Так было. Бертильон 166

Даскаль посмотрел на Маркоса.

— Какое свинство! Зачем было его бить!

Маркос кивнул. И Даскаль ушел с митинга, а с ним и Маркос. Они пошли в кабачок Теодоро.

— Так ты все-таки с комитетом или нет? — спросил Маркос.

— Да, я подписываю все, что мне предлагают подписать, и помогаю всем, чем могу, но вот такого ненужного насилия не выношу.

Они заказали кока-колу.

— Такова уж политика. Может, ты и прав, но этого надо было заставить замолчать.

— А по какому праву ты это говоришь? — сказал Даскаль.

Маркос Мальгор не ответил, и Даскаль понял, что сказал лишнее.

— Прости, но меня такие крайности выводят из себя.

Маркос подумал, что представляется хорошая возможность рассеять неприязнь, которую выказал ему Даскаль.

— Я хочу объяснить тебе, Луис, почему я так говорю. Очень многие в университете меня не понимают, а некоторые раньше были моими друзьями, а теперь даже не здороваются.

— Как тебе сказать… Ты ведь был лидером на факультете права и отошел от борьбы в решительный момент. Каждый сам выбирает свой путь. Но кое-кого это оттолкнуло — не всякий способен такое проглотить.

— Конечно, если об этом рассказать вот так, в двух словах, то я предстаю в дурном свете. У нас, на Кубе, все с готовностью судят, и нет людям большего удовольствия, чем лягнуть того, кто споткнулся.

— Не хочешь же ты сказать, что просто споткнулся.

— Видишь ли, Луис, обычно мы живем не задумываясь: валяем дурака, ходим в университет, обзаводимся невестой, гуляем с ней в парке «Лидисе», собираемся на площади Каденас, а время идет. Сдаем кое-как экзамены, потому что университет надо кончать, но зачем — не знаем. И вот в один прекрасный день вдруг останавливаешься и задумываешься — для чего? Чем же все-таки занимаются люди в университете? И что ждет тебя впереди, когда ты выйдешь отсюда?

Маркос махнул рукой в сторону серой стены.

— В университете, — продолжал он, — студентов больше, чем требуется. Известно же, что многие адвокаты идут в чиновники, а врачи — в коммивояжеры от аптеки. И только дети знаменитых в своей области специалистов имеют шансы хорошо устроиться.

Маркос поздоровался с Сильвией Лехарса, которая вошла в этот момент со своими подругами, и, когда те уселись, подошел к ним. Должно быть, он сказал им что-то приятное, потому что девушки засмеялись, тогда Маркос вернулся за столик к Даскалю.

— Это дочка старого Эустакио Лехарсы. Денег у них куры не клюют. Так вот, я продолжаю: но есть среди нас и такие, что тянутся к политике, они протестуют, кричат, устраивают демонстрации и по каждому поводу ссылаются на университет — точь-в-точь как негритянские жрецы из Реглы на Качиту[40]. После того как тебя признают университетским лидером, перед тобой открываются два пути. Слабым довольно и того, что их вызовут в министерство и предложат на выбор два или три места. И считай, им заткнули рот: они больше не кричат, они замолкают. Другие, попородистее, из тех, что метят выше, ждут своего часа и продаются дороже. Окончив курс, они пристраиваются в тени какого-нибудь жирного кита и начинают лезть вверх, а если повезет, то через четыре-пять лет могут выйти и в депутаты.

— Не все же такие, — сказал Луис, — некоторые ведь искренне…

— Я таких не знаю.

— А я знаю.

— Покажи хоть одного. Когда я поступал в университет, у меня голова была забита всеми этими сказками, которые мы вычитываем из книг: Марти, Масео, Гомес, родина и прочая чепуха, о которой тебе без конца твердят с того самого дня, как ты приходишь в первый класс, и которую потом слышишь по радио, читаешь в газетах и тому подобное, но в конце концов начинаешь понимать, что никто в это не верит. Я тоже сначала верил; я видел, что творится на Кубе, и стал болтать в коридорах, а людям это пришлось по вкусу. Однажды меня пригласили на митинг на площади Каденас, я поднялся на трибуну и стал говорить. Мне хлопали, и мне это понравилось. Я стал и дальше говорить о том, что думал. Меня попросили быть делегатом от курса и наконец выбрали. На следующий год я был уже президентом факультета. Популярность — приятная вещь, не так ли? Как ты считаешь? Однажды у меня заболела старуха мать, я отвез ее в больницу «Каликсто Гарсиа», ее приняли очень хорошо — сказалось мое положение. А когда я перешел на третий курс, у меня начали открываться глаза. Я понял, что все это кончится, как только я выйду из университета. А что потом? Мой отец — чиновник, работает в министерстве торговли. Мать шьет на дому. В университете, на третьем курсе, я понял, что все далеко не так блестяще, как мне казалось. Что я буду делать, когда мне выдадут диплом? В адвокатских конторах я не мог получить места. Однажды я пошел в контору «Ласо и Кубас» просить работу, а там едва не засмеялись мне в лицо. Для них я был университетским агитатором, баламутом: солидные люди боятся таких, как я. Мне оставалось лишь открыть на улице Королевы маленькое бюро, занимающееся составлением поручительств и делами о разводе и краже кур. Это было тяжело, очень тяжело. Я подумал-подумал и вышел из Университетской студенческой федерации. Это как раз совпало с наступлением националистов. Многие думают, что я снюхался со священниками, хотя, как видишь, ушел я вовсе не из-за них. Не из-за них. Я ушел ради куска хлеба, ради собственного будущего. И кроме того, старина, я уже ни во что не верю, довольно я был козлом отпущения.

— Не знаю, может, ты и прав, — сказал Даскаль. — Мне только кажется, что бесполезно плыть против течения… Со стороны все, что случилось с тобой, выглядит очень некрасиво.

— Теперь-то все иначе, я успокоился, завязал кое-какие связи. Правда, потерял кое-кого из друзей, но, что поделаешь, ничто не дается даром: я плачу за то, чего хотел. Сейчас я работаю с сенатором Вейтиа и могу многого добиться.

— Многого? Что значит многого?

— Могу попасть в Капитолий, во дворец.

— Это и называется многого?

— Но это то, к чему я стремлюсь, Луис.

— Не знаю… может, ты прав… по-своему прав. Ничего не могу сказать тебе, потому что и сам не знаю. Наверное, я брошу учиться. Право меня ничуть не интересует.

— А чем займешься?

— Не знаю, чем-нибудь. Может быть, стану писать стихи, пока не наберусь мужества вмешаться…

— Во что?

— В то, что у нас происходит.

— Для этого надо стать жестоким, Луис.

— Вот я и пытаюсь.

Сильвия Лехарса и ее подруги попрощались с Маркосом — они уходили.

— А вот другой путь, — сказал Маркос, прощаясь с девушками.

— Какой?

— Через женщин.

— Знаешь, я много раз пробовал что-нибудь сделать, но всегда случалось что-то такое, что меня отталкивало. Ну, к примеру, сегодня — избили этого парня… Незачем было его бить.

— Такова политика, Луис, политика жестока.

— Незачем было его бить.

— На митингах всегда случается что-нибудь в этом роде.

— Не был он провокатором, незачем было его бить. Он имел полное право высказаться. Подлым был этот удар — локтем. А он даже и не защищался. Не был он провокатором.

— Видишь ли, Луис, все ждали, что будет потасовка. Но ничего не произошло. Раскровили морду какому-то размазне. Только и всего. Это уже хорошо.

— Не знаю, хорошо ли это, но они не должны были его бить.

— Так ты все-таки с комитетом или нет?

— Да, с комитетом. Я согласен со всем, что они говорят об аграрной реформе и об Испанской республике, со всем этим, но я не согласен, чтобы били людей.

— Ты знаешь, что произошло бы, если б союз взял власть в Университетской федерации?

— Иезуиты напихали бы туда своих богатеньких подопечных.

— Вот именно, иезуиты влезли бы туда со своими неженками-переростками.

— Это мне нравится, — сказал Даскаль, — и потому я с комитетом, но мне не нравится, что они бьют людей. Комитет ведет речь о таких вещах, которые отпугивают членов союза, например об аграрной реформе. Если хочешь узнать, как живет кубинский крестьянин, побывай в деревне…

— Я знаю.

— Вот это мне нравится в комитете, но вовсе не то, что они бьют людей. Не нужно никого бить, даже во имя самой правды.

— Если бы я был коммунистом, — заметил Маркос, — я бы сказал, что слишком в тебе много мелкобуржуазной сентиментальности.

— Пусть так, но единственно, что есть хорошего у средних слоев, — это их гуманизм. На днях я прочитал где-то, что фанатик — это тот, кто, потеряв из виду цель, удваивает усилия. Я не хочу терять цель.

— А она тебе ясна?

— Не так уж ясна, но в общем-то я понимаю, чего хочу. Я верю в человека, верю в человечество, верю в жизнь и в то, что мы можем жить лучше, чем живем.

— Таким, как ты, Луис, никогда не следует лезть в политику, политике нужны люди, которые идут напролом, не задумываясь ни на минуту. Представь себе быка, размышляющего посреди арены, есть ли правда в плаще и в тореро. Вот и ты такой.

Даскаль бросил на столик деньги, и они с Маркосом пошли к выходу. У зеленых жалюзи они остановились. Около дома Кортины шофер начищал замшей черный лимузин.

— Политика сама по себе меня не интересует, — сказал Даскаль, — я не собираюсь делать на ней карьеру и потому не думаю вступать ни в какие организации. Меня занимает жизнь, человек.

— Вот в этом твоя ошибка. Политика — это тоже человеческая жизнь. Ты говоришь чепуху. Вот ты стремишься к цели, но при этом тебя не интересует, какими средствами она достигается. Хочешь подняться на гору, не порвав одежды. Нет, мой дорогой. Что бы ты ни делал, ты обязательно запачкаешься — будь то политика или что другое, — потому что все вокруг грязно. И если бы ты по-настоящему хотел улучшить мир, в котором ты живешь, — меня-то это не занимает, признаюсь тебе честно, — если бы ты действительно хотел этого, то не побоялся бы вмешиваться во все, не побоялся бы попотеть, испачкаться или ушибиться, и тогда бы ты в конце концов добился чего-нибудь стоящего и как раз это навсегда сохранило бы твою чистоту.

— Предпочитаю ни во что не лезть.

— Типичные рассуждения маменькиного сыпка. Тебе не хочется выйти из-за уютной и широкой родительской спины. Мне пришлось труднее, чем тебе: пришлось драться жестоко, пришлось запачкаться, потому что у меня не было другого пути.

— А кончил ты тем, что отказался от борьбы и посвятил себя устройству собственного будущего, — значит, я прав? Эта каждодневная свалка губит людей, и не важно, зачем ты залезаешь в дерьмо!

Солнце чуть смягчило порывы дувшего с севера январского ветра. Кабачок Теодоро заполнялся участниками митинга. Маркос спросил у одного из них, как там дела, и тот ответил, что митинг идет к концу.

— Если хочешь знать… — начал было Маркос, но тут они услышали выстрелы.

Сначала отдельные — один, другой, еще один. И вдруг выстрелы затрещали непрерывно, словно жир на огне.

По склону, где обычно въезжали машины, Даскаль и Маркос вошли в университет, Перестрелка была на площади Каденас. Пригнувшись, они прошли мимо большой аудитории. Потом, прячась за колоннами, — через вестибюль библиотеки Перестрелка стихла, раздавались лишь одиночные выстрелы. Люди, лежа на мостовой, укрывались за выступами тротуара. Некоторые, поднявшись на ноги, смотрели вперед, прячась за живую изгородь, словно слабая стена растительности была непроницаема для свинца.

На лестнице факультета точных наук человек двадцать студентов копошились, будто пчелы в улье. Последние выстрелы донеслись откуда-то со стороны ректората. Выйдя из библиотеки, Даскаль пошел через площадь. Те, что стояли на лестнице, кричали: «Раненый, раненый!» Какая-то студентка, рыдая, сосала посиневшие пальцы.

Титико Льянос лежал в луже крови перед входом на факультет точных наук. Темная и густая, как мед, кровь свернулась, превратившись в мягкую влажную пленку на мраморе пола. Глаза у Титико были закрыты, и казалось, он не чувствует боли; на рубашке, на самом животе, виднелось большое темно-пурпурное пятно.

Кто-то крикнул: «Скорая помощь» едет». И другой: «Рана опасная, надо скорей отвезти его в «Каликсто Гарсиа». Студенты из комитета плотной стеной стояли вокруг Титико, словно защищая его. «Ему нужен воздух, товарищи, расступитесь!» По площади Каденас бежали студенты, бежали к альма-матер, к факультету точных наук. Голоса: «Это сержант Риверо, я видел! — Да он не дышит. — Нет, это те, из союза. Сержант Риверо с остальными шпиками был в штатском».

Завыла сирена «скорой помощи». Врач в белом халате опустился на колени возле Титико, стараясь не запачкать брюки липкой кровью. Большим пальцем поднял ему веко. «Ну как он, доктор?» — спросил Нэпе Мирон. «Умер», — ответил врач и сел в «скорую помощь» рядом с шофером. Никто не сказал ни слова. Кто-то из комитетских вдруг заплакал, опустившись на ступеньки. Даскаль пошел прочь, к ректорату.

Почему пружина, которая сейчас напряжена, со временем должна ослабнуть? Справедливость была на стороне этого оратора, выступавшего на импровизированном митинге; на стороне этого юноши из селения Ховельянос, который приехал в Гавану учиться и жил в комнате с окном, выходившим во двор, вечно завешанный бельем, и платил за пансион шестьдесят песо в месяц; на стороне юноши, у которого была невеста на улице Масон; юноши, который читал Марти и Ленина, Инхеньероса и Мариатеги[41]; юноши, родители которого жили на пенсию и теперь приедут в Гавану провести ночь у тела покойного сына, так и не поняв, за что он умер. Все это пройдет и забудется, потому что острота восприятия со временем притупляется, их чувства тоже, и завтра уже не будет этой властной потребности немедленно что-то делать, а послезавтра — тем более, и через несколько недель никто и не вспомнит о случившемся и сам Титико Льянос превратится в смутное воспоминание, к которому будут всуе обращаться в речах на университетской парадной лестнице.

Хотел бы он сейчас держать в руках оружие, хотел бы он найти сержанта Риверо. Надо испачкаться в крови и дерьме, в гное и блевотине, надо уничтожить, стереть, истребить всех сержантов Риверо, и в этот момент он был готов посвятить всю свою жизнь тому, чтобы бить, резать, стрелять. Ярость сжигала его, и он почувствовал, что глаза его наполняются слезами и словно что-то изнутри подступает к самым губам; ему хотелось кричать, но он не мог, потому что его, как всегда, что-то сдерживало.

Он прошел через ректорат и спустился вниз по парадной лестнице. Солнце спряталось за набежавшие вдруг серые тучи. Воздух уже не обжигал. Здесь, на холме, дул мягкий прохладный ветерок. А внизу, оставляя за собой хвост черного дыма, старые оранжевые автобусы везли пассажиров.

ОТЦЫ ОТЕЧЕСТВА

Полковник Седрон с головой ушел в политику, и генерал Хосе Мигель Гомес, губернатор провинции Санта-Клара, выделял его из всех других и опирался на него, В те времена Хосе Мигель создавал либеральную партию, дабы противопоставить ее партии умеренных Эстрады Пальмы[42].

Умеренные хотели и дальше оставаться у власти и силой пытались подавить оппозицию. В Сьенфуэгосе был убит Вильюэндас[43], и Эстрада Пальма сформировал боевой кабинет из «стальных» министров, которые по всему острову отстранили от должностей враждебно настроенных алькальдов и членов городских советов. Полковник Седрон попал в число отстраненных.

Уверенный в победе либеральной партии на выборах, Хосе Мигель не хотел торопить события. Однако полковник Седрон считал, что, если при подсчете голосов правительство пойдет на подлог, придется восстать еще раз.

В день выборов полковник находился под домашним арестом. Сквозь щели жалюзи Габриэлито видел лейтенанта Керехету с огромным револьвером у пояса: лейтенант прохаживался перед их домом в сопровождении четырех вооруженных солдат.

На следующий день отец вышел из дому рано утром и вернулся в полдень, подавленный. Либералы потерпели поражение, так как в некоторых местах голосование проходило под угрозой оружия.

В утешение за провал на выборах полковник Седрон огородил еще тридцать кабальерий земли и записал их на свое имя. Алькальд из людей Эстрады Пальмы не отважился возразить. В новом поместье Габриэлито получил пони и изящное седло, отделанное серебром.

Однажды июньским днем лета 1906 года Габриэлито позвали к отцу. Человек этот, как всегда, был краток и решителен и, как всегда, при всех атрибутах своей силы: при револьвере, в сапогах и с хлыстом в руке. Он говорил с ним, как положено отцу, и сказал, что уезжает далеко, что так надо и что может случиться худшее — они никогда больше не увидятся. И он хотел бы, чтобы сын знал: все, что он делал, он делал на благо семьи, нашей семьи, и родины.

— Если я умру, то оставлю тебе обширные владения и любящую мать. С твоим дедом я говорил, он будет заботиться обо всем до тех пор, пока ты не сможешь заняться этим сам. Если же тебе снова приведется увидеть меня в живых, нам будет хорошо, как никогда.

Слезы показались на глазах у Габриэлито, но отец сказал, что печалиться не следует.

— Я скоро вернусь и опять крепко тебя поцелую.

И уехал.

Два месяца спустя, придя из школы, Габриэлито увидел в доме дедушку Сандалио. Дедушка был очень серьезен и, гладя руку своей дочери Эухении, о чем-то говорил с ней шепотом. Заметив Габриэлито, они замолчали, и Эухения ушла к себе в комнату. Сандалио же подозвал Габриэлито и очень мягко сказал:

— Ты знаешь, дорогой, в этой стране сроду все шиворот-навыворот. Сначала были испанцы, потом — американцы, их сменили умеренные, а теперь, того гляди, снова придут американцы, и кто за ними — неизвестно. Но я думаю, что всегда найдется кто-нибудь, кто будет гадить; вот потому-то и убили твоего отца, убили за то, что он стремился к добру. Тут, видно, надо поступать так, как тростник, который сгибается, когда дует ветер.

Габриэлито стало страшно. Он почти физически почувствовал, как шатается пол под ногами, и вдруг подумал, что море, разбушевавшись, в один прекрасный день может поглотить их дом и все дома, весь город, весь остров: и дедушка и он сам, как отец, исчезнут, не оставив и следа в этом мире.

Позднее он узнал, что вернулись американцы и что в Гаване заправляет некий мистер Магун[44], что перед тем отец восстал против умеренных Эстрады Пальмы и это получило название «маленькой августовской войны», но отец был захвачен сельской полицией неподалеку от Сан-Педро-де-Майабон и умер от ранения в голову.

Потом американцы ушли, и были еще выборы, в результате которых президентом стал генерал Хосе Мигель. Он очень заботился о провинции Санта-Клара, которая была ему политической опорой, и особо пекся о них, Седронах. Дедушка Сандалио из начальника станции стал управляющим железными дорогами всего севера. Потому что Хосе Мигель главное внимание обращал на строительство железных дорог. При нем поезда стали ходить из Кагуагуа в Кемадо-де-Гуинес, через Ранчо-Велос и Карралильо. Владение землями, которые его отец присваивал себе, теперь было узаконено в самой Гаване. Имения давали прибыль, а плантации сахарного тростника, золотившегося на солнце, и дымившие рядом сахарные заводы стали привычной картиной для Сагуа, да и для всего острова. Друзья его отца, павшего на бранном поле, теперь командовали на тростниковых полях. «Это и есть прогресс», — говаривал дедушка Сандалио.

Однажды воскресным вечером, когда из сада доносился крепкий аромат гардений, Габриэлито обнаружил, что горе, оказывается, еще существует. Он услышал, как в глубине двора плакала Чача, кухарка. Старая негритянка рассказала ему, что дон Криспуло, лавочник, отказался одолжить денег ее мужу Панчо. Муж не смог сделать очередной взнос и должен был потерять свой клочок земли. Никто больше не мог дать ему взаймы, так как занимались этим только лавочники. Габриэлито рассказал об этом дедушке Сандалио и попросил его помочь Чаче, но дедушка отказался, ибо «тот, кто разбрасывает добро, в конце концов сам вынужден будет просить милостыню».

Вскоре после того, как президентом стал Менокаль, Эухения и Сандалио решили отослать мальчика в колледж «Ла Гран Антилья», лучший в Гаване, где он получит степень бакалавра.

Вот так изменилась его жизнь и началась сначала, будто он заново появился на свет.

Теперь он был Габриэль Седрон, просто Габриэль Седрон, чужак в огромном городе, среди изобилия, благодаря которому и стали называть те годы временем Тучных Коров.

БЕЛОЕ ЗОЛОТО