Год активного солнца

— Когда я на тебя злился?

— Почему ж так холодно и коротко отвечаешь? — Отец помолчал, потом встал и пошел к двери.

Я провожал его глазами. Вдруг он резко остановился, обернулся и сказал:

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Но раз ты окончательно решил стать металлургом, то о другой специальности не думай. Не слушай разную болтовню. Свое дело ты должен полюбить по-настоящему. Металлургия — это очень тяжелая работа и трудная наука. Неуравновешенный, легкомысленный человек не может стать дельным мастером.

Отец ушел. А вечером кто-то из приятелей опять задал мне вопрос, волновавший в те дни нас всех:

— Ты решил наконец, куда идешь?

— Да, на факультет металлургии, — ответил я не задумываясь.

— На металлургический? — стремительно обернулся Хидашели.

— Да, да, — подтвердил я и испытующе посмотрел на Левана.

— Значит, и дальше будем учиться вместе, — сказал он и достал из кармана сигареты.

Мы долго гуляли в тот вечер. Хидашели курил и молчал, точно воды набрал в рот. Когда все уже стали расходиться, он подошел ко мне и тихо сказал:

— Давай оторвемся, есть дело.

Мы подождали, пока ребята распрощались, и зашагали по Руставели обратно.

— Может, зайдем куда-нибудь? — И Леван, не дождавшись моего согласия, направился к ресторану «Интурист».

Мне было стыдно сознаться, что в карманах у меня пусто, и я неохотно шел за ним. В ярко освещенном зале немножко растерялся. Честно говоря, в ресторан я попал впервые, а по Левану было заметно, что здесь он не новичок: выбирая удобный столик, подозвал официанта, предложил мне сигарету, хотя хорошо знал, что я не курю, и я взял ее и очень быстро пожалел об этом. В ту минуту я как будто играл роль какого-то другого человека.

— Что прикажете? — небрежно спросил подошедший официант. Очевидно, мы не произвели на него впечатления. Уж очень были зелены.

— А что у вас хорошего? — Леван, надо отдать ему должное, разговаривал как завсегдатай.

— Чего пожелаете, то и дадим, — так же небрежно процедил официант. Но Леван перечислил столько, что официант сразу оживился и заговорил уважительно: — А из кухни чего пожелаете?

— Вырезка есть?

— Для вас будет.

— Давай, давай, только вырезку не пережарь, и гранатов побольше.

— А вино какое прикажете подать? — уже подобострастно склонился официант.

— Как тебя зовут?

— Габриэль…

— Вот что, Габриэль, принеси пока две бутылки «Гурджаани»; но смотри, чтобы вино было холодным.

— Слушаюсь. — И он ушел.

— Знаешь, я очень обрадовался, когда узнал, что ты выбрал металлургический. Вместе будем учиться, вместе будем работать. Очень хорошо… — Вдруг Леван с кем-то поздоровался за соседним столом и вскочил: — На минуту оставлю тебя, не скучай!

Леван отошел. Я следил за ним. Неподалеку какие-то пожилые люди соединили два стола. Их было восемь человек. У меня в то время была дурацкая привычка все считать. Я не мог объяснить, почему и зачем я это делал. И тогда я взял и сосчитал их. Еще я сосчитал, сколько было в ресторане столов, а в оркестре музыкантов. Я помню все, как будто это было вчера. В зале висели три люстры, и на каждой горело по тридцать лампочек, но это я, кажется, сосчитал в другой раз.

Итак, я стал разглядывать этих восьмерых. Особенно выделялся один толстяк, одетый в просторный белый китель. Он обнял Левана и что-то рассказывал о нем своим товарищам. Все остальные, улыбаясь, глядели на него. Потом этот жирный человек предложил Левану стакан вина. Хидашели поднял стакан и произнес довольно длинный тост, стоя при этом навытяжку, как по команде «смирно».

Я ничего не мог расслышать из того, что он говорил. Было очень шумно. Время от времени они все смеялись и кивали головами.

Толстяк похлопывал Левана по спине и все повторял своим собеседникам что-то вроде: «Вот видите, я же вам говорил, что это за парень!» Леван выпил до дна. Кто-то протянул ему шашлык. Он поблагодарил и попытался уйти. Но толстяк пододвинул стул и настоятельно потянул его за рукав. Тогда Леван показал на меня, и толстяк посмотрел в мою сторону. Я отвернулся, зная, что они могут сказать Левану: «Приведи своего товарища», а мне совсем не хотелось идти к этим людям.

Официант принес закуску, и я уже начал подсчитывать, сколько может стоить угощение. Тогда мой бюджет состоял из денег на транспорт и кино, а стоимость этого ужина представлялась мне астрономической цифрой. Мне даже казалось невероятным — столько платить за еду…

— Извини, ради бога, что так долго заставил тебя ждать. Разговор получился длинный.

— Кто они такие? — спросил я.

— Знакомые… Бери осетрину.

Леван разлил вино.

— За наше здоровье, — сказал он.

— За наше здоровье! — повторил я.

После четвертого бокала я, непривычный к вину, развеселился, мне стало приятно сидеть в ресторане. И смелость откуда-то появилась. Я расправил плечи, оглядел зал. Почему-то мне очень хотелось увидеть кого-нибудь из знакомых, хотелось, чтобы и меня заметили и поняли, что я уже не мальчик и могу запросто ходить по ресторанам.

— А на какое отделение ты подал документы? — вдруг неожиданно спросил Леван.

В этот момент я и думать забыл о делах.

— На металлургию стали. Мартеновский цех меня привлекает больше всего, — чистосердечно признался я.

— Правильно решил, — согласился Леван, — я тоже выбрал сталь. Настоящая работа — это домна и мартен. Прокатки я не считаю металлургией. Лучше поступить на механический, чем стать прокатчиком.

— Я не думал, что ты выберешь инженерный, и тем более металлургический, — сказал я Левану.

— А почему, собственно, не думал? — Он снова наполнил бокалы.

— Тебя, по-моему, больше увлекают научные проблемы. Я думал, ты займешься теорией.

— Кто тебе это сказал?

— Тогда надо было идти на другой факультет, хотя бы на физтех.

Леван так засмеялся, будто говорил: «Какой ты наивный», — и достал сигарету. Долго, не спеша, разминал ее и о чем-то думал, потом зажег спичку, закурил, но не тушил ее, а долго смотрел на огонек, пока не обжег пальцы. Потом вдруг резко повернулся в мою сторону.

— На другой факультет, — повторил он, — а ты знаешь, какое положение на других факультетах? Там полно народу, доценты работают на полставки. Вот и виляй всю свою молодость хвостом перед старшими. Без этого ничего не достигнешь. А тебе хорошо известен мой характер: не могу и не хочу ждать милостыни. Самое паршивое, когда чувствуешь, что ты на десять голов выше своего начальника, который руководит тобой только потому, что родился раньше тебя. Вот хотя бы те люди, с которыми я сейчас разговаривал. Да, все они достаточно известны, на хороших должностях. А о чем они говорят, к чему стремятся? Идеалы, литература, искусство — все это за рамками их интересов и понимания. Если ты станешь говорить о чем-нибудь возвышенном, они будут смеяться над тобой. По способностям, по интеллекту они ниже тебя, но родились раньше, успели кое-что сделать, и потому они начальники, а ты изволь пляши под их дудку. Пройдут годы, переменятся роли, будет стыдно вспоминать об этом. После окончания я ни за что не останусь в институте… Попробуй прояви себя там — вылетишь, как пробка из шампанского.

— Но не все же такие? Есть ведь настоящие, большие ученые…

— Есть. Конечно, есть, но не с ними, к сожалению, придется тебе иметь дело.

— Тогда почему ты не выбрал специальность своего отца?

— Ты серьезно? — удивился Леван, — Неужели ты думаешь, что я дам кому-нибудь повод сказать, что мне проложил дорогу в науку мой отец, профессор? Ты, видно, плохо меня знаешь!

Леван выпил, забыв произнести тост. Я понял, что обидел его, и тоже с досады выпил до дна. А потом мы наполнили наши бокалы снова. Мне хотелось загладить свою бестактность, но я не знал как.

Леван выручил меня, заговорил сам:

— Если бы я не верил в себя, не стал бы хорохориться… Металлургический факультет просто создан для меня. В Грузии и двух приличных ученых в этой области не сыщешь. Если у человека голова на плечах, он быстро покажет, на что способен.

— А ты любишь специальность металлурга?

Он засмеялся и некоторое время молчал, а потом прищурился и ответил:

— Обычно любовь сопутствует победе. Ты думаешь, я не люблю музыку? Я не так уж плохо играю, но профессионалом пианистом никогда и не собирался становиться. Это было бы глупо. Тем не менее рояль доставляет мне большое удовольствие. Я ведь учился уже в девятом классе музыкальной школы. Еще год, и я бы ее окончил. Но когда человек учится музыке только ради своего удовольствия, то и девяти лет вполне достаточно. Я бросил ее, потому что мне не до удовольствий. Вместо музыки начал изучать второй иностранный язык. Когда человек задумал что-то большое, он должен отказаться от удовольствий и от любви тоже.

Леван смотрел на меня в упор. Я увидел его горящие глаза. Потом он постепенно пришел в себя.

— Оставим этот разговор. Да здравствует наша профессия!

Он чокнулся со мной. Я выпил молча. Меня удивила его откровенность. Голова шла кругом и от вина, и от неожиданных слов. Наверное, я был обыкновенным парнем, раз не думал о таких вещах. Возможно, Леван прав. Не знаю, тогда мне было не до анализа… Одно я понимал: что бы он ни говорил, парень он настоящий. Хотя иногда и выкидывал такие фортели, что я уж начинал сомневаться в его честности.

Помню, на уроке алгебры он говорил учителю:

— Вчера я так мучился над этой задачей и никак не мог ее решить. — Наши бездельники смотрели на него, открыв рты: они не выполняли домашних заданий, а он решал что-то сверх заданного, это было выше их понимания.

— А ну-ка выходи! — говорил учитель.

Хидашели выходил к доске и с блеском решал трудную задачу. И я в таких случаях не сомневался, что она была решена дома.

Мне и сейчас непонятно, зачем Леван это делал. Он и без того считался первым.

А вот теперь он не хотел идти по стопам отца только потому, что кто-то когда-то может сказать, будто Хидашели протежировали. Постепенно я убеждался, что не знаю Левана.

Леван заказал еще две бутылки вина.

— Хватит и одной, — попытался я его остановить.

— Что нам терять, выпьем!

— Ну как хочешь.

Я уже был здорово пьян, а Леван казался совсем трезвым. Теперь он молчал. Кто знает, может быть, жалел о том, что разоткровенничался. Мне почему-то стало жаль его, его энергии, его способностей.

Мы шесть лет учились вместе и дружили, но в тот день он впервые говорил со мной откровенно.

На эстраде оркестр играл какую-то ерунду. Старательно вопила сильно располневшая, немолодая тетка, жилы на ее шее тяжело набухали, когда она брала высокие ноты. На пышной груди в несколько рядов висели бусы. А напудрена она была так густо, что мне казалось, я чувствую запах пудры. Она почему-то все время смотрела в нашу сторону.

Мне очень захотелось подойти к ней и дунуть. Я представил себе, как пудра облаками взовьется вокруг.

Перед самой эстрадой сидели трое мужчин. Они, видно, были из деревни. Разинув рты глядели на певицу, подталкивая друг друга под столом, гляди-ка, мол, что за женщина, и заказывали одну песню за другой. Но, по-моему, их больше интересовало ее декольте, чем пение.

— Перестань глазеть, лучше выпьем!

Мы снова выпили. Бутылки были пусты, и все плыло перед моими глазами. К нам подошел официант, он что-то говорил Левану, но я помню только одну фразу «Не беспокойтесь, уже заплачено». По-видимому, заплатил тот толстяк. Не помню, как я вернулся домой…

За время нашей институтской жизни я не замечал за Леваном ничего плохого. Он прекрасно учился, товарищи любили, уважали его. И я его любил и всегда радовался, когда Левана хвалили при мне, когда узнавал о нем что-нибудь хорошее. Но воспоминание о нашем разговоре в ресторане всегда грызло меня.

Потом мы расстались надолго: Леван уехал в Магнитогорск, совершенно неожиданно отказавшись от аспирантуры. Почему же до сих пор память о той ресторанной пьяной болтовне сидит во мне? Ведь та его философия могла быть просто мальчишеским задором, желанием сразиться с жизнью…

С тех пор Леван очень изменился. Наверняка и взгляды его не похожи на прежние. И уехал он тогда за знаниями, за серьезными, глубокими знаниями. Работал везде без дураков. И все же в глубине души я чувствовал, что тот, старый, разговор не был случайным. Хотя теперь Леван вернулся и снова идет на завод, идет туда, где труднее, а не в научно-исследовательский институт. А может быть… Нет, к черту! Я терпеть не могу подозрительных, недоверчивых людей. Чего я хочу от него? В чем подозреваю?

Человек идет на завод. Тут все просто и ясно.

Я глубоко вздохнул и посмотрел на Хидашели. Он о чем-то весело разговаривал с товарищами и Маринэ. Право, я не подозревал, что так люблю Левана.

Нодар Эргадзе

Из семидесяти пяти человек, поступивших на наш первый курс, семьдесят были медалистами. Двух фронтовиков зачислили без экзаменов, а по конкурсу шли только трое. Поэтому мы совершенно не знали друг друга.

Помню, как я волновался. Начиналась новая жизнь. И я представления не имел о том, какой она будет. Только предчувствия, радостные и тревожные, переполняли меня.

Родные тоже подогревали во мне это настроение. Отец подарил часы. Тогда, спустя всего пять лет после окончания войны, это был роскошный подарок. И еще мне купили первый в жизни отрез на костюм.

— Сшей его в Тбилиси к Октябрьским праздникам, деньги мы тебе пришлем, — сказала мама.

Первого сентября я примчался в институт за два часа до начала занятий и был далеко не первым. Сердце мое учащенно билось. Я тревожно оглядывал ребят — ни одного знакомого лица. Поглядел в расписание. Оказалось, что в этот день всего две лекции: высшая математика и черчение. Я даже огорчился, что мой первый студенческий день будет таким коротким.

В коридорах толпилась уйма народу. Мне поскорее хотелось узнать, кто же в моей группе. Я даже пытался отгадать, заглядывая ребятам в лица. Точно я знал только одно — на курсе нет ни одной девочки. Да и какая нормальная девушка решилась бы пойти на наш факультет!

Я заранее нашел аудиторию, где предстояло слушать первую лекцию. У двери стояли ребята. Это, наверное, и есть металлурги. Среди них был один седой человек — я сразу обратил на него внимание. Наверное, фронтовик. Я тогда подумал: зачем ему в таком возрасте учиться? По своему внешнему виду он настолько отличался от всех остальных, что мне даже стало неловко.

Наконец прозвенел звонок.

Огромная аудитория моментально заполнилась. Здесь собрались три отделения — сталевары, литейщики, прокатчики, — у нас были общие лекции. Ребята с нескрываемым любопытством оглядывали друг друга. Наконец в аудиторию, прихрамывая, вошел тот самый седой человек. Очень тихо поздоровался с нами и поднялся на кафедру. Это был доцент Квернадзе.

Воцарилось молчание. Квернадзе не спеша достал очки, надел их и полистал курсовой журнал. Первым ему попал под руку журнал доменщиков. Он очень ясно произносил все фамилии и внимательно оглядывал вскакивающих со своих мест ребят. По-видимому, старался запомнить студентов. И мы тоже не отставали: поворачивали головы к встававшему и испытующе его оглядывали.

Вторым был журнал нашего отделения. Теперь я смотрел во все глаза — это были наши.

— Хидашели Леван! — произнес преподаватель.

Молчание. Никто не встал.

— Хидашели Леван! — повторил Квернадзе. Он снял очки и обвел аудиторию вопросительным взглядом.