Подъемы и падения интеллектуализма в России. Мои воспоминания

Ричард Кейнс – автор книг по физиологии, в частности книги «Нервы и мышцы». Кроме того, он публикует работы, связанные с научным наследием своих знаменитых родственников. Он издал книгу о путевом дневнике Чарльза Дарвина на корабле «Бигль» (1981), а также переписку Мейнарда Кейнса с Лидией Лопоковой (1989).

В 1999 г. в колледже праздновался 80-летний юбилей Ричарда Кейнса. В колледже он 18 лет возглавлял комитет, который курировал работу архива Чёрчилля. Ричард Кейнс во многом содействовал успешной работе этого архива. Он сохраняет воспоминания о своем дяде, знаменитом экономисте, в жизни которого деньги и культура всегда находили связь друг с другом, власть и деньги служили культуре и развитию науки.

Узнав, что я пишу книгу по истории Кембриджа, Ричард Кейнс пригласил меня к себе домой. Он рассказал мне о многих русских, которых он повстречал в Кембридже, – прежде всего об экстравагантной жене своего дяде Лидии Лопоковой, затем о Петре Леонидовиче Капице, с которым он неоднократно встречался, о математике Абраме Самойловиче Бесиковиче, о византинисте Дмитрии Дмитриевиче Оболенском. Он всех их хорошо помнил. Я попросил его записать свои воспоминания и затем опубликовал их как предисловие к моей книге о Кембридже. Думаю, что эти воспоминания стоят десятков книг. Поэтому привожу их здесь целиком в моем переводе:

«Насколько я помню, в Кембридже всегда присутствовали русские, которые придавали университету особую атмосферу. Благодаря счастливому случаю я встречался с некоторыми из тех русских, которых и до сих пор с хорошим чувством вспоминают в Кембридже.

Прежде всего, это русская балерина Лидия Лопокова, на которой мой дядя, экономист Джон Мейнард Кейнс женился в 1925 году. Лидия имела в Кембридже широкий круг близких друзей, которые всегда получали удовольствие от ее откровенных и остроумных замечаний, касающихся не только театральных и художественных предметов, но и многих других сюжетов. Хотя всё это она выражала на особом английском языке, в котором было много ошибок, ее комментарии всегда обладали очарованием. Через несколько лет после смерти мужа, последовавшей в 1946 году, она переехала из Кембриджа в Сассекс. Мы постоянно навещали ее там, до самой ее смерти в 1981 году.

В июле 1921 года молодой русский физик Пётр Леонидович Капица приехал в Кембридж с научным визитом и встретился в лаборатории Кавендиша с Эрнстом Резерфордом. Капица был сердечно принят, но когда он спросил, не может ли он поработать несколько месяцев в лаборатории, Резерфорд ответил отрицательно, так как в лаборатории не было достаточно места. Неожиданно Капица задал Резерфорду вопрос: “Скажите, какова степень допустимых погрешностей в ваших исследованиях?”. Тот ответил, что около 3 %. На что Капица заметил, что поскольку в лаборатории насчитывается 30 исследователей, его присутствия никто не заметит, так как в процентном отношении он будет в пределах допустимых ошибок. Этот находчивый ответ открыл Капице дверь в лабораторию Кавендиша и вскоре он стал одним из любимых сотрудников Резерфорда, настолько, что ему позволялось открыто называть Резерфорда “Крокодилом” за то, что тот имел привычку, выдвинув челюсть вперед, целеустремленно двигаться к решению научных проблем.

Очень скоро Капица стал членом Тринити-колледжа, где он получил должность исследователя, а в 1929 году был избран членом Королевского общества. Его работа шла успешно благодаря изобретению новой технологии для исследования малых частиц в сильном магнитном поле. Кроме того, он проводил очень элегантные опыты с гелием при очень низких температурах. Но, к сожалению, во время одного из регулярных посещений СССР в 1934 году он не получил разрешения вернуться в Кембридж и должен был до конца своей жизни оставаться в Москве, где он продолжал свои исследования в новом Институте физических проблем, куда были переданы изобретенные им в Кембридже инструменты. Только в 1966 году, через 32 года отсутствия, он вернулся в Англию для получения памятной медали Резерфорда в Институте физики. Я имел удовольствие беседовать в это время с ним в Чёрчилль-колледже, где его друг Джон Кокрофт стал мастером. В 1974 году Капица был избран почетным членом этого колледжа. А в 1978 году он был награжден Нобелевской премией за работы по физике низких температур. Капица умер в Москве в 1984 году в возрасте 87 лет.

В 1924 году Россию покинул Абрам Самойлович Бесикович. Поработав год в Дании, он приехал в Англию, где при поддержке знаменитого математика Д. Харди он получил возможность работать в Кембридже. Здесь в 1927 году он получил должность лектора, а в 1950 году удостоился престижного поста профессора математики. Через три года после прибытия в Кембридж он был избран членом Тринити-колледжа и здесь в течение последующих сорока лет оставался популярной личностью. Одна из его особенностей состояла в том, что он не признавал в английском языке артиклей. Иногда это служило поводом для насмешек над его речью. “Джентльмены, – сказал на одной из своих лекций Бесикович, – 50 миллионов англичан говорят по-английски так, как говорите вы, но 500 миллионов русских говорят по-английски так, как говорю я”. После этого насмешки прекратились.

Я вспоминаю взволнованное выступление Бесиковича в 1949 году на собрании членов Тринити-колледжа. Он выступал в защиту липовых деревьев в связи с тем, что кто-то из молодых членов колледжа предложил их пересадить. Он всегда очень заботился о состоянии парка в колледже, и в течение всего военного времени с 1939 по 1945 год, когда было мало садовников, его можно было видеть помогающим стричь траву с помощью маленькой ручной косилки. Характерно было и то, что после своей смерти в 1970 году он завещал часть своего состояния тем, кто убирал его комнату в колледже.

В 1938 году, будучи студентом, я встретил в Тринити-колледже еще одного русского – Дмитрия Дмитриевича Оболенского. Он получил образование отчасти во Франции, отчасти в Англии, и в отличие от многих русских, с которыми я встречался, говорил на прекрасном английском языке без всяких ошибок. Вскоре он стал ведущим авторитетом в области средневековой истории Западной Европы, в особенности по проблемам религии и культуры. После блестящего окончания университета он на короткое время становится преподавателем русского языка и литературы в Кембридже, но в 1950 году ему предлагает преподавательское место Оксфорд, где он получает должность и звание профессора. Но я с удовольствием вспоминаю, что в 1991 году кембриджский Тринити-колледж сделал его своим почетным феллоу.

Нет необходимости говорить о том выдающемся вкладе, который эти русские внесли в кембриджскую науку, но что объединяет их всех в моей памяти – это их исключительное дружелюбие и личное очарование. Я надеюсь, что в будущем еще встречу подобных людей, представляющих Россию».

Так Ричард Кейнс оценивает роль русских ученых в Кембридже. Он показал мне рисунки, на которых была изображена его русская тетка Лидия Лопокова. Сохранились многочисленные портреты Лидии Лопоковой, написанные многими художниками. Очевидно, ее яркий и независимый характер, манера говорить и танцевать привлекали художников. Одним из них был Пикассо. Его первые рисунки Лопоковой относятся к 1917 г., когда дягилевская труппа находилась в Италии. На рисунке, сделанном зелеными чернилами, он изображает ее вместе с Мясиным и Дягилевым. Замечательный ее портрет карандашом Пикассо нарисовал в 1919 г. в Лондоне. В это же время он сделал рисунок, изобразив ее и Мясина танцующими канкан. Наконец, он прислал из Нью-Йорка экспрессивный рисунок танцующей Лидии, сделанный на обороте ресторанного меню. Эти рисунки до сих пор хранятся в доме профессора Ричарда Кейнса в Кембридже, который мне довелось посетить.

Людвиг Витгенштейн – попытка бегства в Россию

Другой человек, о котором в Кембридже хранится добрая память, – философ Людвиг Витгенштейн (1889–1951). В Кембридже я постоянно находил места, где он бывал, и людей, которые помнили и спорили о нем. Это был самый крупный мыслитель прошлого века в Англии. И что самое интересное, он чуть не стал русским мыслителем. Во всяком случае, он собирался перебраться из Кембриджа в Москву. Об этом хотелось бы рассказать поподробнее.

Витгенштейн покоится на кладбище «Всех душ». А голос, услышанный мной ночью в Оксфорде, говорил мне, что я ответствен за «все души». Поэтому в Кембридже я занялся изучением биографии философа. Благо я хорошо знал директора архива Витгенштейна, который любезно предоставил мне возможность работы над его материалами.

Кембридж до сих пор хранит память о Витгенштейне. Здесь, на улице Гранчестер, в оригинальном здании авангардистского типа расположен представительный архив Витгенштейна. Это здание, спроектированное архитектором Колином Уилсоном, который интересовался идеями Витгенштейна, в 1991 г. было подарено архиву. В нем хранятся его рукописи, книги, фотографии, письма, фильмы – всего около 10 тысяч единиц хранения. Директором и организатором архива является выпускник Кембриджа доктор Майкл Нидо, с которым я хорошо знаком.

Архив Витгенштейна был основан первоначально Тюбингенским университетом. Но затем он переехал в Кембридж, поскольку основные материалы, связанные с Витгенштейном, принадлежали библиотеке Тринити-колледжа, а остальное находилось в Бодлеанской библиотеке Оксфорда и Национальной библиотеке Австрии в Вене.

Основная цель кембриджского архива заключается в публикации рукописей Витгенштейна. В настоящее время уже опубликовано восемь томов и в ближайшее десятилетие планируется издать еще 24. Кроме того, архив является международным центром изучения наследия Витгенштейна, в нем проводятся семинары и дискуссии для исследователей, которые приезжают в кембриджский архив со всего мира.

Я работал в этом архиве, знакомился с рукописями и с новыми изданиями. На основе этих исследований я напечатал несколько статей. Думаю, что самое интересное и до сих пор малоизученное в биографии философа – это его поездка в Россию. Но прежде чем перейти к этой истории, следует напомнить основные факты биографии Витгенштейна.

О жизни и философии Витгенштейна написаны сотни книг. В них подробно исследована биография этого выдающегося мыслителя, оказавшего огромное влияние на европейскую философскую мысль. Но пока что темным пятном в этих исследованиях остается поездка Витгенштейна в Россию. В своих публикациях о Витгенштейне, в книге об истории Кембриджа, в статье «Людвиг Витгенштейн: поездка в Россию», опубликованной в журнале «Вопросы философии» (2003, № 5), я попытался прояснить этот момент в биографии Витгенштейна.

Очевидно, что его визит в Россию не был просто туризмом, продиктованным любопытством к тому социальному эксперименту, который проводила страна «победившего социализма». Витгенштейн не был аполитичным человеком, скорее всего, он был принципиально антиполитиком. Большинство склоняется к тому, что желание Витгенштейна приехать в СССР и остаться здесь жить было продиктовано толстовским мотивом бегства от мира и хождения в народ. Австрийская утопия, связанная с учительством в сельской школе, не удалась. Витгенштейн намеревался испробовать новую утопию, на этот раз русскую. Витгенштейн планировал поехать в Россию, чтобы выяснить возможность остаться в СССР навсегда. Он не скрывал этого намерения перед друзьями. Очевидно, эта мысль о переселении в Россию была скорее не политическим, а моральным актом. Фаня Паскаль писала по этому поводу:

«По-моему, причины его желания поехать в Россию были связаны не с политическими и социальными интересами, а по большей части с моральным учением Толстого и духовными идеями Достоевского»[56].

Любопытно, что идея поездки в Россию высказывалась Витгенштейном еще раньше, задолго до 1935 г. Еще в сентябре 1922 г. он писал в одном из своих писем: «…по-прежнему в моей голове вертится одна мысль – о возможном бегстве в Россию». Так что через 13 лет он готовится к реализации того, о чем думал уже давно.

Витгенштейн тщательно готовился к поездке. С помощью русской студентки Фани, жены социалиста Роя Паскаля, он изучает в Кембридже русский язык, составляет свой собственный словарик русского языка, читает Достоевского и, как сообщает Паскаль, переводит на русский язык сказки братьев Гримм. Витгенштейн готовился к поездке в Россию со своим учеником Френсисом Скиннером, с которым он познакомился в 1931 г. и дружил до его неожиданной смерти в 1941 г. Скиннер был хорошим математиком, он получил степень бакалавра в Тринити-колледже. Он придерживался левых взглядов и записался добровольцем воевать на стороне республиканцев в Испании. Но по состоянию здоровья он не смог поехать ни в Испанию, ни в Россию. Тем не менее оба они взяли несколько уроков разговорного русского языка.

Далее, следовало получить разрешение на эту поездку от советских властей. В этом Витгенштейну огромную помощь оказал экономист Джон Мейнард Кейнс, который был хорошо знаком с советским послом в Лондоне Иваном Майским. 30 июня 1935 г. Витгенштейн обращается к Кейнсу с просьбой рекомендовать его Майскому.

Кейнсу не нравилась идея Витгенштейна уехать работать в Россию, он нужен был ему в Кембридже. Но Кейнс честно отозвался на просьбу Витгенштейна. Он послал рекомендацию, о которой тот просил его, послу Ивану Майскому. Более того, Джон Мейнард встретился с сотрудником посольства, помощником посла С. И. Виноградовым, который сказал, что как философу Витгенштейну было бы трудно получить приглашение от какого-то советского учреждения, но будет хорошо, если Витгенштейн будет владеть какой-то технической или медицинской квалификацией. Кейнс сообщает обо всем этом Витгенштейну, который получает возможность собеседования с Виноградовым. Как сообщает Витгенштейн, Виноградов был «чрезвычайно осторожен» в разговоре и ничего не обещал. Поэтому Витгенштейн планирует встречу с послом Майским, чтобы просить у него рекомендацию для двух учреждений – Института Севера в Ленинграде и Института этнических меньшинств в Москве (имеется в виду Институт малых народностей, который позднее превратился в Российский институт культуры). Он бы хотел получить от Майского не столько официальную, сколько неофициальную рекомендацию. Говоря об этом в письме от 6 июля 1935 г. к Кейнсу, Витгенштейн пишет:

«Я уверен, что вы отчасти понимаете причины, почему я хочу ехать в Россию, и я признаю, что отчасти они нехороши и даже ребячливы (bad and even childish), но в то же время верно, что за всем этим существуют глубокие и даже хорошие (deep and even good) причины»[57].

Сегодня можно только догадываться, что имел в виду Витгенштейн в этой чрезвычайно противоречивой характеристике его мотивов поездки в Россию. Быть может, он не очень уверенно чувствовал себя в Кембридже, так как его договор с Кингз-колледжем завершался. Но очевидно, существовали более глубокие, моральные и политические мотивы. Витгенштейн, несомненно, боялся прихода фашизма, и его поездка в Австрию убедила его в этом.

Так или иначе, встреча с Майским состоялась и оказалась многообещающей. В своем письме к Кейнсу Витгенштейн сообщает, что Майский был «определенно благорасположен и в конце беседы обещал сообщить адреса людей в России, которые могли бы сообщить мне нужную информацию. И он не сказал, что мне не стоит попытаться получить разрешение на жительство в России»[58].

12 cентября 1935 г. Витгенштейн приезжает в Ленинград, где он посещает Институт Севера и встречается с профессором философии Ленинградского университета Татьяной Николаевной Горнштейн. В Москве он встречается с Софьей Александровной Яновской, специалистом по математической логике. С ней он подружился, несмотря на то что при первой же встрече она с марксистской прямотой посоветовала ему больше читать Гегеля. Но Яновская вела себя по отношению к Витгенштейну по-дружески. Она не удержалась от восклицания – «Так это что, великий Витгенштейн?» В своих отчетах в Институте философии Яновская сообщила, что Витгенштейн якобы интересовался диалектическим материализмом. Это явное преувеличение. Он никогда не интересовался марксизмом, хотя есть сведения, что он читал первый том «Капитала» Маркса. Об Энгельсе он ничего не слыхал, а как сообщает его студент А. К. Джексон, о Ленине он отзывался как о «гении и философском примитиве». В беседе с М. Друри он говорил о Ленине:

«Конечно, то, что Ленин писал о философии, – это абсурд, но, в конце концов, он хотел что-то сделать. У него совершенно замечательное лицо, отчасти с монгольскими чертами. Разве это не удивительно, что, несмотря на их мнимый материализм, русские пытаются сохранить тело Ленина навеки?»[59]

В общем, Витгенштейн имел о марксизме самые поверхностные сведения и никогда не пытался углубить свои знания об этом предмете.

Очевидно, Яновской принадлежит идея получить заведование кафедрой философии, но не в Москве, а в Казани. Непонятно, почему именно Казань могла стать местом возможной работы Витгенштейна, не потому ли, что здесь учились его любимый Лев Толстой и «философский примитив» Владимир Ульянов?

Витгенштейн довольно быстро вернулся в Кембридж, он провел в России около 20 дней. Уже 18 сентября он посылает Муру открытку с видом Кремля и пишет в ней:

«Я вернусь в Кембридж примерно через две недели. Я постараюсь что-нибудь приготовить к публикации. Бог его знает, хорошо это или плохо, но я останусь в Кембридже на весь академический год и буду читать лекции. Если Вы не против, пожалуйста, объявите о моих лекциях»[60].

По возвращении в Англию он редко рассказывал о своей поездке в Россию. Но не существует никаких оснований полагать, что он был разочарован ею. Он постоянно положительно отзывался о России, высоко оценивал систему образования, а главное – восхищался тем, что не видел в России безработных. Даже сталинизм не представлялся Витгенштейну большой опасностью. Так что, по всей видимости, находясь в Кембридже, Витгенштейн ожидал приглашения на работу в Россию и переписывался по этому поводу с Яновской. Он посылает ей инсулин для лечения диабета. И в 1937 г., уже через два года после поездки в СССР, он замечает в письме Полу Ингельману: «Бог знает, что со мной станет, пожалуй, я должен поехать в Россию»[61].

Но, похоже, время работало против этого. В 1936 г. в Москве начались судебные процессы – Сталин избавлялся от своих друзей по революции, опасаясь возможных конкурентов для своей диктатуры. А в 1939 г. заключается печально знаменитый пакт Молотова – Риббентропа, на подписании которого присутствует Сталин как истинный организатор союза с Гитлером.

Так и не воплотилась утопическая идея Витгенштейна переехать в СССР и стать если не заведующим кафедрой философии, то хотя бы врачом в какой-нибудь местной больнице, чтобы по-толстовски помогать больным и сирым людям. Отчасти эта потребность реализовалась, когда во время войны Витгенштейн добровольно работал в лондонском госпитале, приезжая из Лондона читать лекции в Кембридж. Надо только радоваться тому, что это переселение не состоялось. Учитывая, сколько иностранцев безвинно погибло в сталинских лагерях, нетрудно предположить, что случилось бы с Витгенштейном, если бы он остался в России на более долгое время.

Тем не менее Витгенштейн навсегда остался любителем и поклонником русской культуры, философии и литературы. В Кембридже он дружил с Николаем Бахтиным, русским филологом и теоретиком литературы, братом известного теоретика литературы М. М. Бахтина. Именно Бахтин придумал название для следующей книги Витгенштейна «Философские исследования». Переписка между ними, так же как и воспоминания Фани Паскаль, опубликованы сегодня на русском языке.

Несмотря на то что о поездке Витгенштейна в Россию написано довольно много статей, многое в этой истории остается неясным. Прежде всего недостаточно исследованы мотивы и цели поездки. Что имел в виду Витгенштейн, когда в письме к Кейнсу он писал о «плохих и даже ребячливых» и «глубоких и даже хороших» целях поездки? Было ли это попыткой бегства от западной культуры, или это было поиском новой культуры?

Очевидно, в России Витгенштейн видел что-то новое, что противостояло общей картине шпенглеровского «заката Европы». Eще в 1931 г. в «Смешанных заметках» он писал, что «дух западной цивилизации, выраженный в индустрии, архитектуре, музыке, фашизме и социализме нашего времени», чужд ему, что он не понимает и не принимает целей этой цивилизации, смысл которой может быть выражен одним словом – «прогресс». Россия как своеобразный культурный тип воспринималась Витгенштейном как нечто внеположное западной цивилизации.

В одной из бесед, когда речь зашла об американской культуре, он сказал:

«Что мы можем дать американцам? Нашу наполовину умершую культуру? Американцы до сих пор не имеют культуры. Но у нас они ничему не могут научиться… А вот Россия – здесь страсти что-то обещают»[62].

Очевидно, что поездка в Россию означала для Витгенштейна не только бегство от западной цивилизации, но и поиски иного типа культуры, который он видел в России.

Дела в Европе шли всё хуже. Австрия после захвата Германией становилась недоступной для проживания страной. Об этом предупреждает Витгенштейна его итальянский друг, экономист Пьеро Сраффа. Сраффа рекомендовал Витгенштену получать английское гражданство и просить Кейнса помочь найти работу в Кембридже. Летом 1938 г. Витгенштейн представил документы на получение английского гражданства.

В 1939 г. Джордж Мур, возглавлявший кафедру философии (она называлась кафедрой моральных наук), уходит на пенсию и рекомендует избрать на свое место Витгенштейна. Это избрание было непростым, так как Витгенштейн был известен своей нетерпимостью и экстравагантным поведением. Чарльз Броуд, член философского факультета, не испытывавший больших симпатий к Витгенштейну, должен был признать: «Не избрать на это место Витгенштейна – это всё равно что не дать Эйнштейну кафедру физики». Большую роль в избрании Витгенштейна заведующим кафедрой сыграл Мейнард Кейнс. В результате 11 февраля 1939 г. Витгенштейн получает кафедру и звание профессора, а 2 июня – английский паспорт. Должность заведующего кафедрой философии Витгенштейн занимает до 1947 г.

Известно, что Витгенштейн был чрезвычайно категоричен в своих суждениях, он постулировал их как аксиомы и требовал, чтобы их признавали все его слушатели. В этом смысле показательна его дискуссия с австрийским философом Карлом Поппером. На семинар, руководимый Витгенштейном, был приглашен Поппер, который преподавал в Новой Зеландии. Речь шла о всеобщих философских суждениях. Поппер доказывал правомочность подобных суждений, Витгенштейн категорически отрицал их и при этом помахивал кочергой, взятой у камина. Витгенштейн спросил Поппера: «Приведите мне пример подобных суждений». Поппер ответил: «Пожалуйста. Нельзя угрожать приглашенному лектору кочергой». В ответ Витгенштейн хлопнул дверью и удалился. Этот эпизод кембриджской истории получил название «Кочерга Витгенштейна». На эту тему двое английских журналистов – Дэвид Эдмондс и Джон Айдиноу – написали занимательную книгу, рассказывающую о столкновении двух философских умов.

Интерес к философии Витгенштейна высок во многих странах мира, включая Россию, где о нем издано много интересных исследований. Совершенно очевидно, что Витгенштейн принадлежит всей европейской культуре ХХ в., но не менее очевидно, что в его работах отражаются традиции философской и интеллектуальной культуры Кембриджа.

Витгенштейн умер в Кембридже от воспаления предстательной железы. Последние свои дни он проводил в здании, расположенном рядом с Чёрчилль-колледжем. Я постоянно смотрю на его окна, проходя мимо этого здания. Дух Витгенштейна витает над Кембриджем. Очевидно, он по-прежнему что-то значит для современной молодежи, которая приходит на его могилу.

Витгенштейн похоронен на тихом тенистом кладбище на проезде «Всех душ», о котором я уже говорил. Я обнаружил могилу Витгенштейна случайно. Это была очень скромная мраморная доска, лежащая на земле. Когда я впервые посетил кладбище, могила была в плохом состоянии, плита была засыпана землей, текст на ней плохо читался. Помню, расстроенный, я рассказал об этом кембриджским друзьям. Надо отдать им должное, через несколько дней могила Витгенштейна была в полном порядке.

На родине Дилана Томаса

Находясь в Кембридже в 1992 г., я попытался найти преподавательскую работу в одном из университетов. Благо информация о вакансиях публикуется в газетах. Я послал свои документы по нескольким адресам. В конце концов, я получил предложение занять место приглашенного (visiting) профессора кафедры искусства в Институте высшего образования в городе Свонзи, Уэльс. Об этом сообщил мне декан факультета искусств Билл Гаскинс. Это приглашение было действительно только на один год.

К этому времени у меня уже были хорошие друзья в Уэльсе – Мартин и Сюзен Сэндс. Мы познакомились с ними в Лондоне, в день, когда Мартин вышел на пенсию и они собирались незамедлительно отправиться в путешествие. Мы выпили по чашке чая в знаменитом магазине колониальных товаров «Barnum and Mason» на Пикадилли. Мартин в прошлом был военным моряком, капитаном корабля, а Сюзен – художником и графиком. После получасового знакомства они ушли, оставив нам свою машину и ключи от нее. Это был царский подарок, которым я был несколько огорошен. Ведь я никогда не управлял машиной с правым рулем, не знал Лондона и даже не имел карты города. Тем не менее мы каким-то чудом выбрались из города и две недели путешествовали по стране. Эта история была характерна для Сэндов. Они всегда приходили на помощь в трудные минуты. С тех пор мы стали хорошими друзьями. Сэнды жили в Уэльсе, в районе старинного города Пембрук, откуда пошла династия Тюдоров. Мы часто навещали впоследствии их сельский дом.

Получив приглашение в Свонзи, я купил машину, старую черную «Ауди-100». Никто не знал, сколько тысяч миль она прошла. Владелец не давал мне гарантий, что она будет работать. Но она двигалась. Наступил день, когда мы расстались с женой. Она поехала в аэропорт, чтобы вернуться в Москву, а я направился по шоссе М-4 в Свонзи. Дорога была замечательной, но после Кардиффа началась жуткая гроза, видимость снизилась до 20 метров. Это был кромешный ад. Не помню, как я добрался до города.

Мне сразу понравился Свонзи, университетский город, расположенный на юго-западной оконечности Уэльса. Английское слово «Swansea» звучит как знакомое русскому уху «Лебединое озеро», но на самом деле не имеет ничего общего ни с лебедями, ни с озером, ни с балетом. Скорее всего, это название происходит от норманнского «Swain’s eye» (глаза Свайна), превратившегося впоследствии в «Свонзи».

В начале XX в. Свонзи был индустриальным городом. Из его порта уходили пароходы, груженые углем и металлом. На западной оконечности города, на живописном полуострове Мамблз жили богатые и очень богатые люди. Бедный и рабочий люд селился ближе к порту на узких улочках, взбирающихся круто в гору.

Теперь угольная промышленность исчезла. Свонзи превратился скорее в туристический город, куда приезжают на летний отдых. Но в нем есть университет и институт, куда я поступил. Город этот имеет свою историю. В центре его стоял старинный норманнский замок, но в него во время войны попали немецкие снаряды. В этом городе родился известный поэт Дилан Томас, о котором я расскажу позже. Институт находился на самой высокой точке города, стоящего на холме. Отсюда открывался вид на залив и полуостров Мамблз. Институт представлял собой викторианское здание из красного кирпича. Рядом с учебным корпусом было общежитие. Я получил кабинет с компьютером и вскоре приступил к своим обязанностям.

Мы рассчитывали, что Лена, моя жена, вскоре вернется ко мне. Но посольство не давало ей визу в течение полугода. Всё это время я вынужден был оставаться без семьи. Два обстоятельства помогли мне пережить одиночество. Во-первых, теннисный клуб, в котором я нашел друзей – Лена Роудена, Терри Литтл, Ричарда Шервуда. С ними мы регулярно сражались на теннисном корте, а потом пили пиво, разговаривали. Я очень обязан моим друзьям-теннисистам. Потом я отблагодарил их, привезя 20 человек в Москву, где их принимал теннисный клуб в Подмосковье. А во-вторых, мои друзья Сэнды жили неподалеку, в 60–70 милях. В конце недели я приезжал к ним и возвращался в Свонзи только в понедельник. Благодаря Сюзен я узнавал больше об английском искусстве, как классическом, так и современном.

Уэльс – это золотое место для английских художников. Многие из них бросали Лондон, чтобы жить на берегу моря и рисовать живописную природу края с его замками, скалами, морскими приливами и отливами. Здесь я познакомился с художником, носящим итальянское имя, – Артуром Джирарделли. Он получил художественное образование в Оксфорде и Лондоне, а затем перебрался в Пембрукшир. Купив брошенное здание школы, он превратил его в мастерскую и выставочную галерею «Золотой ястреб». Она находилась недалеко от танкового полигона, где упражнялись в стрельбе из пушек. Периодически домик вздрагивал от очередного залпа танковых пушек. Но зато кругом не было никаких поселений, только дюны, скалы и море.

Когда я познакомился с ним, он возглавлял группу художников, которая называлась «Группа 56 Уэльс». Члены этой группы регулярно выставлялись вместе, демонстрируя стиль и достижения валлийского искусства. Артур Джирарделли попросил меня написать каталог для этой выставки. Для этого надо было объехать около 20 мастерских, разбросанных в разных местах полуострова. Я охотно взялся за эту работу, она позволяла познакомиться с художниками персонально, а не по каталогам. Среди членов группы были незаурядные художники – Питер Прендергаст, Глен Джонс, Том Пайпер, Уильям Уилкинс, Девид Тинкер, Джозефин Кой. В результате я написал каталог, назвав его «Уэльсские образы и образ Уэльса». В этом каталоге я попытался объяснить особенности валлийской природы и валлийского искусства, употребив термин «Wеlshness» как аналог того, что определяется словом «Englishness». Выставка успешно прошла в художественной галерее Кардифа. Позднее, уже в Москве, я опубликовал статью об искусстве Уэльса, очевидно, первую статью на эту тему на русском языке (Искусство Уэльса сегодня // Творчество. 1994. Лето – осень).

После шести месяцев ожидания приехала моя жена, которой наконец выдали визу. Мы получили комнату с огромным балконом и чудесным видом на море. Нигде, даже в Венеции, я не видел таких красочных восходов и заходов на море. На этом балконе мы организовывали вечеринки с русским борщом, на которых приглашали наших друзей. Наша жизнь была наполнена встречами, посещениями музеев, выставок.

Большим открытием для нас было посещение деревни Хэй-он-Вай. Эта деревня представляет собой сеть букинистических магазинов. Здесь всё подчинено книге. Сюда приезжают туристы, чтобы днями рыться в книжных развалах и находить неожиданные издания. Это какой-то книжный Байрёйт, книжное царство, утопическая страна Гутенберга. Основал этот бизнес человек, который купил развалины норманнского замка и объявил деревню независимым королевством, благо она находится на границе Уэльса и Англии. Ничего подобного нет во всем мире. Я привез оттуда десяток замечательных книг.

Мы много путешествовали по берегам Уэльса. Однажды мы приехали в городок Манорбир, где высятся руины замка, основанного в VII в. Мы шли по тропинке, вьющейся над морем. Впереди нас шла женщина с собакой. Мы помогли ей перенести собаку через изгородь. Она спросила нас:

«Вы иностранцы? Откуда вы?»

«Мы русские…»

«Правда? Нам нужны здесь русские. А что вы здесь делаете?»

«Мы в гостях у наших друзей-художников».

«Да? Мой муж тоже немножко художник. Не хотите зайти к нам в гости?»

Так, совершенно случайно, мы познакомились с Филипом Саттоном, действительным членом Королевской Академии художеств. Даму с собакой звали Хэзер. Саттон рисовал большие пейзажи сочными, импрессионистичными красками. Он тоже бросил дом в Лондоне, чтобы жить на природе. Филип был поклонником Шекспира и рисовал много сюжетов на шекспировские темы. В разговоре выяснилось, что он считает лучшей постановкой Гамлета фильм Козинцева с Иннокентием Смоктуновским. И очень обрадовался, узнав, что Смоктуновский наш сосед по загородному дому и что мы дружим с ним.

С Филипом и Хэзер мы дружим до сих пор, часто у них бываем. У них была замечательная библиотека, которой я часто пользовался. Нас связывал с Филипом не только интерес к живописи, но и любовь к Шекспиру, которого он превосходно знал и часто иллюстрировал. Помню, как однажды мы смотрели постановку «Генриха V» под открытым небом, на развалинах старинного замка. Шел проливной дождь. Актеры и публика были совершенно мокрыми, струи воды стекали и с тех, и с других, но никто не покинул спектакля. Благо можно было согреваться во время антрактов красным вином.

Во время моей жизни в Свонзи я много раз посещал мемориальный центр поэта Дилана Томаса. Там существует экспозиция, рассказывающая о его жизни, там продаются его книги и книги о нем. Позже я обнаружил, что чуть ли не каждый день проходил мимо дома, где он родился и провел свое детство.

Сознаюсь, поначалу я мало знал о жизни и творчестве Дилана Томаса. Но со временем я узнал о нем больше и стал его поклонником. Теперь я с уверенностью могу сказать, что Дилан Томас – выдающийся валлийский поэт. Своей поэзией он возвел маленький Уэльс в ранг мировой поэтической державы. Конечно, Дилан Томас писал на английском языке, но в своей поэзии он отразил многие образы валлийской народной мифологии, народные предания, традиции, образы и национальные характеры. Поэтому, немотря на то что поэт много работал в Англии – в Лондоне, а затем в США, где получил широкую известность как поэт и драматург, он является прежде всего национальным поэтом.

Дилан Томас сложно относился к городу, в котором он родился. Ему принадлежит парадоксальная, но довольно меткая метафора, адресованная ему, – «безобразно-милый город» (ugly-lovely town). Действительно, в этом городе, как в прошлом, так и сейчас, сочетаются красота и убожество, живописное и прозаически-банальное. Город расположен на живописных холмах, откуда открывается прекрасный вид на залив. Но с другой стороны, этот город – средоточие нищеты и убогости. Когда-то в нем жили шахтеры, но шахты закрылись и в городе поселились нищета и безработица. В убогих кварталах, контрастирующих с величавыми пейзажами, ютятся безработные, эмигранты, бедняки. Отсюда – скука, насилие, воровство, мещанство.

Должен сказать, что всё это я почувствовал на себе. Именно в Свонзи с охраняемой университетской стоянки у меня угнали машину. Ее нашли в сильно изуродованном виде на следующий день. А всё потому, что на машине были лондонские номера.

Эти контрасты, очевидно, имел в виду Дилан Томас, когда называл этот город «безобразно-милым». Он не мог не признать Свонзи «милым» городом, ведь здесь прошли его годы юности, воспоминания детства и юности остались в его творчестве на всю жизнь.

Дилан Томас родился 27 октября 1914 г. в Свонзи на улице Комдонкин-драйв, 5. Из окна дома открывался живописный вид на залив, а напротив начинался небольшой городской парк, в котором Дилан впервые почувствовал потребность писать стихи. В этом доме он провел 20 лет своей жизни и написал три четверти своих произведений. Я в течение года проходил через этот парк, мимо дома Дилана Томаса.

Его отец Дэвид Томас окончил университетский колледж в Аберсвиче и был преподавателем английского языка и литературы. Он читал сыну пьесы Шекспира. Поэтому еще в детстве Дилан проявлял интерес к литературе. В 1925 г. он поступает в грамматическую школу, но, не окончив ее, в 1931 г. становится репортером вечерней местной газеты. Работа в газете послужила трамплином для его переезда в Лондон, где он быстро становится одним из ведущих поэтов молодого поколения. Одним из первых опубликованных им поэтических произведений была поэма «И смерть не будет властна». Можно удивляться зрелости девятнадцатилетнего поэта, который размышляет о смерти как истинный философ-стоик:

И смерть не будет властна,И мертвые и голые, те люди в одно сольютсяС человеком в ветре и в западной луне;Когда их кости обглоданы и чисты будут и превратятся в прах,И на локтях у них и на ногах зажгутся звезды;И хотя они безумны, рассудок возвратится к ним,Хотя уйдут они под воду, затем поднимутся вспять,Хотя влюбленные друг друга потеряют, любовь останется;И смерть не будет властна.(Пер. Ю. Комова)

Молодой поэт публикует один за другим несколько поэтических сборников: «18 поэм» (1934), «24 поэмы» (1936), «Карта любви» (1939). Несколько сборников его поэзии появляется и в США. В течение одного десятилетия Томас становится известным поэтом как в Европе, так и в США.

Переезжая в Лондон, Дилан Томас не теряет связи с Уэльсом. Фактически он живет между Лондоном и Уэльсом. В 1937 г. Дилан женится на Кэтлин Мак-Намара, и молодожены находят пристанище в небольшой рыбачьей деревушке Ларн в районе Кармартена, и эта деревушка надолго становится предметом его поэтических и прозаических изображений. Именно она является прототипом Лареггиба, города, который изображается в пьесе «Под сенью Молочного леса». Дилан покидает Ларн только в 1943 г., когда получает работу на лондонском радио. В Лондоне он много работает для кинематографа, готовя сценарии документальных фильмов. В 1949 г. он возвращается в Уэльс и живет последние четыре года своей жизни в Ларне, в доме на высоком берегу у океана – «Ботхаузе». Рядом с домом Дилан строит маленький деревянный сарай, в котором он, глядя из окна на море, пишет свои стихи.

В послевоенные годы Дилан Томас совершает три поездки в США – в 1950, 1952 и 1953 гг. Эти поездки стимулировали его творчество. Он много ездил по стране, выступал с лекциями в Колумбийском университете Нью-Йорка, в университетах Флориды, Чикаго, Сан-Франциско. Здесь он встречался со своими коллегами по перу – Уистеном Оденом, Кристофером Ишервудом, Джоном Давенпортом. Американской публике нравился темпераментный валлийский поэт, который перед лекцией говорил о себе: «Я – валлиец, пьяница и любитель человечества, в особенности его женской половины». В США Дилан Томас много работал и много зарабатывал – ведь у себя на родине он постоянно нуждался в деньгах.

Но Америка во многом была ответственна за раннюю гибель поэта. Здесь Дилан чувствовал необходимость играть роль преуспевающего поэта, которому во всем сопутствует успех и которому море по колено. Он неумеренно пил, стремясь установить рекорд по количеству виски, выпиваемого зараз. Неумеренная работа вкупе с неумеренной выпивкой привели к трагедии. Ему делали уколы кортизола, и врач предупреждал, что при этих уколах нельзя принимать алкоголь. Но Дилан продолжал пить, хотя комбинация кортизола и алкоголя действовала разрушительно на организм. В результате он впал в кому и умер в больнице, не приходя в сознание, 9 ноября 1953 г. Его похоронили в Ларне на кладбище Св. Мартина.

Смерть наступила через несколько дней после того, как ему исполнилось 39 лет. Незадолго до этого он завершил работу над пьесой для радио «Под сенью Молочного леса», которая прозвучала в эфире уже после его неожиданной смерти.

Эта радиопьеса представляет картину жизни маленького приморского городка в Уэльсе в течение 24 часов. За это время не происходит ничего существенного, все персонажи, а их более двадцати, заняты своей повседневной жизнью: торгуют, рыбачат, судачат, гадают, мечтают, сочиняют стихи, пьют пиво, любят или ненавидят друг друга. Фактически это микрокосм вселенной, в ней обитают разные люди, как бедные, так и богатые, живые и мертвые, юные и старые, умные и глупые, ленивые и одержимые какой-нибудь идеей, эксцентричные и обыденные, поэты и лавочники. Но все в целом они составляют гармоническое целое, одержимое жаждой жизни, проникнутое витальной энергией, выражающее дух нации, ее достоинства и недостатки, пороки и добродетели.

Можно с полным правом сказать, что эта пьеса – вершина творчества Дилана Томаса. Она необычна по жанру. Ее действие происходит в маленьком городке в Уэльсе в течение одного дня, начиная с середины ночи до середины следующей ночи. Название городка вымышленное – «Лареггиб» (Llareggub). Если прочитать его задом наперед, то получится английское слово «Bugger all», что означает «еретики все» (англ. bugger происходит от слова bulgarus – еретик, содомит).

Проза пьесы поэтична, в ней чувствуется определенный ритм, поэтические ассоциации, а иногда прямые цитаты из Шекспира, Чосера, Германа Мелвилла, Джеймса Джойса, Ли Мастерс и популярных детских стихотворений, она насыщена пышными гирляндами образов, сравнений, метафор, аллитераций. Поэтических вставок в драматический текст сравнительно немного, их около десяти, но они прекрасно иллюстрируют характер персонажей и смысл драматических коллизий. Поэтому поэзия легко переходит в прозу, а проза читается как поэтическое произведение, имеющее ярко выраженное музыкальное звучание. Поэтому всё это произведение в целом чрезвычайно поэтично, оно может быть названо стихотворением в прозе.

Но, пожалуй, главная особенность текста «Под сенью Молочного леса» – его нескончаемый юмор. Он пронизывает всю пьесу. Иногда этот юмор перерастает в сатиру, в гротескные образы и карикатуру: Орган Морган превращается в пеликана, заглатывающего рыбу, перед читателем предстает портрет женщины с бюстом в обеденный стол, покрытый скатертью, эротические мечты Госсамер Байнон рождают образ маленького человечка с пушистым хвостом. Но в целом юмор, царящий в пьесе, создает атмосферу языческого обожествления природы, оптимистического приятия жизни и любви к человеку, несмотря на все его недостатки. Все персонажи пьесы разные по характеры – добрые и злые, открытые и лицемерные. Но они не разделяются по принципу греховных и добродетельных. «Мы не ангелы, но мы и не бесы», – говорит в своей поэтической молитве к Богу преподобный Эли Дженкинс. И он просит у Бога снисхождения, в конце концов, должно же быть у Создателя чувство юмора, позволяющее снисходительно относиться к своим творениям.

Это юмористическое, но не лишенное трагического, восприятие жизни прекрасно передает фраза проститутки Полли Гартер: «О, разве жизнь не ужасна, слава тебе господи».

«Под сенью Молочного леса» была поставлена только после смерти Дилана Томаса на радио в январе 1954 г. Впоследствии она была записана на кассету в исполнении известного актера Ричарда Бартона, который мастерски читает, сохраняя валлийский акцент Дилана Томаса.

Для русского читателя это произведение может ассоциироваться с творчеством Марка Шагала, у которого, так же как и у Дилана Томаса, превалируют фантазия, юмор, образы народного быта, ставшие символами религии и великой философии жизни. Я попросил английского профессора Арфона Риза, знающего русский язык, посмотреть мой перевод перед печатью. Он сделал ряд замечаний, но перевод похвалил.

«Я прочел Ваш перевод “Под сенью Молочного леса” с большим интересом. Мне кажется, Вы верно ухватили дух этой поэмы и ее юмор. Мне нравится Ваше сравнение Дилана Томаса с Марком Шагалом, у них общие мечты об утраченном детстве. Я думаю также, что чувство юмора и любовь к экстравагантным характерам роднит эту поэму с “Амаркордом” Феллини. Замечательно, что теперь это произведение будет доступно для русской публики. Между русскими и валлийцами есть много общего, в частности любовь к абсурду и неприятие претенциозности. Хотелось бы увидеть эту поэму в печатном виде».

Я издал ее в петергбургском издательстве «Эйдос» в 2009 г., правда, мизерным тиражом. Хотелось бы увидеть или услышать «Под сенью Молочного леса» на русском языке, на подмостках русского театра.

Память о Дилане Томасе в Уэльсе жива, его стихотворения здесь постоянно переиздаются, а драматические произведения ставятся в театре его имени. В городе Свонзи существует культурный центр Дилана Томаса и общество его памяти, которое издает книги и документы о его жизни и творчестве.

Современная английская поэзия: опыт перевода

Современная английская поэзия богата и разнообразна. Можно назвать десятки имен поэтов, которые популярны и широко читаются и в Англии, и за рубежом. Многие из них, как У. Б. Йейтс или У. Оден, хорошо переведены на русский язык. Но некоторые совершенно еще неизвестны и нуждаются в новых переводах.

Совершенно неожиданно для себя я стал заниматься переводом английской поэзии. Всё началось с тенниса. Я подготавливал литературную антологию тенниса, в которой планировал представить то, как теннис интерпретировался в художественной литературе и поэзии. Для этой антологии я обнаружил замечательные тексты. Но беда была в том, что переводы этих текстов не существовали или же они были устаревшими и негодными. Например, в русских переводах Шекспира, который несколько раз обращался к теннису, переводчик вводит вместо тенниса более понятную для русского читателя лапту. К сожалению, никто не хотел переводить эти тексты. Пришлось это делать самому, переводить на русский язык и поэзию барокко XVII–XVIII вв., которая богата на теннисные аллегории, и современных английских поэтов, тоже пишущих о теннисе. Более того, пришлось самому переводить с русского на английский Мандельштама и Набокова. Не думаю, что это совершенные переводы, но другого выхода у меня не было, и пришлось заниматься переводами самому не по призванию, а скорее по необходимости.

Но, очевидно, первый поэтический опыт придал мне смелости. Да и появился интерес к самому процессу перевода. В общем, когда я познакомился с существующими переводами Уистена Одена, я был поражен безграмотностью некоторых профессиональных переводчиков, отсутствием у них уважения к тексту. Конечно, перевод не должен быть простой калькой. Это банальная истина. Но это не означает, что английский текст должен служить поводом для фантазии переводчика, для его собственных ассоциаций. К сожалению, именно так переводили у нас Одена. Всё это заставило меня взять в руки английские издания Одена и самому заняться переводом. В результате получилась моя собственная подборка и перевод этого поэта, который вышел в формате билингвы под названием «Лабиринт» в издательстве «Литературный сад» (2003). Из всех английских поэтов Оден был самым радикальным, самым сатиричным, борцом со всяческого рода тиранией, как духовной, так и политической. В этом смысле показательна его «Эпитафия тирану»:

Совершенство – вот то, к чему стремился он,Стихи, что сочинял, понять мог даже идиот.Он знал людские страсти как свою ладонь.Его заботой главной были армия и флот.Когда смеялся он, сенаторы от хохота потели,Когда кричал – младенцы умирали в колыбели.

Характерно, что эта эпитафия высечена на здании английского посольства в Москве, очевидно как заклинание против тирании.

Оден довольно известен отечественной публике, его поэзия и литературно-критические статьи неоднократно издавались на русском языке. К сожалению, мало кто знает книгу Одена «Академические граффити» – серию сатирических четверостиший на великих людей прошлого, которые сопровождаются карикатурами Филиппо Санджаста. В этой книге замечательные зарисовки на Сократа, Фому Аквинского, Эразма, Канта, Гёте, Ницше, Уайльда и т. д. Остроумно он отозвался о философах Оксфорда и Кембриджа: