Созвездие Близнецов

— Ну и... Не ну и, а сторож. Здоровый лоб с образованием. Почти с высшим. Пускай не кончил, но ведь почти... Интересную работу имел — выгнали... Стыд и срам!

— Оставь, — отмахнулся Сухов-Переросток, — оставь — устал.

Отец снял широкую пижамную куртку и стоял маленький, щупленький, в маечке. Сухов-Переросток иронически посмотрел на отца. Усмехнулся.

— Эх, не драл я тебя, — сказал отец, натягивая голенище, — не драл, а теперь поздно.

Он выпрямился и потопал блестящим сапожком.

— Ладно, — сказал отец, топнув другим сапожком, —  иди ешь.

Сухов-Переросток болтнул головой, прошел в кухню. На газовой плите булькал кофейник. Он иронически посмотрел на кофейник. На все посмотрел иронически. Это все был быт, предрассудки. Сухов-Переросток презирал предрассудки. Стукнув клепаными брезентовыми брюками, сел.

— Устал, — устало сказал Сухов-Переросток, — докатился!.. Ха! Ради чего я работаю сторожем? — сказал с горькой иронией и снял со сковородки крышку. Втянул ноздрями куриный аромат.

«Поспать? — тупо думал Сухов-Переросток. — Если спать, то не успею. При отце ничего делать нельзя. В каких условиях приходится работать! А надо спешить: осталось два дня. Нужно срочно действовать, пока отец будет на службе. В каких условиях!» —  скрежетнул зубами.

—  Солдафон! — сказал он и посмотрел на дверь.

Отец, маленький, аккуратный, стоял в дверях.

—  Солдафон! —  оскорбленно усмехнулся отец. Он помолчал. Сел на беленький табуретик, подбоченился. Ему было рано на службу.

— Нет, не солдафон, — сказал отец, — я офицер. Подполковник. А вот кто ты? Неудавшийся художник? Сторож? Скажи, в чем твое призвание?

Сухов-Переросток иронически улыбался.

— Эх, распустила тебя мать, — вздохнул подполковник. Грустно помолчал. — Послушай, я тебе отец, я тебе добра желаю. Ты знаешь, я не хотел, чтобы ты был художником. Я их не люблю — богема. Ты поступил в училище. Ладно. Я переменил свое мнение. Думаю: бывают и приличные люди, члены Союза художников, есть народные художники, академики, некоторые преподают... Ну, в общем, люди как люди. Ты учился, я тебе помогал. Стипендию ты не получал — хорошо. Кормили тебя, одевали, я сам тебе кисти, краски покупал, этюдники по двадцать семь рублей дарил. Учился ты — еле тянул. Год не дотянул — выгнали. Ладно. Что дальше? Имел интересную работу по профилю. Интерьеры, это же твой профиль? Что получается? Выгнали. По сорок седьмой! Стыд и срам, за прогулы. Встать вовремя не мог. Полгода не работал. Наконец устроился. Кем? Сторожем. Позор! И я думаю, — продолжал отец, — что случилось. Был парень как парень. Занимался в авиамодельном кружке, в футбол играл, боксом занимался, а после этого училища...

— В футбол играют только бездарности.

—  Дурак ты. Пеле что, по-твоему, бездарность?

Сухов-Переросток промолчал.

— Ты вот что, — раздраженно сказал отец. — Ты тут без меня черт знает чем занимаешься. Я знаю. Я тебе говорю: брось это дело, пока не поздно.

— Ладно, я тебя маршировать не учу.

— Моя служба не в маршировке заключается! — вскипел отец. — Это не царская муштра... Кх... Николаевское время... Кх... Я реподаватель, артиллерист...

— Послушай, — сморщился Сухов-Переросток, — что, это у тебя вместо зарядки по утрам?

Он попал не в бровь, а в глаз: у отца по утрам всегда было дурное настроение. Отец резко встал. Ему хотелось посмотреть на сына сверху вниз, но сын тоже встал.

— Ну, вот что, — сказал отец, — заруби себе на носу, я тебе говорю: ты свои занятия брось. Эти иностранные журнальчики, всякие сомнительные рукописи тоже брось. Я в своем доме нелегальщины не потерплю.

Ему не удалось посмотреть на сына сверху вниз, но последнее слово все-таки осталось за ним. Он четко, по-военному повернулся и по-военному вышел.

Сухов-Переросток, стукнув штанами о стул, сел. Стукнув по столу кулаком, сказал:

— Тупой солдафон!

И взялся за куриную ногу.

В прихожей хлопнула дверь.

«Ушел, — подумал Сухов-Переросток, — путь свободен».

Сделав длинными ногами три шага, он оказался в прихожей. Движения его были быстры и четки. Прежде всего на пол шлепнулся тулуп. С лязгом откинулась кованая крышка сундука. Длинные руки Сухова-Переростка выгребли из-под слежавшихся тряпок следующие предметы: большую консервную банку, шило и моток проволоки, плоскогубцы и механизм от будильника. Сгреб все в охапку и вынес на кухню. Сложил на стол и начал действовать.

«Да, Боган не годится, — подумал Сухов-Переросток, —  Боган работает по старинке. Где ему? Это только профаны, не знающие истинного положения вещей, могут принимать всерьез таких, как Боган. Он взывает к интеллекту, хочет воздействовать на умы, а в наше время нужна бомба. Я думаю, Минкин со мной согласится, — думал Сухов-Переросток. — Минкин умен: он должен меня понять. Ха! Боган...» — иронически подумал Сухов-Переросток.

Из консервной банки торчал пучок разноцветных проводов. Сухов-Переросток подумал — и некоторые из них соединил. Потом он в двух местах шилом банку проколол. Продел в дырки кусок проволоки, взял со стола механизм от будильника и этот механизм проволокой к банке прикрутил.

«Боган старомоден», — подумал Сухов-Переросток и приладил патефонную трубку с мембраной.

— Заведем на месте, — сказал Сухов-Переросток, — и пусть тикает.

Он улыбнулся одними ноздрями.

— Все, — сказал Сухов-Переросток.

Раздался звонок. Сухов-Переросток нервно вздрогнул и встал. Накрыл предмет полотенцем и в три шага вышел в прихожую. Открыл первую дверь, взялся за пуговку замка. Стоя между дверями, тихо спросил:

— Кто там?

Девический голос звонко ответил:

— Это я, Зинаида.

Сухов-Переросток с облегчением вздохнул и открыл дверь.

— Хорошо, что ты пришла, — сказал он, впуская румяную девушку в искусственной шубке. — Я страшно устал, а дома хранить нельзя. Отец все знает. Ну, может быть, не все, но во всяком случае подозревает: сегодня имел с ним разговор.

— Ах! — ужаснулась Зинаида.

— Да, — подтвердил Сухов-Переросток, — но у меня все уже готово. Унесешь?

— Готово? — радостно удивилась Зинаида.

— Готово, — ответил Сухов-Переросток, — учитывая условия, в которых приходится работать, я совершил невозможное.

— Ах, как бы я хотела вам помочь! — воскликнула Зинаида. — Я восхищаюсь всеми вами.

— Ну, положим, не все достойны восхищения, — снисходительно улыбнулся Сухов-Переросток, — однако пойдем.

Он провел ее в кухню.

— Где? — спросила Зинаида.

Сухов-Переросток рукой указал на стол.

— Это? — Зинаида кинулась к столу.

— Осторожно! — крикнул Сухов-Переросток. — Осторожно!

Он сам снял полотенце. Зинаида восхищенно всплеснула руками.

— Потрясающе! В такой срок!

— В наше время приходится действовать молниеносно, — важно ответил Сухов-Переросток.

— Так ты думаешь, Боган...

— Нет, он с его методами давно и безнадежно устарел. Вот увидишь, Минкин поддержит меня. Кстати, он тебе на эту тему — ничего?

— Больше — ничего. Даже последнее время ничего печатать не дает.

— Странно. А может быть, он... Нине отдает?

— Нет, что ты! — обиделась Зинаида. — Если бы дал, то только мне. Он больше никому не доверяет.

— Ну что же, это только подтверждает мои предположения. Именно я, и никто другой, разнесу эту стену.

Сухов-Переросток помолчал.

— Итак, — сказал Сухов-Переросток, — объект номер тридцать. Не ошибешься?

— Ну что ты? У меня тоже все готово.

Через пятнадцать минут Зинаида уходила от Сухова-Переростка, унося с собой перевязанный шпагатиком ящик, обыкновенную с виду посылку, а Сухов-Переросток наконец разделся и забрался в кровать. Но вместо того чтобы спать, он, сделав волевое усилие, вытащил из-под подушки свеженький, сверкающий глянцем журнал, посмотрел репродукции, а потом принялся читать вслух и нараспев:

— «Художник не выбирает и не абстрагирует предмет жизни: он идентифицирует выбранный им предмет в самой жизни». —  Так, — сказал Сухов-Переросток, — только не «художник» и не «он», а «я». Повторим. Я не выбираю и не абстрагирую предметов от жизни, я идентифицирую выбранный мною предмет в самой жизни. — Вот так, — удовлетворенно сказал Сухов-Переросток, — дальше... угу!

Аллан Капров определяет... нет, не Аллан Капров, а я определяю свою точку зрения: «Среди тех положений, которые, как я считаю, имеют значение в концепции»... так, повторим.

...парадоксальный момент просветления, свойственный философии Дзен... повторим.

...концентрация внимания на вопросе «Что это?»...

Сухов-Переросток зачем-то снова и снова повторял непонятные фразы, пока наконец не заснул.

6

Минкин отплюнулся: в рот попала борода. Поморгал желтыми ресницами, посмотрел в потолок.

—  Н-да, — сказал Минкин, — ну что же...

Вгляделся: лежал среди книг. Так и должно быть. Книги, книги, книги... Он всю жизнь их собирал. Недосыпал ночи, с утра собирался занимать очередь за редкой подпиской. Со временем это утряслось, образовались знакомства. Теперь звонили, если что. Предупреждали. Все равно знакомства продолжал расширять. Втайне даже гордился знакомствами. Был знаком с продавщицами. Нет, не с какими-нибудь там вульгарными продавщицами, а с благородными, понимающими продавщицами книжных магазинов. Они же его уважали за разностороннюю эрудицию, за широту взглядов, за отстраненный вид. Ну конечно, одними только этими знакомствами не проживешь. Доставал темпланы издательств, чтобы уж ничего не пропустить, а если выпадала командировка в периферийные города или бывали другие дальние дороги, где бы ни был, первым делом в книжные магазины. Там, конечно, диву давались простодушные, провинциальные продавцы, когда скупал во множестве приезжий бородач то, что, по их мнению, и даром не стоило брать. Но он-то знал, что, приехав назад, в Ленин­град, всегда обменяет с успехом ненужные ему экземпляры на книги, которые когда-то не сумел раздобыть. Да, знал, что не пропадет. Обменивал, выменивая иногда на одну ходовую новинку две, а то и больше необходимых ему книг. Случалось и наоборот, отрывая от сердца и сделав на прощанье нужные выписки, отдавал какую-нибудь удивительную редкость за очевидную для всех ерунду. Вот тогда удивлялись книжные продавщицы причудливости вкуса. Удивлялись темные книжные жучки. Удивлялись, но пользовались. Минкин молчал. «Не объяснять же? Странностей не нужно объяснять». И молчал.

Продавщиц для поддержания знакомства водил к Нине в салон. Там они в тонких разговорах находили себя: им было приятно внимание философов, художников, театроведов. Особенно приятно философское внимание. Философы были интеллектуальны, говорили серьезно, глядели солидно. Художники, как правило, были игривы, но и те хороши. Поэты были не от мира сего. Ну что ж, им приятно, а для дела полезно. Минкин тем временем добывал нужные книги, пополняя библиотеку. Библиотека не была самоцелью. «Нет это лишь средство, а цель… О, о цели до поры до времени помолчим». Пока же Минкин шел к цели, многим казалось, что в его библиотеке не хватает системы. Между тем система была.

Минкин усмехнулся.

«Вам кажется, странно, — усмехнулся Минкин, — вам странно?»

Да, библиофилам казалось странно. Разные бывают библиофилы, бывают библиофилы классические, собирающие редкие инкунабулы, книги девятнадцатого, восемнадцатого веков и даже более ранние книги. Есть любители переплетов из телячьей кожи, есть любители сафьяновых переплетов; любители сафьяновых переплетов, как правило, более тонки, но ни те ни другие не интересуются содержанием книг: их больше занимает качество пористой бумаги, какая-нибудь виньетка и другие такие же тонкости. Бывают собиратели тематические. Те собирают символистов, другие акмеистов, некоторым необходимо иметь все издания романа Горького «Мать». Один любит Георгия Адамовича, другой — Георгия Иванова. Есть любители поэзии вообще. Они собирают решительно все поэтические издания. Есть собиратели журналов.

Минкин собирал не так, он собирал по-другому. Что-нибудь хочет достать, говорит совершенно точно, что именно. Но сегодня нужно одно, а завтра кое-что из совершенно другого раздела. Например, в среду достанут ему из-под прилавка исследование доктора Келлера «Современные психопаты» тысяча восемьсот девяносто второго года издания, а в пятницу он покупает за шестьдесят семь копеек «Историю создания русского парового двигателя» в мягкой обложке. Казалось бы, нет никакой системы, а вот система была, только система непостижимая для не имевших ключа. Следуя этой системе, он покупал и брошюрку за двадцать копеек, и ветхий томик за тридцать рублей, а то даже отпечатанный на машинке перевод или перепечатку с какой-нибудь уж совсем редкой книги. Да, система.

Минкин снисходительно посмотрел на воображаемых библиофилов. «Вам странно? Я это знаю. Я принял это к сведению».

Он сел на диване, взъерошил бороду, сунул ноги в больничные шлепанцы. Встал, прошелся по комнате особым манером до окна. Посмотрев в окно, увидел снег. Это его озадачило. Некоторое время он постоял у окна, посмотрел на снег.

«Ну что ж, — Минкин встряхнул волосами, — примем это к сведению. В конце концов, этого и следовало ожидать».

Он отошел от окна — со всех сторон книги.

«Кроме того, это очень красиво, — подумал Минкин, — это лучше всякой мебели. Мебель это пошло, а книги — нет».

Взял нужную, раскрыл, полистал. Сел на коврик, раскрытую книгу положил перед собой.

«Открыть форточку? — подумал Минкин. — Нет, холодно сегодня, лучше — озонатор».

Встал, полез под стол и вытащил оттуда черную, всю в дырочках штуку. Включил, и в комнате запахло электричеством. Понюхал электричество и сел на коврик. Заглянул в книгу и стал особым манером укладывать ногу — не получилось. «Скажите пожалуйста, не получается! Ну что ж, этого и следовало ожидать. Так сразу, конечно, и не получится. Хатха-йога постигается упорным трудом. Ну что ж, тогда —  пранаяму, а потом — медитировать». Совершил пранаяму, то есть особым манером дышал, а медитировать не вышло — не умел.

«Ну что ж, этого и следовало ожидать. На сегодня довольно, а Хатха-йогу нужно будет все-таки освоить. Не сразу, конечно, но главное — книгу достал».

Надел брюки, свитер, пиджак, взрыхлил волосы, бороду растрепал. Подошел к зеркалу — в основном остался доволен.

«Только вот моргаю. С этим нужно бороться. Моргание, конечно, признак, но я не нуждаюсь».

Прошелся вдоль полок особым манером, аккуратно ладонью книги выровнял.

— Книги! У меня принцип, — с удовольствием сказал Минкин и посмотрел на библиофилов.

Минкин собирал книги по особому принципу. Нет, в его библиотеке были, разумеется, и поэты, но уже какие-нибудь совсем исключительные, упоминаемые разе что в примечаниях; была и проза, но тоже только то, что абсолютно невозможно достать. Однако суть коллекции заключалась не в этом. Минкин мыслил системно — и книги были научные. По разным вопросам. Ну, во-первых, было несколько серий. Вот, например, серия «Жизнь замечательных людей». Эта — была вся целиком. Интересная серия: из этой серии можно извлечь много полезного. Минкин извлекал: один писатель был алкоголиком, у другого был геморрой, третий бессовестно жульничал в карты; о композиторах еще интересней: Гофман любил изобретать, Вагнер мог писать музыку, только надев зеленый халат. Другим дела нет до этих, казалось бы, мелочей, а Минкин извлекал. Извлекал и классифицировал.

Было несколько энциклопедий — бездна информации. Какую фамилию ни возьми — деталь. Медицинский раздел был представлен психоаналитиками. «Фрейд многое объяснял в природе аномалий». Был Абу Ольфа Радж и «Физиогномика» Аристотеля. Книга по френологии тоже была, пока одна. Лицо и череп занимают важное место в жизни человека. Очень интересовался Минкин хиромантией и хирософией — этих книг было много. Была «Астрология». Но, главное, были мемуары. Без мемуаров обойтись было невозможно, и они составляли большую часть библиотеки. Это был фактический материал. С ним проводилась большая научная работа. По вопросу, которым занимался Минкин, в то время еще не было специальной литературы. Поэтому Минкину приходилось черпать информацию из разных источников. И вот источники были. Они стояли на стеллажах, пестрыми лентами опоясывали стены, распирали стенки книжного шкафа, расширяли эрудицию. Минкин был человеком большой эрудиции.

—  Да-а-а, — сказал Минкин. —  Да-а-а... — протянул он задумчиво, — книги у меня не стоят на полках без дела. Я их читаю, читаю, — повторил он. —  Я читаю их постоянно, читаю везде: дома, на работе, в поездах, в трамваях, в ванной, даже... хм... — Минкин запнулся. — Везде, — обобщил Минкин и подошел к столу.

За этим столом провел немало бессонных м-м… часов. Провел колоссальную научную работу. Черпал, извлекал, классифицировал, составлял таблицы, сопоставлял. Он был пионером. Труден путь пионера. Труден, но почетен. Труд был окончен.

— Условно окончен, — сказал Минкин, — он перманентен, он развивается.

Вынул из ящика пачку листков машинописного текста и еще один мелко исписанный листик.