Год активного солнца

— О, значит, я пришел не вовремя. — Он устроился в кресле, достал сигарету.

— Можно?

— Курите, курите! И мне дайте сигарету.

Маринэ подвинула ему пепельницу. Леван тотчас подал Тинатин сигарету и щелкнул зажигалкой.

Она затянулась с наслаждением и откинула голову на спинку кресла. Курить Тинатин начала недавно. Это тоже была дань моде — ведь теперь курят даже девушки. Тинатин нравилось, когда ей предлагали закурить. Курила она с нарочитым шиком, подражая каким-то кинозвездам.

— Если это не секрет, скажите, куда вы везете мою дочь?

— Я собираюсь встретиться со своими друзьями, но мне не хотелось бы сидеть с ними очень долго. А если Маринэ будет со мною, я смогу уехать, когда захочу.

— Было бы великолепно, если бы вы быстренько вернулись, еще до того, как разойдутся гости. Маринэ, угости чем-нибудь Левана.

— Нет, нет, — запротестовал он и, обернувшись к Маринэ, поторопил: — Ты поскорей, не стоит зря терять время.

— Вчера в концертном зале филармонии мы слушали джаз-оркестр Политехнического института. Я вам должна сказать, что Тимур Гвритишвили поет божественно, — сказала Тинатин, когда Маринэ вышла переодеваться.

— Отлично поет, отлично! — как всегда, согласился Леван.

— Вы с ним знакомы! — воскликнула Тинатин.

— Конечно, знаком. Если прикажете, приведу его к вам.

— Не может быть! Леван, дорогой, ну, тогда в воскресенье. У нас будет ужин для очень узкого круга. Хорошо, если бы вы его привели… Как вы думаете, он придет?

— Конечно, придет, Тинатин, бегом прибежит. Он сам стремится к сближению с такими людьми, как вы.

Открылись двери, в комнату вошла разодетая Маринэ. Платье было красивое, из какой-то странной материи. Оно больше подходило для театра. На груди на толстой серебряной цепи висел огромный медальон. Руки до локтя были затянуты в черные перчатки.

— Как тебе идет! — воскликнула Тинатин, не в силах сдержать восхищение.

— Действительно, очаровательная у вас дочь! — улыбнулся Леван. Он встал и подал Маринэ руку.

Маринэ светилась гордостью и самодовольством.

— Мы поехали, Тиночка, — сказала она матери. Маринэ всегда называла ее Тиночкой.

Прощаясь, Леван снова поцеловал руку Тинатин.

— Благодарю за доверие, — сказал он и щелкнул каблуками.

Тинатин захихикала от удовольствия и ласково похлопала его по щеке.

Они мчались по городу с большой скоростью. Леван иногда поглядывал на Маринэ. Она чувствовала его взгляд и улыбалась. Ехали молча, пока Леван не выбрался на широкую и прямую Комсомольскую аллею.

— Фея Миндадзе, — наконец произнес он. — А ну-ка снимите ваши роскошные перчатки!

— Что ты сказал? — растерянно переспросила Маринэ.

— Сними перчатки, я сказал. — Леван отвернулся и вдруг зло закричал кому-то в окно: — Куда лезешь, жить надоело?

Маринэ была своенравной девицей и никому другому не простила бы ни этих слов, ни этого тона. Никому другому, но не Левану Хидашели. Этот его повелительный тон был даже приятен. Ей нравился твердый характер ее будущего — она была уверена — мужа.

Все это, как ей казалось, походило на семейную сцену. Снимать перчатки она, правда, не торопилась, смотрела на Левана выжидающе, а он молчал. Тогда она не торопясь, сохраняя чувство собственного достоинства, стянула левую перчатку.

Он молча глядел вперед. Так же медленно и неохотно стянула и правую, а потом перебросила их одну за другой через плечо на заднее сиденье.

— Очень хорошо… А теперь эту цепь, — так же не поворачиваясь, произнес Леван.

Тут уж она не выдержала:

— Я вижу, ты начинаешь хамить!

Леван затормозил, да так, что Маринэ чуть не стукнулась головой о переднее стекло.

Он взял ее за подбородок, повернул к себе ее лицо, заглянул в глаза. Маринэ потупилась и оттолкнула его руку.

Тогда Леван расстегнул цепь, подхватил медальон и вслед за перчатками закинул его на заднее сиденье.

— Я не раз говорил тебе: когда ты со мной, одевайся попроще. Ты прекрасно знаешь, не терплю маскарадов.

Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки у самого ворота и тронул машину.

Они попросили накрыть стол на веранде. У колонны устроились Леван и Нодар Эргадзе. Маринэ усадили на другом конце, рядом с Важа Двалишвили. Во главе стола сел Резо Кавтарадзе, а напротив — Бидзина Артмеладзе.

— До отъезда из Тбилиси мне как-то в голову не приходило посещать ресторан на Мтацминде, — сказал Леван.

— Да, мы привыкли к нашему городу, не замечаем его красоты. А летом нигде не сыщешь мест лучше, — ответил Нодар.

Нодар был значительно мельче крупного, красивого Левана, но выглядел очень сильным и здоровым. Упрямые его волосы беспрестанно падали на лоб, беспокойные глаза цвета старого меда горячо поблескивали.

Работал он начальником смены Руставского металлургического завода. А Важа Двалишвили руководил разливочным пролетом. Он производил впечатление человека спокойного.

Это чрезмерное спокойствие в цехе порой даже раздражало людей. Но результаты его работы всегда были отличными. Он умел толково организовать дело. В институте, насколько Леван помнил, он всегда был хорошим студентом, а на заводе считался великолепным специалистом.

А Бидзина Артмеладзе превратился за последние три года в чиновника. У него были очень неприятные глаза — холодные, невыразительные, стеклянные, такие к медвежьей голове приделывают. Весь он как-то подчеркнуто подтянут и застегнут на все пуговицы. Даже сегодня, в такую жару, на нем белоснежная рубашка и галстук. Работает он в научно-исследовательском институте черной металлургии.

Леван смотрел на ребят — все они очень изменились. Перемену, происшедшую с ними, можно было определить одним словом — они стали серьезней. Кроме Бидзины. В его манере держаться появилась не только самоуверенность, но даже развязность, чего прежде не было.

Когда Леван отказался от аспирантуры, место его занял Бидзина. Конкурировать с Хидашели Артмеладзе, человек средних способностей, был не в силах. Он это знал сам. Но когда Леван вместо аспирантуры отправился работать в Магнитогорск, Бидзина понял — его мечта может стать явью. Сейчас диссертация Артмеладзе уже была готова, до защиты остались считанные дни.

Леван всегда недолюбливал Бидзину. Но тот делал вид, что не замечает неприязни, и всячески старался затесаться в число друзей такого популярного среди студентов парня, каким был Леван. Сказать, что Леван любил остальных присутствующих здесь, тоже было трудно. Но он считался с ними, ценил их по достоинству. Больше других ему нравился Двалишвили. Внутренне он чувствовал, что Важа способнее его, Левана, только никогда не умеет эффектно проявить свои способности.

Леван быстро и легко сходился с людьми, был гораздо обаятельнее, эрудированнее, чем замкнутый Важа. Но Леван знал, что Важа в большей степени, чем он сам, обладает чутьем и смекалкой, необходимыми ученому. Когда Леван говорил о каких-нибудь специальных технических вопросах, он всегда смотрел на Важу, точно говорил с ним одним. Но Двалишвили, несмотря на свои способности, никогда не был в числе отличных студентов.

— Знаешь, — сказал он однажды, когда Артмеладзе в очередной раз возмутился его тройкой, — по-моему, вполне достаточно было бы двухбалльной системы: удовлетворительно и неудовлетворительно. Удовлетворительно — если студент разбирается в предмете, понимает, что к чему. Ведь только потом, в деле, станет ясно, кто из нас чего стоит.

Как все талантливые люди, Важа был фанатичен во всем, что касалось его дела, его профессии. Леван много раз видел, как сияло его лицо, когда он решал какую-нибудь сложную задачу и находил интересное решение.

Важа Двалишвили был влюблен в металлургию и не мог даже представить, что можно работать в исследовательском институте.

Резо Кавтарадзе в представлении Левана тоже был стоящим парнем. С ним он учился еще в школе. Кавтарадзе был человеком дельным, принципиальным, умеющим отстаивать свое мнение. В спорах и в делах он всегда горячился. Но, пожалуй, только с ним Леван бывал откровенен по-настоящему, делился своими мыслями и чувствами. Правда, это случалось прежде. С годами Леван становился все менее откровенным и разговорчивым.

А сейчас он поймал себя на мысли, что ему как-то неловко в присутствии Резо. Будто тот знал о нем больше, чем надо, нечто такое, что могло скомпрометировать.

Нодар Эргадзе по своим способностям значительно уступал товарищам, хотя по призванию был настоящим инженером, завод считал своей стихией. Леван хорошо помнил, как познакомился с Нодаром. Тот только приехал из деревни и держался в институте робко. Однажды, когда ребята записывались в футбольную секцию, Нодар подошел к Левану, который был центром нападения в институтской команде, и тихо произнес:

— Можно, я буду твоим дублером?

Хидашели поглядел на парня сверху вниз. Он не любил, когда человек так легко признавал чужое превосходство, и отнесся к Нодару немного пренебрежительно, но вскоре ему пришлось изменить свое мнение, — Нодар оказался намного воинственнее и сильнее, чем предполагал Леван…

Хидашели еще раз окинул взглядом ребят. «Пожалуй, молодцы, что Бидзнну захватили. Можно немного поразвлечься». И глаза его насмешливо заискрились.

Бидзина заметил это и с беспокойством спросил Левана:

— Какие у тебя планы? Придешь к нам в институт или в политехнический?

Этот вопрос интересовал, очевидно, всех, и друзья обернулись к Левану. Никто с уверенностью не мог сказать, чего Леван хочет, к чему стремится.

Маринэ тоже насторожилась. Леван ведь никогда серьезно с ней не разговаривал. Может быть, хоть сейчас она узнает, что же он собирается делать.

— Имей в виду, что в октябре у нас в аспирантуре будет вакантное место. Хочешь? Приходи сдавать к нам. — Бидзина был уверен, что из всех присутствующих только он один на правильном пути, и его самоуверенность была безграничной.

Леван видел, что друзья с нетерпением ждут его ответа, но не торопился, отпил немного боржоми, потом фамильярно потрепал Бидзину по плечу и насмешливо сказал:

— К вам, — он особенно подчеркнул это «к вам», — в институт черной металлургии, я не собираюсь. Я считаю для себя неудобным то обстоятельство, что я там буду аспирантом, а ты кандидатом.

Леван рассмеялся.

— Понял? — Лицо его приняло серьезное выражение, и он повернулся к остальным: — Буду работать в Рустави. Кажется, у тебя в цехе начальник смены уходит? — Леван взглянул на Резо.

— Да, с пятнадцатого. — Резо не скрывал своего удивления.

— А может, не стоит сегодня говорить о делах? О делах в другой раз. Выпьем мы наконец или нет? Наливайте!

Леван встал и сам налил Маринэ шампанского. Приятели оживились. Нодар первым поднял бокал:

— Не думайте, что я хочу быть тамадой. Пусть, как всегда, тамадой будет Леван. А я хочу предложить только один тост: выпьем за приезд Левана, за то, что мы снова все вместе. Ты приехал позже других, тебя ждали дольше, и все мы, как видишь, особенно рады тебе. Будь здоров, и да сопутствует тебе удача!

Нодар осушил свой бокал, снова его наполнил, передал Важе и повернулся к Маринэ:

— Маринэ, дорогая, прости, что не за тебя мы выпили первый бокал.

— Что ты, что ты… — рассмеялась Маринэ.

Резо Кавтарадзе

Если бы я сейчас поступал в высшее учебное заведение, я снова выбрал бы металлургию. Но почему я после школы выбрал эту специальность, убей меня бог, не знаю! В детстве я хотел быть машинистом, увлекался железной дорогой и многим другим, но о металлургии никогда и не помышлял.

Железную дорогу я очень любил. Особенно мне нравилось, как поезд проходит по железнодорожным мостам. В окне мелькают фантастические, удивительные силуэты ферм, а в ушах звучит мощный гул. Потом поезд входит в туннель. Лампочки на серых бетонных стонах таинственно мерцают и бегут с головокружительной быстротой. Ритмически меняются свет и темнота, вдруг возникает приглушенное гудение, как будто звуки закупорены, ударяются о стены, а выхода не находят.

А когда поезд вырывается на свободу, голос его звучит радостно и словно растворяется в воздухе.

В такие минуты состав напоминал мне вынырнувшего из воды человека, свободно и глубоко вздохнувшего.

Но когда подошло время выбирать профессию, я растерялся.

Некоторые из моих одноклассников пошли по стопам своих родителей. Один парень из нашего класса только потому подал документы на строительный факультет, что отец его был строителем. А другой не пошел на этот же факультет именно потому, что его отец был строителем.

В то время в моде были два факультета — физико-технический и металлургический.

Физтех открылся в том самом году, когда мы закончили школу. Тогда даже преподаватели не очень представляли себе, кем должны стать их студенты. Ходили слухи, что туда отбирают молодежь особо одаренную.

Эти слухи окутали факультет романтическим ореолом. Достаточно было молодому человеку сказать, что он поступает на физтех, как на него начинали смотреть с уважением и он тут же становился в глазах окружающих человеком одаренным.

Девушки глядели на студентов этого факультета с особым интересом, друзья расписывали их способности. Многие мои одноклассники поддались моде. Они подали заявление на этот факультет, не имея ни малейшего представления о его назначении, но держались высокомернее всех. Потом на вопрос, куда поступили, они заученно повторяли ставшую уже затасканной фразу:

— Я обречен, я поступил на физико-технический.

По-моему, им гораздо больше нравилась реакция спрашивающих, чем будущая их специальность.

Вечерами мы часто собирались компанией на проспекте Руставели, болтали… Мы уже считали себя взрослыми, независимыми людьми. Каждый расхваливал избранную им профессию, каждый оправдывал и объяснял свой первый самостоятельный шаг.

Молчали, кажется, только двое — я и Хидашели. Я все еще не мог выбрать факультет, а у Левана, я это заметил, все было решено, но он, как всегда, не торопился сообщить о своем решении.

Я долго еще раздумывал, пока подал документы на факультет металлургии. Я был в Рустави один раз на экскурсии, и после этого из головы у меня не выходил этот огромный завод. Хорошо помню, как не мог оторвать взгляда от пятисоттонных мостовых кранов.

А в доменный цех мы попали в тот момент, когда сменяли фурмы. Тогда я не понимал, что тут делается. Фурмы сняли, и оттуда с пушечным грохотом вырывался огонь. Пламя било рабочим в лицо. Впереди стоял мастер, на плече у него лежал конец фурмы, и так он работал. Чуть дальше — рабочие. Они из шлангов обливали мастера водой. Их мужество поразило меня. Уже тогда я понял: одних знаний мало, здесь необходимы смелость и сила. Эту экскурсию я долго помнил и в один прекрасный день снова поехал в Рустави один и долго бродил по заводу. Решено, сказал я себе, буду металлургом, и только сталеваром. Мартеновский цех мне нравился больше других.

Когда я сообщил дома о своем решении, мать так закричала, что все соседи мигом сбежались к нам.

— Ты с ума сошел, — причитала она, — ты же совсем мальчик, не выдержишь…

— Замолчи сейчас же, женщина, не дури, — разозлился отец. И на эту тему мы больше в тот день не разговаривали.

А утром, только я проснулся, отец подсел ко мне.

— Твое решение окончательное?

— Окончательное.

— Ты хорошо все обдумал и взвесил?

— Хорошо, — отрезал я.

— А что ты на меня злишься?