На цыпочках

«Вероятно, он здесь прикуривал», — отметил я и услышал, как где-то этажом или двумя надо мной щелкнул замок.

Я еще немного постоял на площадке и вышел из подъезда. Дождь уже совсем прекратился, и люди из парадных тоже куда-то исчезли — возможно, они просто разошлись по своим делам, — но мне теперь не было до этого никакого дела. Мне теперь и так все было ясно: понятно, например, было, почему тот прохожий не остановил меня и почему не стал ждать на лестнице, понятна мне стала теперь и жалость девушки, выражение ее лица — все мне было понятно. Я стоял на каменной ступеньке парадной и не смотрел на тянувшуюся передо мной железнодорожную насыпь, так как это было уже не нужно.

«Что ж, — подумал я холодно, — я вернусь. Конечно, пора. Дождь кончился, и ничто мне не поможет. Ну и хорошо, — даже с каким-то удовлетворением подумал я, — не поможет. Я вернусь. Но я не пойду больше в алюминиевые ворота — мне не к чему скрываться, и так все всем известно.

Я вернусь, но я еще раз, в последний раз пройду мимо окна кафе, чтобы та девушка в брюках... чтобы она запомнила меня навсегда. И проходя, я сделаю что-нибудь такое... что-нибудь... ну, например, прижму кулаки к глазам... чтобы она запомнила меня навсегда».

И я пошел. Не обращая внимания на железнодорожную насыпь, ни на стену того учреждения, я вернулся по длинной и все еще мокрой улице, безлюдной, как во время дождя, миновал алюминиевые ворота и даже не взглянул туда — я прошел мимо них до угла. Но когда я, нарочно не убавляя шага, искоса взглянул на широкое окно кафе и уже приготовился было дернуть заранее сжатые кулаки к глазам, я увидел, что девушки больше нет в этом окне — другие люди стояли там.

Обмякнув и опустив руки вдоль тела, я остановился на краю тротуара. Улица была пустой, и мне не на чем было остановить свой взгляд.

«Так. Значит, так, — подумал я. — Значит, нет девушки, и я один. Тогда — все, и если до сих пор еще длится ожидание, то это только потому, что они дают мне шанс: великодушно позволяют мне открыться самому. Эти, другие, они чувствуют себя вправе. И сейчас они вправе. И они в этом правы, потому что если бы кто-нибудь из них смог проникнуть в меня... Нет, он ничего не увидел бы там, но он опознал бы меня. А тогда он разоблачил бы меня, он раздавил бы меня без всякого сожаления. И вот они, кажется, меня узнали. Антон Иванович, видимо, давно подозревал меня, только у него не было доказательств — одни подозрения, — а теперь... Я выдал себя. В момент обострения, в момент особенного напряжения нервов, когда и в одиночестве чувствуешь себя так, как будто тебе заглянули в лицо...

А здесь, когда все они хлопочут, и это как будто не имеет прямого отношения к тебе, но само твое присутствие выдает тебя, и достаточно всего лишь подавить вздох, чтобы любой из них указал на тебя пальцем и крикнул: это он!

Ну, что ж, пусть указывают, но мне не нужно их шанса. Своим великодушием они не купят моего признания. Какое признание! Нет, главное — никогда ни в чем не признаваться. Потому что это стыдно, просто нецеломудренно. Нет уж, пусть сами — я ничего не подтвержу. Я уже давно понял: это — ловушка. Пусть великодушная, пусть благородная, но все равно ловушка, и потому самым достойным будет — изворачиваться до конца. Кто угодно, но не я сам. И теперь, пока меня еще не прижали к стене, пока пальцем еще не ткнули в меня, я лучше буду ждать, и лучше я задохнусь от страха, но не ускорю их торжества. И когда они наконец сойдутся вокруг меня, когда сузится и сомкнется круг, когда сомкнется он до последнего предела, так, что нечем уже станет дышать, я прижмусь вот к этой стене и буду шипеть на них».

Я почувствовал на своем лице какую-то новую, неприятную улыбку, почувствовал ее всей кожей лица, и глаза наполнились от горла кровью или желчью, но в общем теплой и тяжелой горечью, и сердце колотилось уже в голове. Но одновременно пришла и готовность стоять, и готовность идти, и готовность смотреть на них, прямо на них, не таясь и не отрывая взгляда, и может быть, это они отведут глаза.

Тяжелыми, но решительными шагами я поднялся по лестнице. Дверь была по-прежнему открыта, но Антон Иванович больше не стоял в дверях. Я прошел по коридору и вышел на кухню. Вот и он, Антон Иванович: он сидит на том самом рундуке, и вид у него усталый и несчастный. Справа и почти что у окна на трех деревянных табуретках, наклонившись в кружок, сидят и о чем-то шепчутся две соседки и какая-то незнакомая мне женщина в черном кружевном платке. Никто из них не оглянулся, когда я вошел, и Антон Иванович не пошевелился. Я подошел к нему, остановился и посмотрел на него прямым взглядом, прямо ему в глаза. Он как будто выдержал мой взгляд, но я продолжал смотреть. Я смотрел в его глаза, светлые, выцветшие, с красноватыми отечными веками, смотрел, пока не задрожали от неуверенности его напряженные зрачки. Я усмехнулся, но в моей улыбке не было ни удовлетворения, ни насмешки, и мне не было жаль Антона Ивановича — я просто устал и промок. Я взял со стола эмалированную кружку и налил из крана воды. Она была сырой и теплой на вкус. Отпив немного, я выплеснул ее в раковину.

Серый кот, спрыгнув с окна, подошел ко мне. Я наклонился, и пот струйками побежал от ушей на лицо. Или я еще не просох...

— Ну, не плачь, не плачь! — услышал я шепот Клавдии Михайловны.

— Так ведь единственный сын, — тихо прозвучал ответ. — А она живет и не вспоминает о нем.

Не переставая гладить кота, я прислушался. Говорила женщина в черном платке: тихо, но можно было услышать.

— Он как придет, а она ему: здравствуй, Толя. Садись, Толя. Все, как придет, она ему: садись. И все — так. Потом уж и я замечать стала — да что тут скажешь?

Я не понимал, о чем идет речь, а женщина говорила:

— И каждый день, чуть только он спустится, а она уже тут. И все Толик, Толик, Толик... и все гладит, гладит, гладит...

— Ну, не плачь, не плачь.

— Так ведь единственный сын, а она живет и не вспоминает о нем.

Я оставил кота и осторожно прошел мимо женщин в коридор, стараясь не глядеть на ту, в черном. Где-то на середине коридора меня догнала Клавдия Михайловна. Она ухватилась за мое плечо и, когда я повернулся, с любопытством заглянула мне в глаза.

— Вы что? — прошептала она. — Не надо! Вы лучше посмотрите на меня, с меня берите пример. Главное, что вы не знаете. А я им говорила, я им уже про все говорила. И вы не расстраивайтесь: просто по улице шел человек, а навстречу ему — судья. И тот на него так посмотрел, что этот упал и у него стали резаться зубы, которые до этого тридцать один год не прорезались. Все, — сказала она и замолчала, жадно глядя мне в глаза.

Я смотрел на нее, ничего не отвечая. Она отпустила мое плечо и на цыпочках убежала назад, на кухню.

Я повернулся и пошел по коридору к себе. Было что-то в сообщении Клавдии Михайловны ненастоящее. Что-то было неискреннее. Было похоже, что она просто ждала ответа на свои слова, какой-то моей реакции: что я скажу, не проговорюсь ли. Но ей-то какое до всего этого дело? Уже когда я вставил в дверь ключ, меня окликнул Антон Иванович. Он теперь снова обрел уверенность в себе и держался с достоинством. Он взял меня за локоть и, пожевав губами, внушительно сказал:

— Не верьте ей — она кликуша, — он указал большим пальцем через плечо вдоль коридора. — Ситуация на самом деле совершенно противоположная. Правда, не исключена возможность, что вы уже слышали об этом из более достоверных источников. Но я лично считаю, что во избежание недоразумений нужно должным образом осветить этот факт. — Он значительно посмотрел на меня и сказал: — В Красном море поймали говорящего дельфина. Вы понимаете значение этого факта? — Он сделал паузу и продолжал: — Так вот. Теперь его транспортируют морским путем, и он скоро будет в Мадриде. Вот так.

Антон Иванович потрогал козырек своей черной фуражки, повернулся и ушел. Я смотрел, как он, прямой, в черном лоснящемся костюме, твердо уходит назад по коридору. Я отвернулся.

«Ах, все это не то, не то! — с тоской подумал я. — Все это только отговорки, так, чтобы заморочить голову. Они только притворяются, они отлично все понимают, но пока, до поры до времени не касаются главного, не касаются существа. Нет, все это не то: это не на самом деле, а что на самом деле... просто ужас!»

Я вспомнил сказанные той женщиной на кухне слова:

«Там, если по лесенке спуститься, и всё до кромочки сплошь. У многих эти сумочки, все пестренькое было. Та парочка — тоже. Небо же исключительно чистое. Одно только облачко. Совсем маленькое. А по кромке всё стоят. Стоят и смотрят. Некоторые кричат и руками показывают. А там чем дальше, тем гуще: сначала, от лесенки, не так, там — больше, а до кромки уже кишмя кишат, много-много и кто как. Погода же — я говорю — солнечная. И они плывут, плывут: то пяткой, то плашмя, то головой. Но ведь там не больно — вода, И вот они плывут, столкнутся — и в  разные стороны, и опять плывут, а там снова столкнутся с кем-нибудь на этот раз другим, — и дальше: и все плывут, плывут, и сталкиваются, сталкиваются, как головастики, — и так до волнореза».

Каскадер

(Рассказ)

Я не помню, что я видел во сне, но проснулся я оттого, что кто-то дотронулся до моего плеча. Я поднял голову, приподнялся на кровати и увидел наклонившееся надо мной вощеное лицо Антона Ивановича и потрескавшийся козырек его морской фуражки. Антон Иванович был одет в черный с прожелтью костюм, и воротничок его стираной рубашки был стянут черным жеваным галстуком.

— Вы еще спите? — полушепотом спросил он, и из-за его плеча выглянуло худое озабоченное лицо Ивана Ивановича. Чуть подальше стояла Клавдия Михайловна и уже совсем в дверях — Александра Константиновна в платье с бледненькими цветочками. За дверью теснились какие-то люди в рабочей одежде. Все были как будто чем-то встревожены.

Я с испугом посмотрел на них.

— Который час? — спросил я, чувствуя сильное сердцебиение.

— Двенадцать часов, ноль восемь минут, — ответил Антон Иванович (он всегда точен). — Сигареточкой не угостите?

Я вытер рукой пот с лица:

— Вот, на стуле, Антон Иванович.

— Мы, собственно, зашли вас предупредить, — сказал Антон Иванович, вправляя сильным желтым пальцем в мундштук сигарету, — мы — предупредить, что у нас начинают косметический.

Он помолчал.

— Я имею в виду ремонт, — объяснил Антон Иванович.

Он снова замолчал.

— Так что вокруг нашего дома поставлены леса.

Только теперь я заметил, что в комнате не очень светло и от окна упала большая и резкая тень.

— Вот как, значит, леса... — сказал я и закурил. — А больше ничего, Антон Иванович?

— Больше ничего, — сказал Антон Иванович и жадно затянулся.

Я почувствовал себя неловко.

— Клавдия Михайловна, вы меня извините, пожалуйста, — сказал я, обращаясь на самом деле не только к Клавдии Михайловне, но и к Александре Константиновне. — Мне не совсем удобно... то есть, я хотел сказать, что мне нужно одеться... Во всяком случае, я очень благодарен вам за сообщение, Антон Иванович, но может быть, еще что-нибудь?

— Нет, больше ничего, — значительно ответил Антон Иванович, — только предупредить. Впрочем, если разрешите, еще сигареточку.

— Да, пожалуйста, возьмите всю пачку, у меня еще есть, — сказал я ему, хотя у меня больше не было сигарет. Но я немного трусил и потому врал.

— Нет, всю не надо, а одну возьму, — с достоинством ответил Антон Иванович и, взяв сигарету, добавил: — Мы предупредили, так сказать, а теперь мы пойдем — не будем вам мешать.

Мягко закрылась дверь, и я услышал, как тихо они все удалились: как будто они ушли на цыпочках.

Я встал, оделся и подошел к окну. Прямо под моим окном я увидел сырые неструганые доски лесов — Антон Иванович говорил правду. Накрапывал мелкий дождик, но чувствовалось, что он скоро пройдет.

После посещения в комнате было неуютно и зябко. Я вышел на кухню: и за кухонным окном тоже были леса, на кухне же, как ни странно, никого не было. Обычно в это время здесь кто-нибудь присутствует — сегодня же никого. Вообще, пока я умывался и готовил себе чай, никто не появился. Хоть бы кот мне встретился — нет, и кота не было. Все как будто попрятались по своим комнатам, но я, по совести говоря, был этому только рад.

Я не стал задерживаться дома. Наскоро выпив два стакана чаю, я поспешил уйти куда-нибудь. Не знаю даже почему, мне не хотелось оставаться здесь: то ли внезапное пробуждение так повлияло на меня, то ли от лесов было сумрачно, то ли просто от погоды в комнате мне казалось тоскливо, а может быть, мне хотелось постороннего общества, — и от этого всего, взятого вместе, я пошел бродить по улицам, чтобы не быть одному. Кроме того, я уже, правда, выйдя на улицу, подумал, что, может быть, мне стоит пойти в кино посмотреть приключенческий фильм — я вообще-то люблю детективы, особенно если какая-нибудь тайна или загадка. Люблю также и военные картины, хоть сам я по роду своих занятий человек штатский, все-таки не вижу в своей привязанности ничего удивительного: в конце концов и для штатского человека в военном фильме может оказаться немало захватывающего. Например, что важнее: любовь или долг? Что касается любви, то мне вдруг пришло в голову, что в такую погоду я бы с большим удовольствием посмотрел соответствующий лирический фильм: ну, скажем, про любовь. При этом не обязательно военный, а можно было бы и психологический, и хорошо бы цветной. Увы, сегодня нигде ничего такого не демонстрировалось, и хотя в витрине кинотеатра, в фойе которого я зашел, чтобы посмотреть репертуар, на афише была изображена симпатичная женщина в белой шляпке, сам этот фильм назывался «Старый педагог» — при чем же здесь любовь? Испытывая разочарование, не слишком сильное, потому что мне и в кино не очень-то хотелось, я отошел от витрины и отправился прогуляться по городу куда глядели мои глаза. Время от времени я приостанавливался у того или иного памятника или достопримечательности, свидетельствующей о героическом и культурном прошлом нашей страны, иногда для того, чтобы прочитать надпись на мемориальной доске — не жил ли здесь какой-нибудь человек, — а на самом деле просто для того, чтобы закурить и чем-нибудь занять свои глаза и мысли, так как я, несмотря на прогулку, все еще чувствовал какую-то неудовлетворенность и пустоту. Так я бродил по улицам, пока не вышел к какому-то старинному трехэтажному и не очень большому дому, окруженному, как и наш с соседями дом, лесами. Правда, в отличие от нашего с соседями дома, этот дом уже был наполовину выкрашен свеженькой лазурной краской. Он был выкрашен наполовину от крыши, включительно до второго этажа, и краска была не лазурная, как мне хотелось определить ее по одному первому впечатлению, а скорее, темно-голубая с оттенком зеленого или даже изумрудного цвета, она была краской цвета морской волны — вот как я хотел бы ее назвать.

Я стоял и любовался этим еще не вполне выкрашенным домом, и постепенно мне стала приходить на ум чрезвычайно приятная мысль — я подумал, что было бы очень неплохо, если бы наш дом тоже выкрасили цветом морской волны.

«Да что там, неплохо — это было бы превосходно! — воскликнул я. — Прямо-таки великолепно! Это бы удивительно пошло к нашему дому, тем более что он очень похож на этот, который передо мной: такой же трехэтажный, если не считать четвертого этажа. А ведь что ни говори, далеко не безразлично, в каком доме ты живешь, и с другой стороны, почему бы не покрасить мой дом этой краской, раз уж все равно вокруг него поставили леса?

Ну хотя бы с фасада, — подумал я, — с улицы... необязательно со двора, потому что, может быть, эту краску нужно экономить: может быть, ее мало или, во всяком случае, недостаточно. Тогда, конечно, можно со двора выкрасить другой краской, хоть желтой, это не так важно, любой, раз уж леса все равно стоят: но чтобы с улицы он выглядел красиво. Ведь так приятно вечером, особенно в белые ночи, когда поздно темнеет, подойти к дому цвета морской волны и, открывая дверь и как бы случайно при этом оглянувшись, увидеть восхищенные взгляды прохожих, и с гордостью почувствовать: вот в каком доме я живу!»

С такими мечтами я отправился дальше, вдоль по каналу, на котором стоял вышеописанный дом, и настроение мое в значительной степени улучшилось, хотя оно и с самого начала не было уж таким плохим — просто немного беспокойным от внезапного и необычного пробуждения, — но постепенно мои мысли о морской волне, точнее, о доме цвета морской волны, соединившись с теми мыслями о психологическом фильме и связанной с ним любви, привели меня к выводу о том, что как было бы прекрасно познакомиться с какой-нибудь красивой и умной девушкой и как-нибудь в период белых ночей прогуляться с ней по улице перед моим домом, который к тому времени, вероятно, уже будет выкрашен цветом морской волны. Потом мало-помалу и по мере того, как истощались мои мечты и фантазия, настроение у меня опять постепенно ухудшалось, вернее, утихло от бесцельности моего хождения по улицам города, и я снова вернулся своими мыслями к Антону Ивановичу, так внезапно разбудившему меня. Я вспомнил его предупреждение относительно лесов, но, думая об этом, мог только пожать плечами. Я пожал плечами.

«Вот разве оттого, что Антон Иванович очень обязательный человек? — подумал я. — Да, — подумал я, — он очень обязательный человек. Даже, пожалуй, до некоторого педантизма, что в отдельных случаях бывает и некстати. Ну вот хоть сегодня: зачем ему понадобилось будить меня? И так это неожиданно, резко...»

От воспоминания о пробуждении мне стало опять тоскливо и скучно, и во рту появился какой-то кисловатый привкус. Я закурил. Как все-таки может сказаться на настроении человека даже такая мелочь, как пробуждение.

Я вышел к какому-то скверу, окруженному высокими, выше деревьев, домами: они выходили сюда своими задними глухими стенами, никак не крашенными, а только имевшими на себе следы прежних, но давно разрушенных пристроек и флигелей. На этом, огороженном со стороны улицы сетчатой оградой, участке, помимо сквера и деревьев, помещалась в самом центре деревянная песочница для детей, и несколько семилетних мальчиков на маленьких двухколесных велосипедах с приглушенным свистом носились туда и сюда по влажным крупнопесчаным дорожкам вокруг решетчатых скамеек, на которых несколько скучных старух глядели на глухие стены своими безжизненными глазами и ничего не делали. По разбухшему барьеру песочницы две девочки (одна в белом пуховом берете) выкладывали мокрые бурые слепки из гофрированных жестяных формочек, и эти слепки аккуратно чередовались: один слепок с выпуклой бабочкой наверху, другой со слоником, потом опять с бабочкой и опять со слоником. Я некоторое время постоял здесь от нечего делать, потом мне почему-то стало неприятно смотреть на них и я отошел. Мне все не нравилось в этом скверике: и высокие глухие стены, и кусты, и мальчики с голыми лицами, мелькавшие на маленьких велосипедах, и слепые глаза старух — все было неприветливо и сиротливо, и настроение мое уже было вконец испортилось, когда на одной из боковых дорожек сквера я увидел девушку, которую сразу узнал. Я однажды уже видел ее, а теперь, конечно же, сразу узнал. Еще в тот раз, когда я увидел ее впервые, меня привлекло ее приятное, хотя отчасти узкое и, может быть, слишком бледное лицо, и потом я еще не раз вспоминал ее, но, в общем-то, не из-за лица, которое я, пожалуй, назвал бы не узким, а, скорее, острым, в том смысле, что в нем, в отличие от постоянно встречаемых лиц, было что-то особенное, непонятное, но такое, что очень хочется понять; и оно, то, что было в ее лице, было щемящим, может быть, болезненным, но это меня не отталкивало — мне казалось или я в тот момент подумал, что мне казалось, что именно при таком лице как раз и возможно быть откровенным, то есть с тем, у кого такое лицо, — но даже не из-за этого лица я несколько раз вспоминал ее и не так, как вспоминают обычно — не с какими-нибудь удивительными чувствами. Моими чувствами были только сожаление и благодарность, потому что я встретил ее в один из самых мрачных, можно сказать, трагических дней в моей жизни, в такой день, когда казалось, что все разрушено, непоправимо и всему наступил конец. И тогда я увидел сострадание в ее глазах. Пусть оно и не помогло мне, ее сострадание, но ведь оно было, и я не переставал вспоминать о нем. Теперь эта девушка оказалась здесь. Она, как мне показалось, грустно стояла на одной из боковых дорожек сквера — я к ней подошел.

Она подняла голову и некоторое время недоуменно, а может быть, даже высокомерно смотрела на меня. Потом она неуверенно улыбнулась, и я понял, что она меня узнала.

— Вы узнаете меня? — спросил я у девушки.

Она чуть наклонила голову.

— Ефак, — сказал я.

— Что? — осторожно переспросила девушка.

Я подумал, что так я могу, пожалуй, и напугать ее.

— Кафе, — сказал я, — я видел вас в кафе.

Она кивнула.

— Я помню, — сказала она, — я вас помню.

Некоторое время мы стояли молча, потом я спросил:

— Вы — гуляете?

— Гуляю, — ответила она, — если хотите, можете составить мне компанию.

Такого предложения я никак не ожидал. До меня даже не сразу дошло, что она сказала, а когда дошло, я сначала почти что растерялся. И уже только после всего этого я несказанно обрадовался.

— О, я с большим удовольствием! — обрадовался я. — Вы просто не представляете, как я рад, что снова вас встретил.

— Мне тоже приятно видеть вас, — сказала девушка.

Она взяла меня под руку, и мы вышли из скверика на улицу и пошли, и время от времени я оглядывался на нее и видел ее профиль, бледный и почти голубоватый, а глаза у нее были серые и удлиненные к вискам — словом, мне очень нравилось ее лицо, и красивое, и в то же время не вульгарное, как это иногда еще, к сожалению, бывает. И при этом она вела себя очень естественно и просто: вот ведь, взяла меня под руку... сейчас не каждая девушка возьмет под руку человека, с которым она почти не знакома.

— Я вас совсем не боюсь, — сказала девушка, — вы сразу вызвали у меня чувство доверия. Вы не такой, как все.

Я почувствовал еще большую благодарность, чем до этого: я и сам всегда думал, что я не такой, как все, а она сразу поняла.

— Вы тоже не такая, как все, — ответил я, — я это увидел еще тогда, я с тех пор часто вспоминал вас и мне было очень жаль, когда вы исчезли; а теперь вы взяли меня под руку, а в наше время вообще редко кто ходит таким способом — почему-то это не принято — идут каждый сам по себе, а некоторые в обнимку.

Я тут же спохватился, что, возможно, напрасно сказал ей про обнимку, потому что вдруг она примет это за намек, но она поняла меня верно.

— Я никогда не хожу в обнимку, — сказала девушка, — это очень вульгарно — ходить в обнимку. Зачем до такой степени обнажать свои чувства на улице?

Я сказал ей, что тоже так думаю и совершенно разделяю ее мысли и чувства, но только я не мог так четко их выразить.

Мы некоторое время шли молча, потому что я не знал, о чем говорить, и девушка, кажется, тоже не знала. Потом она повернула ко мне свое хорошее лицо и сказала:

— Я, наверное, оторвала вас от какого-нибудь дела?

— Что вы! — воскликнул я. — Наоборот, мне совершенно нечего было делать сегодня. Я даже хотел сходить в кино, но сегодня в кинотеатрах не идет ничего такого, что мне хотелось бы посмотреть. Но может быть, вам хочется посмотреть какой-нибудь фильм? В таком случае я с удовольствием посмотрю его вместе с вами.

— Нет, — сказала девушка. — Я никогда не хожу в кино, — она покачала головой. — Раньше я часто ходила в кино, я любила кино, а теперь не хожу.

Мне хотелось узнать, почему она перестала ходить в кино, но тут у станции метро я увидел цыганок, которые торговали там цветами. Я купил, у одной из них букет хризантем и преподнес его девушке, а она в ответ сказала мне, что любит хризантемы больше всех других цветов, и это связано для нее с воспоминаниями, так как ее жених всегда дарил ей именно хризантемы. Она ничего больше не сказала про своего жениха, а я как-то постеснялся спросить, и несколько минут мы шли молча, потому что я не представлял, о чем мне с ней говорить, и не потому, чтобы девушка была мне чужда и далека, и в прошлом я не раз воображал себе, как я разговариваю с какой-нибудь приятной мне девушкой, а про эту девушку я особенно воображал, тем более, что в принципе у меня есть что сказать, то есть есть много такого, что я хотел бы выразить, и я даже уверен, что сумел бы это, — но сейчас для этого был нужен какой-то повод, какой-то толчок с ее стороны, потому что не заговоришь же просто так, ни с того ни с сего, о чем-нибудь важном и душевном, о том, что чувствуешь и переживаешь. Чего, спрашивается, я буду лезть ей в душу, ну хотя бы по поводу ее жениха, потому что, если обстоятельства сложились так, что им пришлось по какой-то причине расстаться, то тут никакие слова не помогут, а, наоборот, можно затронуть какие-нибудь струны, которые зазвучат и, может быть, некстати. Поэтому я решил воздержаться и не говорить ей ничего, а только смотрел, как она нюхает мокрые хризантемы, хотя они и не пахнут.

За углом, начинавшимся от бетонного парапета направо, я увидел небольшое кафе. Я подумал, что вот кафе, в которое было бы неплохо зайти с целью выпить там по чашечке черного кофе или съесть мороженого, а может быть, девушка не откажется даже от бокала вина, если суметь ей тонко предложить. Да, совсем бы неплохо было выпить вина, особенно шампанского, потому что, по моему мнению, за приятное знакомство удобнее пить шампанское, чем любое другое вино, да и к мороженому шампанское больше всего подойдет. Я подумал обо всем этом как следует и сказал ей, а она неожиданно согласилась. Я боялся, что она не согласится, а, пожалуй, обидится на такое приглашение с моей стороны — все-таки почти незнакомый мужчина, но она, против ожидания, не обиделась.

Мы вошли в это небольшое кафе. Там было всего несколько столиков, и голубые шторы в полосочку создавали уют. Я предложил девушке сесть за один из столиков, за тот, который находился в углу, а сам отошел к стойке, чтобы взять для нас мороженого и бутылку шампанского, а когда вернулся, ее за столиком не было: на нем лежал букет хризантем, и через спинку стула был перекинут ее серый плащ. Сама она стояла поодаль у большого окна и смотрела на осеннюю улицу, где в это время уже моросил мелкий дождь.

— Ефак, — сказал я, подойдя к ней. — Вот теперь вы видите, что я имел в виду? — И я показал ей на белую надпись на стекле, которая с этой стороны читалась «Ефак».

Она повернула ко мне свое хорошее грустное лицо.

— Да, — сказала она, — это кафе многое мне напоминает.

Я напомнил ей, что то было другое кафе, а она подтвердила это с печальной улыбкой.

— Я помню, — сказала она, — и хотела сказать, что с этим кафе у меня связаны другие воспоминания. А эту надпись я помню.

— В ней есть что-то турецкое, правда? — спросил я. — Как будто это по-турецки — «Ефак»...

— Вы правы, — задумчиво сказала она. — Знаете, когда я думаю о Турции, мне всегда становится грустно: там нет любви к людям, — сказала она, — между мужчиной и женщиной там совсем другие отношения: там женщина раба мужчины.

С этим было трудно не согласиться — я согласился.

— Может быть, нам пойти за столик? — предложил я. — А то наше мороженое растает, а шампанское выдохнется.

— Да, пойдемте, — сказала она и прошла вперед меня в своем тонком коричневом свитере, обтягивающем ее изящную фигуру, и серых брюках, которые тоже сзади облегали.