то» и есть. Это самое! Вам, видите ли, оскорбительно, что ваш великий философ, написавший действительно замечательную книгу, — плод труда целой жизни — может-быть мечтает и вздыхает кой о чем суетном, людском. Ему обидно, что он не сановник! Разделите, батюшка! В один час человек слушает с наслаждением симфонию, в другой час тот же человек кушает с наслаждением свиную котлету. Разделите, родной мой! А не разделите — вы всю вашу жизнь, черт его знает, как проживете.

— Нет! Нет! Данило Иванович. Это все не то! Эта все хорошо шутить так, а в действительности…

— Ну, вот что, юный мой друг, печалуйтесь сколько хотите насчет того предмета, что Ивану Кондратьевичу обидно, почему он не Александровский кавалер что ли, а все-таки поедемте ко мне. У меня будет приезжий из Лондона — такой медиум, каких до сих пор не слыхано и не видано. У него, милый мой, завязываются на бесконечной нити узлы так же свободно, как баба чулок спицами вяжет.