Созвездие Близнецов

— Кто бы это?

Глаза привыкли к темноте. В окнах слабо мерцало.

«Ну да — на улице должны быть фонари и лунный свет», — подумал Боган.

Боган поднял руку и сказал:

— Видно.

Даже как будто фосфоресцирует рука. Да, вот растопырил пальцы — видно. Между пальцами призрачный блеск. Попытался сложить два пальца.

«Вот эти: безымянный и средний». Пальцы почему-то не складывались.

Боган поднялся и отошел на середину комнаты. Оглянулся. Фосфоресцировали вокруг предметы. Фосфоресцировали, но не складывались пальцы. В дверь колотили.

— Кто? — голос не слушался, пегие волосы шевелились и пальцы не складывались.

«Если сложу пальцы, тогда спасен, тогда он не сможет войти». —  Боган уже знал кто.

В дверь ломились. Боган изо всех сил сжимал пальцы, но пальцы не слушались, не складывались.

Гипнотически медленно стала открываться дверь. Волосы на голове шевелились, Боган даже слышал их шевеление, но ничего не мог сделать — он весь занемел. Дверь отворилась и оттуда, из темноты, из глубины, появился с синей бородкой призрачно-бледный Тербенев. С бледного лица неумолимо, неотвратимо смотрели глаза, черным огнем прожигали насквозь. Тербенев садистски, зловеще так улыбнулся — улыбка прошелестела. Он, может быть, был даже и не Тербенев, а какой-то оперный князь, ужасный злодей, интриган. Он сделал неслышный шаг вперед.

«Чего он хочет? Нет, это Тербенев».

— Козу! Сделай козу, Паша, — гробовым голосом сказал Тербенев.

— Что? — беззвучно прошептал Боган.

— Козу. Козу-у-у! Вот так, Паша.

И Тербенев торжественно, совсем ритуально сложил тонкие пальцы в козу. Боган с ужасом отступил. Тербенев, делая пальцами козу, поплыл к нему, черные глаза жгли. Боган попятился.

«Глаза-а-а! Глаза!»

Пегие волосы шевелились. Боган пригнулся, втягивая живот, но пальцы настигли, ткнулись Богану в бок и пошли вдоль и поперек циркульными ножками по телу, защекотали.

— Козу, козу-у-у! — пел Тербенев оперным княжеским голосом. —  Баду-баду-баду... Сделай козу, Паша. Еще никто не делал козу.

Боган отпрянул, хотел бежать, но тут он увидел, что из темноты на него смотрит множество глаз и все они жгут и все делают ему, Богану, козу. Страшно, отчаянно закричал Боган и в холодном поту проснулся.

Некоторое время он не дышал. Лежал неподвижно, пока не прояснилась в глазах невнятная лепнина на потолке. Тогда, высунув из-под ветхого одеяла маленькую ручку, сложил пальцы как надо и облегченно вздохнул.

—  У-уф! — вздохнул Боган. — Это только сон.

В дверь постучали. Боган слабым голосом отозвался:

— Кто там?

— Павел! — раздалось из-за двери дамским голосом. — Вам звонили из интерната. Просили позвонить.

— Хорошо, позвоню, — прохрипел Боган.

И —  погромче:

— Я им позвоню.

—  У-у-уф! — вздохнул Боган. — Это был только сон, — еще вздохнул. — Я буду бороться!

Приподняв пегую голову, маленькими глазками зашнырял по комнате. Убедившись в безопасности, откинул одеяло и на маленьких, босеньких ножках, на цыпочках подбежал к окну. Подозрительно оглядел улицу и сказал:

— Меня это не касается.

Отошел, пересек комнату, выглянул за дверь. После всех этих действий вышел на середину комнаты, остановился, поднес руку к глазам, и, сложив надлежащим образом пальцы, сказал:

— Буду бороться!

И надел штаны.

На него смотрело множество глаз.

Он вынул из громадного резного буфета хлеб, колбасу и кефир. Сделал бутерброд. С мрачным удовольствием смотрел на холсты — нет, глаза не жгли.

«Да, глаза самая выразительная часть человеческого тела, — подумал Боган, кусая бутерброд. Его уши заходили в такт его мыслям. — Производит впечатление, жуткое впечатление, — думал Боган, — чем страшней, тем лучше. — Он отпил из бутылки кефира. — Это, пожалуй, посильней, чем у Сальвадора Дали. Да, глаза, — думал Боган, жуя бутерброд. — Глаза плюс угрюмая мрачность. Мрачная угрюмость, ну и что? Без рекламы нельзя: в наше время все делают себе рекламу. Сальвадор носит усы — это его стиль. А угрюмая мрачность — это мой, Богана, стиль. И это действует. Нужно заявлять о себе. Истинные гении только так и поступают. Вот я прямо и открыто заявляю о себе, и это действует. Нужно, необходимо подавлять и личностью, и угрюмой мрачностью... и глазами. Глаза впечатляют, — думал Боган, — в глазах есть философия, есть даже какой-то намек. Это вам не Сухов-Переросток, — думал Боган. — Сухов-Переросток непонятен, а я понятен. Ой, нет! — испуганно подумал Боган. — Я-то как раз и непонятен. Так, — успокоился Боган. — Нет, конечно же, я не понятен толпе. Толпе понятна только серая бездарность, а я сюрреалист. С одной стороны, как бы и реализм, а с другой — нет. Конечно-конечно. Но глаза — это ж надо было придумать! Дом с глазами. Кто видел дом с глазами? Никто. А он увидел. О, он все время видит глаза! Везде глаза, они преследуют его даже во сне». —  Боган поперхнулся. — Этот Тербенев, — подумал Боган, — ну что ему надо? Что он смеется, что издевается! Это, в конце концов, унизительно: „Паша, Паша...“ Какой я ему Паша! Для него нет ничего святого. Даже над картинами смеет смеяться, в неграмотности меня обвиняет. Еще какие-то имена называет. Конечно, умничать каждый может, а вот ты поди напиши такое. Не-ет, где страшно, там и сюрреализм. А что, если он знает? —  Боган похолодел. — Нет, этого не может быть, — успокаивал себя Боган. — Нет, конечно, не может быть. Минкин не выдаст, Минкин не подведет. Просто это зависть в Тербеневе говорит. Просто зависть. Он завидует, бездарный красавчик. Завидует, потому что у него нет комплекса неполноценности, а без комплекса неполноценности гения не бывает. И вот он завидует, потому что у меня комплекс есть. Ничего, Минкин не выдаст, Минкин не подведет!»

Боган вышел в коридор. В коридоре снял с висевшего на стене телефона трубку и набрал номер:

— Семена Александровича! Семен Александрович, это вы? Боган говорит. У меня все готово. Нужен будет рабочий, чтобы повесить. Нет, я сам принесу.

Боган повесил трубку, постоял, вернулся в комнату. Вытащил из-за большого холста с глазами щит поменьше, на щите нарисованы мужчина и женщина в позе полета. Заголовок: «За спортивную жизнь».

Боган оделся. На улицу вытащил щит. Сзади захлопнулась дверь. Боган прищурился.

— Да, снег, — сказал Боган, — я знаю. Ну что ж, зима так зима. Меня это не касается.

Но вид он имел оскорбленный. Оберегая от снега, по улице тащил свой щит. Два раза споткнулся. Пришел наконец. Поставил щит на панель уголком, чтоб не запачкать. Выдохнул морозный пар: «Уф...»

Рядом с дверью табличка:

ШКОЛА-ИНТЕРНАТ

Открыл стеклянную дверь. Просунул щит, просунулся сам. Уборщица подскочила, подержала дверь, пока прошел.

— Директор где?

— Да где ему быть? У себя.

Прислонил щит к стене. Поднялся по лестнице на второй этаж. За дубовой дверью гудело. Боган постучался и вошел. Молодой, интеллигентного вида директор отчитывал ученика.

— А-а, добрый день! — сказал интеллигентный директор. — Добрый день, я  сейчас.

«Ага, без обращения... — подумал Боган. — Без обращения, потому что отчества не знает. При ученике нельзя без отчества, а так — можно, — с горечью подумал Боган. — Можно просто — Павел. Ладно, посмотрим».

— Можете идти, — строго закончил директор. — Идите.

Подросток, покосившись на Богана, вышел, а директор, широко улыбнувшись, гостеприимно раскинул руки.

— Наконец-то! Не балуете вы нас, Павел. Нет-нет, — спохватился директор, — я не в упрек, я понимаю: искусство, талант, это требует времени. А что все-таки, Павел, можно будет как-нибудь заглянуть? Хотелось бы посмотреть хоть краем глаза, над чем вы сейчас работаете. Вы знаете, я много думал над тем, что видел у вас в прошлый раз, и... знаете, пришел к выводу, что это здорово. Просто здорово. Необычно! Неожиданно! И своеобразно. Во всяком случае, прежде я ничего подобного не встречал, а я ведь слежу за искусством. Нет, я все же за то, чтобы такие вещи у нас выставляли. Это будет. Это будит мысль. Пусть это непонятно, я понимаю, — упрямо замотал головой директор, — но это будит мысль. — Он кончил мотать головой. — Так я к вам загляну как-нибудь? Так, ненадолго... Ну, показывайте, показывайте, чем вы на этот раз нас порадуете. Я чувствую: опять что-нибудь сверхъестественное.

«Нет, он ничего, — подумал Боган, — он все-таки понял. Способен понять, — поправился Боган, — однако это все же только оттого, что я взял верный тон. Да, угрюмая мрачность, — думал он, спускаясь за директором по лестнице, — нужно подавлять».

Директор всплеснул руками, увидев щит.

— Потрясающе, Павел! — Затуманенным взглядом еще раз посмотрел. — Потрясающе!

С чувством стиснул Богану руку. Обернулся к уборщице:

— Екатерина Ивановна, двух учащихся возьмите, пожалуйста, — и снова принялся любоваться щитом.

Уборщица привела двух огромных подростков.

— Осторожно! Осторожно! — восклицал директор, забегая по лестнице вверх. — Не повредите.

— А чего это глаза уж такие большие? — усомнилась уборщица.

Боган хмыкнул:

— Это выразительно.

— И руки уж больно длинны...

— Это экспрессия.

Директор вмешался:

— Да-да, не мешайте, Екатерина Ивановна, это экспрессия. Где вешать, Павел э-э-э...

— Игнатьевич, — не удержался и подсказал Боган.

— Да-да, я вспомнил, — покраснел директор. — Да. Где вешать, Павел Игнатьевич?

Боган зоркими глазами стрельнул по коридору. Рука со сжатыми пальцами ткнула наобум.

— Здесь.

Про себя отметил: положение пальцев правильно.

Директор с глубоким чувством сказал:

—  Большое спасибо вам, Павел Игнатьевич! Мы объявим вам благодарность в приказе.

Он с восхищением смотрел Богану вслед. Потом уборщице строго сказал:

— Вы даже представить себе не можете, Екатерина Ивановна, кто у нас работает. Когда-нибудь... — Он не закончил, ему показалось, что уборщица в будущее не верит.

А Боган, выйдя на улицу, хмыкнул.

«Благодарность... В приказе... — саркастически подумал Боган. — И все-таки я его подавил, — с удовольствием подумал он, — все-таки подавил. Правда, может быть, насчет отчества пережал? Нет! Не пережал. Все правильно, нужно подавлять. Подавил — тогда разговаривай. Вот и на работу могу не ходить — понимает, с кем дело имеет. Правда, этот Семен не такой жлоб, как другие. Как эта уборщица, например. Пусть зайдет — это даже лучше. Для отношений».

Посмотрел на небо, поежился:

«Зима? Ладно, это меня не касается».

Толкнул дверь. Войдя в комнату, зябко потер маленькие ручки — пальцы правильно. Потер уши.

«Холодно, черт возьми, на улице!»

Посмотрел на холсты: да, это поразит, это современно. Подсознание плюс громадный интеллект. Научно и современно.

«Сухов-Переросток?» — тревожно подумал Боган.

«Нет! —  Боган прянул ушами. — Нет!»

Сложил надлежащим образом пальцы, посмотрел на них, посмотрел на холсты.

«Нет, главное, разбудить подсознание и интеллект. Я разбужу подсознание, Минкин разбудит интеллект. Сухов-Переросток авантюрист, — подумал Боган. — Что он может предложить? Чем может поразить? Авантюрист, — убежденно подумал Боган. — Нет, я не буду пускаться в авантюры, — решил Боган, — я научно добуду себе славу!» — и скрестил руки на груди.

5

Сухов-Переросток стряхнул снег и вошел в прихожую. Долго закрывал дверь. Сбросил на сундук казенный тулуп, вздохнул. В тусклом зеркале отразилось вогнутое лицо, ноздри, сонные глаза.

— Поспать бы, — сказал Сухов-Переросток, — хоть бы часика два.

Из коридора в мятой полосатой пижаме вышел отец.

— Отдежурил? — спросил отец.

— Как видишь.

— Поешь?

Сухов-Переросток иронически зевнул. Сверху посмотрел на отца, подумал.

— Подумаю, — ответил Сухов-Переросток.

— Об этом думать нечего, надо есть, — по-военному строго сказал отец. (Отец был военный.) — Думать надо о другом. Подумать стыдно — сторожем работает. До чего докатился! Сторож в гастрономе.

— Ну и сторож...