Сила мифа

Из мифов мы узнаём, что голос спасения звучит со дна бездны. Настоящие изменения начинаются после того, когда будет пережит самый темный момент. Из тьмы рождается свет

МОЙЕРС: Однажды кто-то спросил меня: «Почему вас так тянет ко всем этим мифам? Что вас привлекает в том, о чем говорит Джозеф Кэмпбелл?» И я ответил: «Эти мифы говорят со мной, раскрывая мне ту истину, которую я знаю, но которая находится глубоко внутри меня». Почему это так? Почему мне кажется, что все эти истории рассказывают мне о том, что я уже знаю? Происходит ли это знание из самого основания моего существа, из глубин бессознательного, которое я унаследовал от всех, кто жил до меня?

КЭМПБЕЛЛ: Именно так. У вас такое же тело с такими же органами и импульсами, что было и у кроманьонца тридцать тысяч лет назад. Неважно, живете вы в Нью-Йорке или в пещерах, вы проходите через одни и те же стадии развития – от младенчества до сексуальной зрелости, от детской зависимости ко взрослой ответственности, браку, увяданию, постепенной потере сил и, наконец, смерти. У вас то же тело, тот же телесный опыт и те же реакции на определенные образы. Например, одно из часто встречающихся изображений показывает вражду орла и змея. Змей, ползающий по земле, и орел, вознесшийся в духовном полете, разве они не символизируют конфликт, который все мы переживаем? И потом, когда эти двое сливаются, получается чудесный дракон – змей с крыльями. Во всем мире люди распознают эти образы. Читая мифы полинезийцев, ирокезов или египетские мифы, я нахожу одни и те же образы, и они говорят об одних и тех же проблемах.

МОЙЕРС: Они просто принимают разный облик в разное время?

КЭМПБЕЛЛ: Да. Как если бы одну и ту же пьесу играли бы в разных местах, и в каждом месте местные актеры надевали бы характерные для этой местности костюмы и разыгрывали бы все ту же старую пьесу.

МОЙЕРС: И эти мифические образы переходят из поколения в поколение почти бессознательно.

КЭМПБЕЛЛ: Это невероятно увлекательно, потому что они рассказывают о глубинной тайне, которая кроется в нас самих и во всем вокруг. Это мистерия, тайна, одновременно устрашающая и очаровывающая – пугающая, потому что она переворачивает все наши привычные представления о жизни, и в то же время совершенно завораживающая, потому что она связана с нашим собственным бытием. Когда начинаешь думать об этих вещах, о глубокой внутренней тайне, внутренней жизни, вечной жизни, найдется не так уж много образов, способных это передать. И тогда обращаешься к тем образам, которые уже присутствуют в какой-то другой системе мышления.

МОЙЕРС: В Средневековье люди воспринимали этот мир так, будто бы он передавал им определенные послания, которые они в состоянии прочитать.

КЭМПБЕЛЛ: Разумеется. Мифы помогают прочесть эти сообщения. Они рассказывают о наиболее типичных возможностях и вероятных ситуациях.

МОЙЕРС: Приведите пример.

КЭМПБЕЛЛ: Например, одна из тем, которая звучит в мифах, говорит нам о том, что на дне бездны нас ожидает спасение. Настоящие изменения начинаются, когда будет пережит самый темный момент. Из тьмы рождается свет.

МОЙЕРС: Как в стихотворении Рётке[9]: «В темное время глаз начинает видеть». Вы говорите, что мифы помогли вам все это понять.

КЭМПБЕЛЛ: Я живу с этими мифами, и они все время говорят мне об этом. Метафорически это можно представить как отождествление с Христом внутри себя. Христос в вас не умирает. Христос в вас переживает смерть и воскресает. Точно так же это можно представить через образ Шивы. «Я есть Шива» – прекрасная мантра, которую повторяют во время медитации йоги в Гималаях.

МОЙЕРС: И рай, к которому так стремятся многие люди, тоже находится внутри нас.

КЭМПБЕЛЛ: Рай и ад находятся внутри нас, и все боги внутри нас. Это великое понимание содержится в древнеиндийских Упанишадах, которые датируются IX веком до нашей эры. Все боги, все небеса, все миры находятся внутри нас. Мифы – как увеличенные в несколько раз сны, а сны – это символические проявления наших внутренних энергий, которые конфликтуют друг с другом. Вот что такое миф. Миф – это символическое, метафорическое представление энергий разных органов нашего тела, которые находятся в конфликте друг с другом. Один орган хочет одного, другой – другого. Мозг также является одним из органов.

МОЙЕРС: Поэтому, когда мы спим, мы ловим рыбу в огромном мифологическом океане…

КЭМПБЕЛЛ: …невероятно глубоком и бескрайнем. У нас может быть масса комплексов или что-то подобное, но на самом деле, как говорит полинезийская поговорка, «стоя на ките, мы ловим пескарей». Мы стоим на ките. Основа мироздания – это и наша основа, и когда мы обращаем свой взгляд вовне, то неизбежно сталкиваемся с многочисленными мелкими проблемами на каждом шагу. Но если мы заглянем внутрь себя, то увидим, что источник всех этих проблем на самом деле в нас.

МОЙЕРС: Вы говорите о мифологии сновидений. Что представляет собой то время, когда мы спим?[10]

КЭМПБЕЛЛ: В это время мы погружаемся в сон, в котором динамика нашей внутренней психической реальности отражается через призму внешних условий нашей жизни.

МОЙЕРС: Поясните.

КЭМПБЕЛЛ: Например, вы беспокоитесь по поводу предстоящего экзамена. Тогда вам может присниться, что в чем-то вы потерпели неудачу, которая будет символическим образом связана со многими другими неудачами и провалами, случавшимися в вашей жизни. Они все как будто бы сливаются в одну. Фрейд говорит, что ни один сон не может быть истолкован до конца. Сон – это неисчерпаемый источник духовной информации о самом себе.

Тот уровень сна, который имеет отношение к вопросам вроде «Сдам ли я экзамен?» или «Стоит ли мне жениться на этой девушке?», – чисто личный. Но на другом уровне проблема сдачи экзамена – это не только сугубо личная проблема. Каждый должен пройти через какое-то испытание. Это архетипическая история. Таким образом, в каждом сне присутствует некое мифологическое содержание. Эти два уровня сновидения – личный и коллективный, где единичная индивидуальная проблема оказывается лишь одним из проявлений какого-то из аспектов более общей проблемы, – встречаются во всех культурах. Например, каждый сталкивается с проблемой смерти. Тайна смерти волнует всех.

МОЙЕРС: Что мы можем узнать из наших снов?

КЭМПБЕЛЛ: Сны рассказывают нам о нас.

МОЙЕРС: Как можно работать со сном?

КЭМПБЕЛЛ: Все, что вам нужно сделать, это, в первую очередь, запомнить ваш сон и записать его. Затем возьмите один из эпизодов вашего сна, один или два образа, и подумайте, какие ассоциации приходят вам в голову в связи с ними. Запишите, что приходит на ум, и проделайте это упражнение несколько раз. Вы обнаружите, что в основе сна будет совокупность переживаний, которые имеют какое-то значение в вашей жизни и влияют на вас, хотя вы этого и не знали. Вскоре вам приснится следующий сон, и ваша интерпретация получит дальнейшее развитие.

МОЙЕРС: Один человек однажды сказал мне: он не помнит, чтобы ему что-то снилось до его ухода на пенсию. Внезапно, когда он перестал ходить на работу и концентрировать свою энергию ему стало не на чем, он начал видеть сны. Не кажется ли вам, что в современном обществе недооценивают значение сновидений?

КЭМПБЕЛЛ: С тех пор как была опубликована работа Фрейда «Толкование сновидений», важность сновидений не подвергалась сомнению. Но сновидения интерпретировались и до этого. У людей были суеверные представления о снах. Например: «Что-то произойдет, потому что во сне я видел, как это случилось».

МОЙЕРС: Чем миф отличается от сна?

КЭМПБЕЛЛ: О, сновидение – это персональное переживание того глубинного, темного материала, который поддерживает наше осознанное существование, а миф – это общественное сновидение. Миф – это коллективное сновидение, а сновидение – это персонифицированный миф. Если ваш личный миф, ваш сон, совпадает с общественным, то вы пребываете в согласии с той группой, к которой принадлежите. Если это не так, впереди вас ждут приключения в темном лесу.

МОЙЕРС: Иными словам, если мои личные сновидения согласуются с общественной мифологией, моя жизнь в этом обществе, скорее всего, будет более благополучной. Но если мои сны не идут в ногу с коллективными…

КЭМПБЕЛЛ: …быть беде. Если вы вынуждены жить в этой системе, вы будете невротиком.

МОЙЕРС: Но разве большинство провидцев, лидеров и героев не находятся на границе невротического спектра?

КЭМПБЕЛЛ: Да, так и есть.

МОЙЕРС: Как вы это объясняете?

КЭМПБЕЛЛ: Они покинули пределы того общества, которое могло бы защитить их, они ушли в темный лес, в мир огня, мир первородного опыта. Никто не объяснял нам суть этого опыта, поэтому каждый должен постигнуть его самостоятельно. Либо вы это принимаете, либо нет. Не нужно далеко ходить, чтобы оказаться в очень трудной ситуации. Мужество противостоять испытаниям и принести другим людям совершенно новый пласт возможностей, расширяющих область осознаваемого опыта, – это поступок героя.

МОЙЕРС: Вы говорите, что сны – порождение нашей психики.

КЭМПБЕЛЛ: Я не знаю, откуда еще они могли бы прийти. Они возникают в воображении, не так ли? Воображение исходит от энергии тела и органов чувств, которые одинаковы у всех людей. Поскольку основа воображения имеет биологическую природу, оно ожидаемо будет создавать определенные образы. Сны – это сны. Сновидения обладают определенными универсальными характеристиками, независимо от того, кому они снятся.

МОЙЕРС: Мне кажется, сон – это что-то очень личное, тогда как миф – что-то очень общественное.

КЭМПБЕЛЛ: На некоторых уровнях в индивидуальные сновидения проникают поистине мифологические сюжеты, и они не могут быть истолкованы иначе, чем по аналогии с мифом. Юнг говорит о двух измерениях сна, личном и архетипическом, или мифологическом. Можно интерпретировать личный сон методом ассоциаций, разбираясь в значении сна применительно к вашей реальной жизни и реальным проблемам. Но время от времени приходят такие сны, которые являют собой миф в чистом виде, которые несут мифологическое содержание, которые как будто бы несут с собой послание от Христа, живущего внутри нас.

МОЙЕРС: Послание от архетипов, образующих бессознательную основу нашей души.

КЭМПБЕЛЛ: Это верно. Время сна – это еще и время до начала времен, сущее в непрекращающейся длительности. В Индонезии существует важный миф, рассказывающий об этом мифологическом времени и о его завершении. В начале, согласно этой истории, у наших предков не было половых различий. Не было ни рождений, ни смертей. Но однажды, во время великого коллективного танца, один из участников был растоптан насмерть и разорван на куски, которые затем были погребены. В момент этого убийства произошло разделение полов, а вместе со смертью пришло рождение, так как из похороненных частей выросли съедобные растения. Настало время рождений, смертей, убийств и поедания других живых существ для сохранения жизни. Вневременное бытие завершилось, когда было совершено коллективное преступление, преднамеренное убийство или жертва.

Одна из главных задач мифологии – примирение сознания с жесткими условиями жизни, то есть с необходимостью убивать и есть других, чтобы выжить. Вы не сможете обмануть себя, употребляя в пищу одни только овощи, ведь в них тоже есть жизнь. Таким образом, залог сохранения жизни – в поедании другой жизни! Жизнь возможна за счет других жизней, и функция некоторых жестоких обрядов как раз и состоит в том, чтобы примирить разум и чувства с этим фундаментальным фактом. Во время таких обрядов могут совершаться ритуальные убийства, имитирующие то первоначальное убийство, из которого возник мир и само время, участниками которого мы все являемся. Примирение сознания с условиями жизни – основополагающая задача всех мифов о сотворении мира. В этом отношении они очень похожи друг на друга.

МОЙЕРС: А если взять, например, историю сотворения мира, изложенную в Книге Бытия, она тоже будет похожа на другие подобные истории?

КЭМПБЕЛЛ: Давайте вы будете читать строки из Книги Бытия, а я буду приводить цитаты из мифов творения, существующих в других культурах, и мы посмотрим.

МОЙЕРС: Книга Бытия, 1: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною».

КЭМПБЕЛЛ: А вот строки из «Песни мира» индейского племени пима в Аризоне: «В начале везде была только тьма – тьма и вода. Тьма сгустилась в некоторых местах, и из нее возник Создатель».

МОЙЕРС: Книга Бытия, 1: 2, 3: «И Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

КЭМПБЕЛЛ: А это древнеиндийский трактат Упанишады, созданный в VIII веке до нашей эры. «Вначале было только одно великое Я, наделенное обликом человека. Оглянувшись, оно не увидело ничего, кроме себя самого. Тогда его первыми словами стали: „Я есть“»[11].

МОЙЕРС: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь».

КЭМПБЕЛЛ: А теперь из легенды народов бассари, проживающих в Западной Африке: «Унумботте создал человека. Его имя было Мужчина. Затем Унумботте создал антилопу, названную Антилопой. Унумботте создал змея, названного Змеем. И сказал им Унумботте: „Земля еще не притоптана. Вы должны утрамбовать и выровнять землю, на которой вы живете“. Унумботте дал им всевозможные семена и сказал: „Идите и посадите их“».

МОЙЕРС: Книга Бытия, 2: 1, 2: «Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал».

КЭМПБЕЛЛ: И теперь снова читаем у индейцев пима: «Я создаю мир и вот, мир завершен. Так я создаю мир, и вот! Мир завершен».

МОЙЕРС: Книга Бытия, 1: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма».

КЭМПБЕЛЛ: И снова из Упанишад: «„Поистине, я есмь творение, ибо я сотворил все это“. Так он стал творением. Кто знает это, тот находится в этом его творении»[12].

В этом и кроется разгадка. Когда вы знаете это, то принимаете творческий принцип существования, который реализуется через волю Божью в этом мире, то есть и через вас тоже. Это прекрасно.

МОЙЕРС: Далее в Книге Бытия следует: «Не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть? Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел. И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела».

Вы говорите о перекладывании ответственности на других. Это началось очень давно.

КЭМПБЕЛЛ: Да, змеям приходилось нелегко. Легенда бассари продолжается так же. Однажды Змей сказал: «Мы тоже должны есть эти плоды. Почему мы должны голодать?» Антилопа сказала: «Но мы ничего не знаем об этом плоде». Тогда Человек и его жена взяли некоторые плоды и съели его. Унемботте спустился с неба и спросил: «Кто съел плоды?» Они ответили: «Мы съели». Унемботте спросил: «Кто сказал вам, что вы можете съесть эти плоды?» Они ответили: «Змей сказал». Очень похожая история.

МОЙЕРС: Что это означает? Что в этих двух историях основные участники указывают на кого-то другого как на виновника грехопадения?

КЭМПБЕЛЛ: Да, и в обоих случаях им оказывается змей. В обеих этих историях змея является символом жизни, отбрасывающей прошлое и продолжающей жить.

МОЙЕРС: Почему?

КЭМПБЕЛЛ: Сила жизни заставляет змею сбрасывать кожу точно так же, как луна отбрасывает тень. Змей сбрасывает кожу, чтобы родиться вновь, точно так же, как и луна отбрасывает тень, чтобы возродиться снова. Это эквивалентные символы. Иногда змей изображается свернувшимся в кольцо и кусающим собственный хвост. Это символ жизни. В течение жизни одно поколение сменятся другим, и таким образом жизнь продолжается. Одно приходит на смену другому. Змей олицетворяет бессмертную энергию и сознание, жизненную силу, которая отвергает смерть и рождается заново. Есть что-то грандиозное и ужасное в жизни, если посмотреть на нее с этой точки зрения. И поэтому змей несет в себе одновременно чувства восхищения жизнью и ужаса от нее.

Кроме того, змей олицетворяет собой основную функцию жизни, главным образом, поедание. Жизнь питается жизнью других существ. Жизнь существует за счет другой жизни. Вы не очень-то задумываетесь об этом, когда готовите вкусную еду. Но ведь суть ваших действий в том, чтобы съесть то, что недавно было живым. Посмотрите на то, что происходит в природе, например, когда птицы что-то клюют – ведь они что-то едят. Вы видите, как пасутся коровы, они тоже что-то поедают. Змей – это символическое изображение пищеварительного тракта, вот и все. Такое первобытное, примитивное понимание жизни может повергнуть в шок, но таковой она и является.

Жизнь продолжается за счет убивания и поедания других, отвергая смерть и возрождаясь, как луна. Это одна из тех тайн, которую пытаются передать все эти символические парадоксальные формы.

В большинстве культур змея выступает как положительный персонаж. В Индии даже самая ядовитая змея, кобра, является священным животным, а мифологический Царь Змей – полубог и защитник Будды. Змей представляет собой жизненную силу, существующую в пространстве времени и подчиняющуюся циклу смерть – жизнь, умирающую и воскрешающуюся. Мир – это его тень, сброшенная кожа.

В традиции американских индейцев змея почитают. Змей считался очень важной силой, с которой нужно было дружить. Одной из таких народных традиций является танец хопи, во время которого танцоры берут змей в рот, чтобы подружиться с ними, после чего их выпускают обратно на холмы. Змеи отправляются назад, чтобы передать холмам послание от человека, точно так же, как до этого они передали послание холмов человеку. Взаимодействие человека и природы проиллюстрировано в этих отношениях со змеем. Змей струится, как вода, и принадлежит водной стихии, но его язык постоянно вспыхивает огнем. Итак, в змее соединяются две противоположности.

МОЙЕРС: В христианской традиции змей является искусителем.

КЭМПБЕЛЛ: Это означает отказ от принятия жизни такой, какая она есть. В библейской традиции, которую мы унаследовали, жизнь ассоциируется с развратом, и каждый естественный импульс считается греховным, если только он не был освящен церковью. Змей принес грех в этот мир. А женщина была той, кто передал яблоко мужчине. Такое отождествление женщины с грехом, змеи с грехом и, таким образом, жизни в целом с грехом оказывается поворотным моментом всей библейской истории и основой учения о грехопадении.

МОЙЕРС: Присутствует ли идея о греховности женщин в других мифах?

КЭМПБЕЛЛ: Нет, мне такие сюжеты больше нигде не встречались. Отчасти об этом рассказывается в истории про ящик Пандоры, но там все же не про грех, а про определенные неприятности. Идея библейской традиции грехопадения заключается в том, что природа, как мы ее знаем, греховна, секс сам по себе греховен, а женщина как воплощение сексуальности является развратной. Почему знание о добре и зле было запрещено Адаму и Еве? Без этих знаний мы все оставались бы кучкой младенцев, все еще находящихся в Эдеме, без какого-либо самостоятельного участия в жизни. Женщина приносит в мир жизнь. Ева – мать всего мирского. Раньше было только вневременное существование в Эдемском саду – ни времени, ни рождения, ни смерти, ни жизни. Змей, который умирает и воскресает, сбрасывая и обновляя кожу, становится властелином центрального дерева, где сходятся время и вечность. На самом деле, он – главный бог в Эдемском саду. Яхве просто гуляет там, наслаждаясь вечерней прохладой, навещая его. Сад – место, принадлежащее Змею. Это старая, старая история. Существуют шумерские печати, относящиеся еще к 3500 году до нашей эры, с изображением змея, дерева и богини, на которых богиня дает плод жизни пришедшему мужчине. Это древнее повествование о богине.

Много лет назад в одном фильме я увидел фантастическую историю о бурманской жрице-змее, которая должна была принести дождь своим людям, и для этого ей надо было подняться по горной тропе, вызвать королевскую кобру из своего логова и поцеловать ее три раза в нос. Кобра в данном случае является дарителем жизни, дарителем дождя, божественной позитивной фигурой, а не отрицательной.

МОЙЕРС: Но как вы объясните разницу между этим образом и образом змеи в Книге Бытия?

КЭМПБЕЛЛ: На самом деле существует историческое объяснение, основанное на пришествии евреев в Ханаан и их подчинении народам Ханаана. Главным божеством народа Ханаана была богиня, символически изображавшаяся в образе змеи. Это символ тайны жизни. Ориентированная на богов-мужчин община отвергла ее. Другими словами, в истории Эдемского сада имеет место отвержение Богини-Матери.

МОЙЕРС: Кажется, эта история, приписывающая Еве ответственность за грехопадение, сослужила женщинам очень плохую службу. Почему женщины несут ответственность за падение?

КЭМПБЕЛЛ: Они символизируют жизнь. Мужчина не может прийти в этот мир без женщины, которая дает ему жизнь. Это женщина приводит нас в этот мир, полный противоположностей и страданий.

МОЙЕРС: Что именно миф об Адаме и Еве рассказывает нам о противоположностях? В чем его значение?

КЭМПБЕЛЛ: Понимаете, все началось с греха, то есть с выхода из мифологического вневременного пространства Эдемского сада, где мужчины и женщины даже не знают, что они отличаются друг от друга. Эти двое – просто существа. Бог и человек практически одинаковы. Бог прогуливается в вечерней прохладе сада, где находятся и они. И тогда они едят яблоко и познают противоположности.

И когда они обнаруживают, что они разные, то познают свой стыд и укрываются. Понимаете, они не думали о себе как о противоположностях. Мужчины и женщины – это одна противоположность. Другая противоположность – это человек и Бог. Добро и зло – это третья противоположность. Самые базовые противоположности – это половые различия между людьми и противопоставление человека и Бога.

Затем приходит идея добра и зла. И поэтому можно сказать, что Адам и Ева были изгнаны из Сада вечного единства именно вследствие понимания этой двойственной природы мира. Чтобы жить в мире, приходится жить по принципам дуальности.

В индуизме есть изображение треугольника, символизирующего Богиню-мать, а точка в центре треугольника воплощает энергию трансцендентного, входящего в поле времени. От этого треугольника в разные стороны расходятся пары других треугольников. Из одного происходят два. В рамках пространства-времени все представляет собой пары противоположностей. Итак, происходит определенный сдвиг в сознании – от сознания идентичности к сознанию участия в дуальности. И тогда вы попадаете в поле времени.

МОЙЕРС: Неужели эта история рассказывает нам о единстве жизни, которая существовала до того, что произошло в Эдемском саду, и о том, что уничтожило ее?

КЭМПБЕЛЛ: Это вопрос уровней сознания. Необязательно привязываться к чему-то, что произошло. Существует область сознания, где вы можете идентифицировать себя с тем, что находится вне противоположностей.

МОЙЕРС: И что это?

КЭМПБЕЛЛ: У этого нет имени. Это невозможно назвать. Оно превосходит все имена.

МОЙЕРС: Бог?

КЭМПБЕЛЛ: Слово «Бог» вносит некоторую неясность, потому что оно обозначает то, что известно. Но трансцендентность непознаваема и неизвестна. Наконец, Бог превосходит то, что заключено в слове «Бог». Бог находится за пределами имен и форм. Майстер Экхарт[13] сказал, что самый важный этап – оставить Бога Богу, отказаться от своего представления о Боге, чтобы почувствовать Бога, который находится вне всякого понимания.

Таинство жизни превосходит человеческое воображение. Наши знания о мире определяются в категориях противоположностей: бытие и небытие, множество и единичность, правда и ложь. Мы всегда мыслим противоположностями. Но Бог как Абсолют находится за пределами противоположностей, он представляет единство всего.

МОЙЕРС: Почему мы мыслим противоположностями?

КЭМПБЕЛЛ: Потому что мы не можем мыслить по-другому.

МОЙЕРС: Такова природа реальности в нашем мире.

КЭМПБЕЛЛ: Такова природа нашего восприятия реальности.

МОЙЕРС: Мужчина-женщина, жизнь-смерть, добро-зло…

КЭМПБЕЛЛ: …я и ты, это и то, правда и ложь – у всего есть своя противоположность. Но мифология предполагает, что за этой двойственностью существует сингулярность, и все это напоминает игру теней. «Вечность влюблена в творения времени», – говорит поэт Блейк.

МОЙЕРС: Что это значит: «Вечность влюблена в творения времени»?

КЭМПБЕЛЛ: Источником бренной жизни является вечность. Вечность проливается в мир. Основная мифологическая идея заключается как раз в присутствии божественного в нас. В Индии бог, который находится во мне, называется «жителем» тела. Чтобы отождествить себя с этим божественным, бессмертным аспектом себя, нужно идентифицироваться с божественным началом.

Вечность выходит за рамки каких-либо умозрительных категорий. Это важный момент во всех великих восточных религиях. Мы хотим думать о Боге. Бог – это мысль. Бог – это имя. Бог есть идея. Но идея Бога отсылает нас к тому, что лежит за гранью любого познания. К великой тайне бытия неприложимы категории мышления. Как сказал Кант, «вещь в себе» непознаваема. Вещь в себе не является собственно вещью, она находится за пределами познаваемого мира. Истинные вещи невозможно вербализировать, потому что они непознаваемы и недоступны опыту.

Вещи второго порядка обычно неправильно истолковываются, потому что они имеют отношение к тому, о чем невозможно помыслить, следовательно, все мысли о них будут неверными. Вещи третьего порядка – это то, о чем мы говорим. А миф как раз представляет собой отсылку к тому, что абсолютно трансцендентно.

МОЙЕРС: Тому, что не может быть познано или названо, мы можем лишь попытаться придать словесную форму.

КЭМПБЕЛЛ: Основным словом для обозначения трансцендентного в нашем языке служит слово «Бог». Получается, что мы тем самым создаем некое понятие. Мы думаем о Боге как об Отце. В религиях, где основным божеством и творцом является Мать, все ее тело – это вселенная. Она везде и нигде. В то же время Бог-мужчина всегда где-то присутствует. Мужчины и женщины – это всего лишь две стороны одного и того же начала. Половой диморфизм возникает на поздних стадиях развития. Биологически амеба – это ни мужчина, ни женщина. Первичные клетки – это только клетки и ничего больше. Они делятся и размножаются без какого-либо сексуального подтекста. Я не могу точно сказать, когда именно возникают половые различия, но это происходит намного позже. Поэтому абсурдно говорить о том, что Бог принадлежит к тому или другому полу. Божественная сила не имеет половых признаков.