Митра

— Вы приехали в Шираз только по делу графа фон Краузевитца?

— Нет, ваша милость. С некоторых пор я работаю здесь в рамках нашей помощи по сельскому хозяйству. Говоря точнее, занимаюсь животноводством.

— Здесь? В Ширазе? — удивился барон.

— Да. В районе Фарса.

— Вы давно знаете графа фон Краузевитца? — спросил Карл.

— Мне посчастливилось познакомиться с господином Вольфгангом несколько лет назад в Гейдельберге, на встрече монархистов…

— Господин Бахман, со времени нашей встречи с Вольфгангом в Стамбуле прошел уже год, и мое тогдашнее предложение теперь неактуально. Но я напишу несколько слов графу, которые, я надеюсь, вы передадите.

— Конечно.

— Нам было очень приятно с вами познакомиться. — Элен, вставая, дала понять, что время завершить разговор.

Ганс попрощался.

— Просто не верится, до чего дошел этот славный граф. Помнишь, с каким отвращением он говорил о Гитлере: «Этот шут, сумасшедший…» Он говорил так громко, что мне пришлось его успокаивать, — сказал барон жене.

— Пустая телега очень шумит на булыжной мостовой. Дочь графа, как и он сам, всегда искала дешевого успеха. Теперь она наверняка говорит, что неважно, течет ли в жилах ее мужа-офицера голубая кровь. Теперь для них важно, чтобы эта кровь была расово чистой, — насмешлив во сказала Элен.

— Где честь, где гордость нашей немецкой аристократии? — добавил ее муж.

Потом он сел за стол и написал короткое письмо графу фон Краузевитцу. Ганс Бахман ожидал в холле. Вручая ему письмо, барон спросил:

— Вы приехали с семьей?

— К сожалению, один.

— В таком случае сердечно приглашаю вас к нам на сочельник.

— Если это не доставит вам неудобств, я охотно воспользуюсь вашим приглашением.

— Вот письмо Вольфгангу. А теперь прошу вас за мной.

Барон проводил Ганса в салон, в котором собрались Август, Кристина, Элен и доктор Иоахим — домашний врач семьи.

— О, это вы, доктор. Позвольте представить: господин Ганс Бахман, знакомый моего друга. Он недавно начал работать в нашем районе, специалист по животноводству.

— Кого мы еще ждем? — спросила Кристина.

— Нашего консула. Жаль только, что нет снега.

— Разве здесь тоже бывает снег?

— В этом районе редко, но на северо-западе — да…

Все вернулись к беседе, которая началась до прихода Карла и Ганса.

— В тысяча девятьсот пятнадцатом году отец был консулом в Тебризе, — продолжал Август. — Но его деятельность проходила в окрестностях Керманшаха и на юге, там, где есть нефть. Основной его целью было уменьшить влияние Англии и России в Персии. Для этого он организовал партизанское движение среди местного населения. Он получил помощь от Османской империи и местной жандармерии, находившейся в руках шведов. Словом, вел настоящую войну. Британцы даже назначили награду в двести тысяч фунтов стерлингов за его голову.

— Двести тысяч? — удивился Иоахим.

— Это пустяки по сравнению с доходами, которые Англия получала от нефти.

— Нам, немцам, не везло с нефтью. Несмотря на то что в технических достижениях мы не хуже англичан, — сказал Иоахим.

— Вот именно. А вы знаете почему? Потому что люди, правящие в старой системе, были близоруки. Только после войны стали понимать цену нефти. Без нефти нельзя начинать войну. Посмотрите на Америку. Ее огромная автомобильная промышленность возникла благодаря нефти. Мой отец это понимал, но, к сожалению, мой брат Карл не воспользовался тем, чего достиг отец. Он занялся изготовлением ковров, — сказал Август.

— Нефтяником нужно родиться. Я им не родился, но наши ковры завоевали мир, и с этим приходится считаться, — произнес Карл.

— Это только твоя личная победа, помни. Наш же отец думал о будущем народа. Он много раз повторял: «Имея нефть, можно овладеть всем миром». К сожалению, этого добились американцы и англичане… — Речь Августа была прервана приходом консула и его супруги.

— Мы просим прощения за опоздание, но в самую последнюю минуту меня задержал важный телефонный разговор, — оправдывался консул.

— Не стоит огорчаться, ведь только сейчас стало видно первую звезду, — ответил Карл.

Элен пригласила гостей к столу. Она взяла с хрустальной тарелки облатку, подошла к мужу и начала церемонию праздничных поздравлений. Гости заняли места за столом.

— Прошу простить, — обратился Ганс к Августу, — что я осмеливаюсь выразить свое мнение. Я полон признательности к вам, барон, и очень вас уважаю, а образ вашего отца должен стать примером для каждого немецкого патриота. Я уверен, что то дело, которое не удалось завершить вашему отцу, доведут до конца другие, к тому же скоро…

— Как это понимать — скоро? — спросил Август.

— Самое большее — через два года, — с убеждением сказал Ганс.

— Не понимаю…

— Насколько мне известно, — продолжал Бахман, — концерн «И. Г. Фарбениндустри» подписал договор об обмене патентами с нефтяным концерном «Стандарт ойл оф Ньюджерси» — «Экссон». И американцы серьезно интересуются немецкими работами по получению синтетического бензина из угля, производством четырехэтилового свинца, необходимого компонента высокооктанового авиационного бензина. К сожалению, это полностью не может заменить нефти, месторождения которой находятся под землей вокруг Персидского залива…

— Минутку! Минутку! Не ослышался ли я? Ведь вы сказали, что занимаетесь животноводством, — прервал удивленный Август.

— Да, но мое призвание — геология, а моя страсть — вертеть дырки в земле, под которой кроется нефть.

— Это превосходно! — с удовлетворением воскликнул Август. — А я все думаю, откуда вы столько знаете о концерне, в котором я работаю. Мне очень приятно, что у нас схожие интересы.

— Если вы примете мое приглашение, мы вместе поедем в пустыню, и тогда я покажу вам что-то необычное, — сказал Ганс Бахман.

Август охотно согласился.

Во время праздничного ужина у Элен случился внезапный сильный приступ астмы. Кристина с деланным беспокойством, извинившись перед гостями, вывела ее из салона.

— Доктор, — обратился Карл к Иоахиму, — представьте, моя жена в таком состоянии настаивает на поездке в Веймар. Неужели…

— Вы знаете мой диагноз, господин барон. Эти симптомы неизбежны. Но с бронхиальной астмой можно жить. Лечение состоит в регулярном приеме антиспазматических средств. Неплохие результаты дает климатическое бальнеологическое лечение. Меня огорчает только, что у госпожи баронессы случаются приступы страха, страха смерти, а это уже само по себе болезнь. Кто знает, может быть, поездка в Веймар будет самым лучшим лекарством?

— Говоря о поездке Элен, я имел в виду нечто совсем иное. Я имею в виду нынешнее положение в Германии.

После этих слов Карла в дискуссию вступил консул:

— На брата моей знакомой в Берлине прямо на улице напали несколько человек. С тяжелыми повреждениями черепа он попал в больницу и через два дня умер. Родителям умершего объяснили, что властям трудно сдержать внезапные проявления патриотизма немецких граждан, направленные против расово чуждых элементов.

Беседу за праздничным столом прервала Наргис, которая вбежала в комнату и попросила доктора Иоахима пройти в спальню Элен. Та, тяжело дыша, лежала на постели. Ее лицо посинело, на лбу выступили крупные капли пота. Врач сделал укол, и больная начала успокаиваться.

— Останьтесь с ней. Я через минуту загляну, — сказал доктор Иоахим Кристине и вышел из комнаты.

Элен чувствовала себя уже значительно лучше, даже приподнялась на постели, внимательно глядя на жену Августа.

— Перед выездом мы были с Августом в Париже, — Кристина вернулась к теме прерванной беседы, — где встретили одного из немецких аристократов, не признающих Гитлера. Представь себе, моя дорогая, этот человек будто ослеп, он совершенно не видит Парижа. Но, понимаешь, он видит во сне свой дом в Мюнхене… Видит знакомых, семью, еще раз переживает старые горести и радости. Он сказал нам, что настоящей жизнью он живет только ночью, ведь только ночью он оказывается в своем доме на Зедлингерторплатц. И еще он говорил, что во сне чувствует даже запах цветов в своем саду, и я подумала тогда, что если бы он вдруг прозрел и приехал в Германию, то совершенно был бы сломлен. У нас уже нет ни монархии, ни Веймарской республики, а он все еще живет в том времени. Для таких людей уже нет места, пусть у них даже будет две или три пары здоровых глаз. Многие могут ненавидеть Гитлера, некоторые могут относиться к нему с отвращением, но, дорогая моя, ведь это он вывел Германию из тупика, дал людям работу и обещал народу необходимое жизненное пространство. Он укрепил нас в убеждении, что мы избранная раса. Потому что мы именно таковы! — твердо заключила Кристина.

Элен взяла со стола яблоко и разрезала его пополам. Внезапно она вздрогнула. Среди косточек она увидела толстого розового червяка. Кристина заметила движение Элен в заговорила вкрадчивым голосом:

— Дорогая моя, ведь это факты не только исторические, но и научные. Что ни говори, но свою докторскую работу я писала по генетической обусловленности рас.

— Хочешь яблоко? — вдруг сказала Элен.

— Что?

— Я спрашиваю, хочешь ли ты яблоко.

— Обожаю яблоки.

Элен встала с постели и подошла к Кристине.

— Август всегда называл тебя «мое яблочко».

— Мужчины любят яблоки, — ответила несколько растерянно Кристина, не понимая, к чему клонит Элен.

— А если они червивые?

— Хуже, если они гнилые, — ответила Кристина.

— Это из нашего сада, — произнесла Элен и внезапно, молниеносным движением, всунула половинку яблока с извивающимся в ней червяком в рот Кристины. Та, обороняясь, сжала зубы, укусив Элен за палец. Несмотря на боль, баронесса не вскрикнула. Лица обеих женщин пылали ненавистью.

— Ах ты, стерва! Хочешь лишить меня дома, в котором я родилась, запаха детства, моего родного языка! Я не доставлю тебе этой радости! Вам это не удастся! — крикнула Элен и, схватив Кристину за шею, вонзила ей в горло свои ногти. Та открыла рот, выпустив палец Элен. Баронесса подошла к столу и обильно полила палец одеколоном.

— Ты не поедешь в Веймар! Останешься здесь и сгниешь. Немецкая земля принадлежит только нам, немцам! — крикнула Кристина, выбегая из комнаты.

Через минуту вошел Карл.

— Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

— Лучше. Значительно лучше, — ответила Элен.

— Гости перешли в салон. Может быть, ты к нам вернешься? — предложил барон.

Элен поправила платье и с достоинством вышла из комнаты, за ней Карл. В салоне кто-то запел рождественскую песню: «Тихая ночь, святая ночь», которую подхватили все. Кристина смотрела на кровоточащий палец Элен, а та с удовлетворением задержала свой взгляд на свежих царапинах на шее Кристины.

Слова старой рождественской песенки эхом отдавались в соседних комнатах и в помещениях для слуг.

— Что они делают с этим хлебом? — спросила Наргис, указывая на лежащую на тарелке облатку.

— Это святой хлеб. Он означает любовь и согласие, — ответила старшая служанка.

— Как это прекрасно…

— У них так принято. Они всегда вежливы друг с другом, живут в дружбе, не так, как мы. У нас человек человека в пустыне убьет за каплю воды.

— Да. У них иначе. Они любят друг друга. И так прекрасно поют…

На следующее утро Наргис шла через сад. За дворцом она встретила Ореша, который грузил в машину красители.

— Ты не хочешь со мной поговорить?

Наргис заколебалась, но, не говоря ни слова, направилась в сторону пещеры, в которой зимой хранились продукты. Войдя в пещеру, в полумраке девушка внезапно услышала таинственный голос, отражающийся от стен многократным эхом:

— Дитя мое… Дитя мое… Подойти поближе.

Девушка выбежала из пещеры, посмотрела, нет ли кого снаружи. Вокруг царила тишина. Она вернулась и снова услышала голос:

— Не бойся… Подойди поближе… Как тебя зовут, малышка?

— Наргис, — ответила испуганная девушка.

— Говори громче!

— Наргис.

— Закрой глаза и постарайся увидеть того, кого любишь. Закрой глаза…

Наргис закрыла глаза и замерла в ожидании.

— Что ты видишь?

Девушка открыла глаза и со страхом оглянулась.

— Кого ты видишь?

— Никого, — ответила она тихо.

— Старайся его увидеть.

— Да. Теперь вижу.

— Того, кого любишь?

— Да, того, кого люблю.